Мгновения жизни

Звук закрывшейся двери Эйлин не расслышала. Она вообще пребывала в странном состоянии, когда слезы сами катились из глаз, а мысли будто продирались сквозь вату. Стоило Тобиасу уйти из кухни, как гнев отступил, и она, осознав, что именно сейчас сказала, безвольно опустилась на табуретку и заплакала от обиды. Эйлин было обидно за это утро, за себя и безумно стыдно за свои слова и за то, что Северус, неверно истолковавший ее слезы, всячески ругал отца, гладя ее по волосам. − Ну и что, что он завидует. А мы лучше, мы волшебники, мам, он просто не понимает нас! Он не видит, как здорово, когда дым над твоим котлом становится фиолетовым и крутится спиральками. Он этого не понимает, ему лишь бы уколы и таблетки, ты же сама говорила. Ну, подумаешь, маггл… − Хватит! — сквозь слезы вскрикнула Эйлин, закрывая сыну рот ладонью. − Чтобы я больше не слышала, как ты говоришь гадости про своего отца! Он. Твой. Отец! Он работает, чтобы ты мог жить не так, как Бэнксы, что просят милостыню у церкви. Понимаешь ты это? И он не глупый! Тобиас! Не глядя на удивленного и онемевшего от такой отповеди Северуса, она вскочила с табуретки и бросилась наверх, сгорая от стыда и полная решимости извиниться за неосторожную фразу, но, войдя в спальню, застыла как вкопанная. Вещи Тобиаса, большей частью скомканные, лежали у дверей шкафа, было заметно, что многих из них не хватает. Беглый осмотр комнаты подтвердил исчезновение чемодана, а когда Эйлин обнаружила разбитую рамку, страх от внезапного ухода мужа снова сменился гневом. − Ну и иди! − крикнула она, со всей силы захлопывая дверцы шкафа и от избытка чувств ударяя по нему ладонью. — Сами справимся! Стирая слезы, она бережно подняла разбитую рамку, вынула фото и, погладив рукавом, словно самое большое сокровище, положила в книгу, лежащую возле кровати и, сев, обняла подушку и заплакала навзрыд. − Мам? Мамочка, — раздалось над ее ухом, и Северус, неловко забравшись рядом с ней, обнял и снова принялся гладить по волосам. — Папа больше не придет, да? − Не знаю, − дрожащим голосом ответила она, свободной рукой обнимая его в ответ. − Даже если и так, − ответил Северус, тоже плача, − то я буду твоим защитником. Я же мужчина и уже взрослый. Эйлин только горестно усмехнулась, не найдя, что можно сказать в такой ситуации. Себя она сейчас взрослой совсем не считала и потому, улегшись поудобнее и уткнувшись в макушку сына, она вскоре задремала.

***

− То есть ты, как баба истеричная, собрал вещи и пришел жить сюда? Здесь тебе, что, гостиница, а, Снейп? Грегори Макномара, красный под стать галстуку, небрежно свисающему с полноватой шеи, не считал нужным скрывать своих эмоций. Он ходил вокруг Тобиаса, сжавшегося сейчас на стуле перед его столом и явно чувствовавшего себя очень неловко. Грегори промокнул потный лоб платком и снова грозно посмотрел на него. «Ну вот вроде умный парень, а такая ерунда дома, и всё, сразу с чемоданом на выход! Тьфу, позорище. Я ж тебя с малых лет знаю, с отцом твоим в преферанс играл, а ты тут сопли развел, тоже мне, надежда хирургии!» — он фыркнул и, хлопнувшись в свое кресло, достал из ящика стола флягу и стакан, щедро плеснул туда янтарную жидкость и протянул Тобиасу. Тот только поморщился и отвернулся. − О да, а теперь ты у нас принципиальный и ответственный. Ни грамма алкоголя и эмоции в себе, да? Макномара опрокинул стакан в себя и тут же наполнил его заново. − Ну, положим, будешь ты тут жить в своей подсобке, колдовать себе втихую и радоваться жизни. А сын твой и жена, что, на паперть пойдут? − Я буду пересылать им деньги, они оба ясно дали понять, что их тяготит мое общество. Я же глупый маггл! — сказал Тобиас, напряженно глядя в окно. − Ты и для меня сейчас глупый маггл. Был, есть и будешь. Чего на правду-то обижаться? — уже более спокойно ответил Грегори. − Ты вот скажи мне, вот есть ты, уже заканчивающий аспирантуру молодой человек. И есть Лесси Гослинг, девушка, отсидевшая несколько месяцев на ускоренных курсах медсестер. Вы работаете в одной больнице, и ты ее, кстати, видел. Так вот, Тобиас, кто из вас двоих имеет отношение к медицине, а кто погулять пришел? Как считаешь? − Я, конечно! Я в этом с детства варюсь, я вместо сказок анатомию слушал, а она три месяца… − начал он и внезапно замолчал, заметив, как смотрит на него наставник. — Имеете в виду, что я в глазах Эйлин выгляжу как эта Гослинг? Макномара отсалютовал ему стаканом и откинулся в кресле. − Да, и всегда будешь выглядеть, потому что сколько ты не прочти книг, сколько не изучи заклинаний, но ты в этом не рос. Для тебя магия — это просто мышца, которую надо развить, способность, удобный навык, типа скорочтения. А вот мы в этом выросли, мы варились в этом котле из мантий и домовых эльфов. Мы плыли на самоходных лодках в Хогвартс, и Эйлин, в отличие от меня, там даже училась, − он печально улыбнулся, пригубив коньяк прямо из фляги. − И потому ты — маггл. Смирись и живи дальше. Колдуй. Учись. — Грегори пожал плечами и развел руки, показывая, что все сказал. − Я идиот, да? − сказал Тобиас, морщась и потирая виски. − Как я теперь вернусь туда, после всего? Она же не пустит. Гордая… − Пустит, конечно, не вы первые. Гордые оба, эмоциональные. А вот при сыне ссориться мерзко, и хуже всего то, что он видел, как вы оскорбляли друг друга. Как считаешь, при исходных данных он сейчас чью сторону примет? − Ее, конечно, − горько сказал Тобиас, − она права. Я правда все время тут. А если не тут, то на фабрике или что-то чиню по дому. Он был маленький будто вчера, ему нужно-то было просто подержать мой палец! − А теперь ему нужен вменяемый взрослый отец, а не истеричный подросток, − Макномара еще сильнее ослабил галстук и кашлянул, − ты его пример. Неосознанный пример. То, что ты ему показываешь, таким он и станет. − Я показываю, что люблю его мать! — вскрикнул Тобиас, вскакивая с кресла и открывая окно. — Я показываю, что нужно чтить закон и не связываться с бандами! − И делаешь все это прямо-таки профессионально! − рассмеялся Грегори. − И вот, положа руку на сердце, твоя идея с полицией полное дерьмо. Жена твоя все правильно говорила, у нее-то небось нет этого гипертрофированного чувства справедливости. Тобиас только скривился и, прислонившись к стене, стукнулся о нее головой, желая всей душой, чтобы происходящее было сном. − В общем, так, − голос Макномары стал серьезным, − оставайся пока тут, но с одним условием. В течение месяца ты должен заново влюбить в себя свою жену. Про сына не говорю, в детях я не спец. Не влюбишь — ищи новый дом и работу, я свиньям не помогаю и с ними не работаю. А теперь пошел отсюда, у меня еще без тебя работы гора! Последняя фраза знающего своего наставника Тобиаса застала уже в дверях. По пути до подвала он думал об этом непростом разговоре и все больше соглашался, что повел себя глупо и недостойно. «Помириться с Эйлин, − думал он, понимая, что сам по-прежнему любит ее и сына, а страх их потерять заставляет сердце сжиматься, − может оказаться не самым сложным. Сложнее простить себя за этот балаган!» Он с досадой поставил чемодан в самый темный угол подвала, словно наказывая его за произошедшее, и с грустью посмотрел на свой стол, где в рамке стояла копия того фото, что несколько часов назад он запустил в стену. − Я обязательно все исправлю, клянусь тебе. И все станет как раньше и даже лучше, — он провел пальцем по лицам жены и сына и, вздохнув, подтянул к себе самую сложную историю болезни самого сложного пациента. «А для начала, − решил он, − нужно научиться оставлять работу на работе, а хамов ставить на свое место. Держись, Смит, сегодня у твоего врача очень плохой день».

***

Эйлин проснулась ближе к вечеру, голодная, с красными опухшими глазами, и, оглянувшись вокруг, она живо вспомнила всё, что случилось утром и почувствовала, как душевная боль возвращается с новой силой. «Вот, − думала она, в молчании складывая вещи обратно в шкаф и собирая осколки, − вот ты осталась одна по собственной же дурости. Молодец, нечего сказать! Просто умница. Еще и Сева против отца настроила! Дурында!» Ругая себя, она снова расплакалась, на этот раз уже не зная, от чего больше — от обиды или жалости к себе, но, умывшись холодной водой, постаралась взять себя в руки. − Нет, я не буду сдаваться. Все ссорятся и мирятся потом. Мы справимся, − сказала она своему отражению, стараясь особо не акцентировать внимание на своей внешности. Не акцентировать не получалось. Почему-то именно сейчас, словно и без того страданий мало, Эйлин смотрела на себя будто впервые. Длинные волосы, небрежно собранные портняжной белой резинкой, даже отдаленно не напоминали прическу. Глаза, опухшие от слез, выглядели двумя щелочками на фоне такого же опухшего носа. Картину завершало просторное коричневое платье с поблекшим этническим рисунком и в некоторых местах оторванных бусинах. − Красавица просто, − критично пробормотала Эйлин и вдруг расхохоталась в голос, вспомнив, как в период, когда только повстречала Тобиаса, едва ли не пела свой сестре Медее о том, что хорошая жена всегда будет при хорошем платье и прическе. «Неудивительно, что нашу семью считают странной, с такой-то женой, − все еще внутренне смеясь, думала Эйлин, − представляю, приходит Тоб с работы, а тут я такая красивая его встречаю, в этом!» Она рывком сняла с себя платье и, бросив его под ванну с мыслями о том, что такой половой тряпке там самое место, прошла в комнату, где, предварительно закрыв дверь, полностью разделась и посмотрела на себя в зеркало. Увиденное ее обрадовало. Талия была на месте, живот, хоть и слишком худой, по ее мнению, тоже был вполне ничего, а вот грудь немного удручала. «Ну, на то я и зельевар, сварю регенерирующий бальзам, и всё вернется», − решила она, снова одеваясь и чувствуя себя немного лучше. «А вот одежда никуда не годится, ни моя, ни Тоба, − с досадой решила она, перебирая вешалки. — Медея бы меня засмеяла, если бы увидела такое обилие балахонов. Меня же не отличить от хиппи! А его вещи совсем истрепались». Она срывала с вешалок платья, расшитые этническими рисунками, и бросала их на пол, получая едва ли не физическое удовлетворение, а затем, схватив из комода ножницы и собрав волосы в хвост, наклонила голову и остригла ровно половину длины. Заливаясь смехом вперемешку со слезами, Эйлин смотрела на лежащие в руке пряди и отчего-то была искренне уверена, что вместе с ними она отстригла все плохое, что было в их жизни. Отбросив волосы на пол, она собрала их вместе с ворохом одежды и, как восемь лет назад, надев на себя свои брюки и свитер Тобиаса, отнесла все на задний двор и подожгла в мусорном ящике. − Вот так бывает, Спик, − сказала она, наблюдая за языками пламени, в которых исчезали необъятные балахоны и старые костюмы мужа, − ты там спишь и не знаешь, что у нас творится. А, может, наблюдаешь за нами в небесный телевизор? Она вопросительно посмотрела на прикрытый свежим снегом холмик с торчащими стеблями дикой мяты. − Ты сказала «Спик»? — раздался удивленный голос Северуса, а затем и он сам появился в дверном проеме, одетый, как ни странно, в куртку Тобиаса. Старая и тяжелая, она волочилась за ним, как мантия, но Северус, похоже, не обращал на это внимания. — Спик вернулся? Укол совести заставил Эйлин опустить глаза. В тот злополучный вечер они так и не смогли признаться и объяснить ребенку, что эльф умер, и потому просто сказали, что он вернулся служить родителям Эйлин. Впрочем, они не жалели о своем решении, наблюдая, как скучает Северус, и размышляя о том, как бы он был разбит, если бы узнал о смерти друга. − Лучше далеко, но живой, − рассудила тогда Эйлин, − чем близко и мертвый. − Нет, милый, − сказала она, все также пряча глаза, − я просто его вспомнила. Не думаю, что он вернется. Северус только вздохнул, думая о том, что помощь эльфа сейчас пришлась бы очень кстати. Проснувшись задолго до мамы и перекусив конфетами, он попытался отчистить пригоревшую от омлета сковороду, но потерпел полное фиаско и тогда решил сварить макароны с тушенкой. Что и в какой момент пошло не так, Северус так и не смог понять, но все, чем он сейчас мог порадовать маму, было похоже на странный круглый мозг. − Что это? — словно прочитав его мысли, сказала Эйлин, входя в дом и с удивлением глядя на блюдо. − Макароны, − вздохнув, ответил Северус, − я делал, как написано, а они вот… Он пожал плечами и ткнул пальцем в массу, показывая, насколько блюдо однородно. − Разварились, − резюмировала Эйлин. — В следующий раз промой и обжарь, а не оставляй так в кастрюле. Да и консервы надо было класть как раз в конце. Но, раз уж ничего нет, сойдет и такое блюдо. Назовем это макаронно-мясной пирог? Северус важно кивнул, соглашаясь, и, даже немного воспрянув духом, уже пошел за тарелкой, когда заметил в окне белоснежную сову. С веселым криком он впустил птицу и, отвязав от лапки простой белый конверт, протянул матери. − Это из Хогвартса, да? — спросил он с горящими от нетерпения глазами и немного сник, видя, как Эйлин отрицательно качнула головой. − Не знаю, − сказала она, повертев письмо в руках, и, набрав в грудь побольше воздуха, разорвала конверт.