Сыны Всевышнего

      Темно. Только слабые очертания окна выступают на фоне вязкой, бархатной черноты. И душно до невозможности. Радзинский всё ворочается и вздыхает на диване в гостиной. Двери настежь открыты. В соседней комнате смутно белеет аверинская постель и оттуда не доносится ни шороха, ни звука.       — Коль, ты спишь?       — Нет, конечно. Ты же каждые три минуты меня дёргаешь.       — Ну, извини.       — А если не извиню, то что?       — Не знаю даже. Такого ещё не случалось… Сначала, наверное, не поверю.       — И правильно не поверишь. Ну, говори уже, что там опять тебя торкнуло.       — Коль, ты только не смейся!       — С чего это мне вдруг смеяться?       — Да ты же всегда насмехаешься!       — Тебя послушать, так я просто закоренелый циник какой-то!..       — Циник не циник, но безобидным мальчиком-зайчиком тебя могут считать только дураки.       — Спорить не стану… Кеш, ты опять одеяло на пол сбросил?! — Аверин с возмущённым возгласом приподнимается на локте.       — Оно само!.. — Радзинский пытается изобразить благородное негодование, но быстро сдаётся. — Ну, хорошо! Скажем так — я не стал ему препятствовать. Жарко мне!       — Так открой окно пошире!       — Чтобы ты утром с соплями проснулся? Благодарю покорно!       — Опять я виноват?       — Что значит — опять? Можно подумать я только и делаю, что претензии тебе предъявляю!       — Ладно, — обречённо вздыхает Аверин. — Иди сюда. Подушку только захвати. По пути можешь открыть все окна в квартире. С тобой я точно не замерзну — ты же как печка!.. — и он с тяжким вздохом падает обратно на подушку.       Радзинский бодро стучит в темноте рамами, отдёргивает плотные шторы. В комнате сразу ощущается лёгкое движение прохладного свежего воздуха. Прошлёпав босыми пятками в спальню, Радзинский роняет на постель свою подушку и довольный плюхается на спину рядом с Авериным. Удобно устроившись у него на плече и до подбородка укутавшись одеялом, Николай Николаевич ещё раз вздыхает, закрывает глаза и намеревается уснуть.       — Коль, — виновато шепчет Радзинский.       — Ну что ещё? — недовольно бормочет Аверин, не открывая глаз.       — Коль, пообещай, что не умрёшь раньше меня.       Аверин подскакивает и с изумлением всматривается в блестящие в полумраке глаза Радзинского.       — Кеш, ты спятил? Тебя в той комнате галлюциногенный комар укусил? Или ты по ночам всегда бредишь — я просто не замечал?       — Ты обещал не смеяться… — бархатистым баском упрекает Радзинский.       — Я разве смеюсь? Я в шоке!       — Ты не смеёшься — ты издеваешься. Это одно и то же.       Аверин, опираясь на руки, нависает над ним.       — Это от меня не зависит. Как я могу тебе обещать?       — А ты попроси.       — А сам чего не попросишь?       — Уже попросил.       — Ясно. — Аверин ложится обратно, снова устраиваясь на широкой груди Радзинского. — Обещаю попросить, — бормочет он.       — Смотри, не забудь!       — Забудешь такое — как же! — бурчит Николай Николаевич себе под нос. — А позже можно? — ворчливо спрашивает он через некоторое время.       — Нет, Коля, я за тебя волноваться буду! — обиженно восклицает Радзинский.       — Так ты, значит, хочешь, как в сказке: «Жили они долго и счастливо и умерли в один день»?! — Аверин слегка приподнимает голову и тут же роняет её обратно. — Можно тогда одновременно высвободить сознание — и в Нирвану! Как тебе такой вариант?       — Это слишком на самоубийство смахивает. И потом — не хочу я в Нирвану! Что я там забыл? Там тоска, наверное…       — Правильно. И Аделаида…       Радзинский начинает сотрясаться от беззвучного смеха. Аверин терпит какое-то время, потом тычет его кулаком под рёбра:       — Перестань. У меня от такой качки начнётся морская болезнь!       — Всё-всё! — заверяет Радзинский, вытирая выступившие от смеха слёзы. Он крепко обхватывает Аверина обеими руками, и закрывает глаза, честно намереваясь уснуть. Но через некоторое время снова раздаётся его сонный голос, — Коль, прекрати моргать. Твои ресницы мне шею щекочут.       — А? Хм… Я тут прикидываю: ты лет тридцать протянешь ещё — до девяноста? — задумчиво откликается Николай Николаевич.       — Ты собираешься ещё и сроки конкретизировать? — поражается Радзинский, сразу распахивая глаза. — По-моему, это хамство!       — А день смерти себе выторговывать — не хамство?       — Нет. У любого человека может быть своя маленькая слабость.       — Это я, что ли, твоя маленькая слабость? — подозрительно уточняет Аверин.       — Ты моё сокровище! — Радзинский целует Николая Николаевича в макушку. — И в архив с утра ты, а не я собирался. Можешь быть уверен — я не стану тебя будить — у меня рука не поднимется…       — И кто ты после этого?!       — Как — кто? Великий и Ужасный Доктор кукольных наук Карабас Барабасович… — фамилию сам придумай. Мне лень.       — По-моему светает уже, а я тут буду всякие глупости придумывать! — обиженно замечает Аверин. — И только попробуй — не разбуди!..       — Надуешься, и целый день будешь делать вид, что меня нет? — вкрадчиво интересуется Радзинский.       — Викентий! Я сейчас кусаться начну! — строго одёргивает его Николай Николаевич. — Быстро: закрыл глаза и уснул!       — Слушаю и повинуюсь, мой господин…       — Не ёрничай!       — А дышать можно?       — Можно. Но только дышать!       — Лейл менуха.       — Да спи уже! — стонет Аверин.       В комнате, и правда, заметно светлеет. Уже отчётливо видны очертания мебели и роскошные волосы Радзинского, разметавшиеся по подушке. Он спит, крепко, как любимого плюшевого мишку, прижимая к себе Аверина. Николай Николаевич в полусне делает слабую попытку повернуться на другой бок, но суровая рука Викентия Сигизмундовича мощно фиксирует его на месте: не вздохнуть, ни шевельнуться. Николай Николаевич, смирившись, утыкается в него носом и отключается. Освободиться из собственнических объятий Радзинского у него не получится до самого утра — подтверждено экспериментальным путём…