Сыны Всевышнего

      — Коль, я даже не знаю, как тебе сказать… — Радзинский поставил раскрытый зонтик у двери и принялся не спеша расшнуровывать ботинки.       Николай Николаевич показался в дверях кухни, вытирая руки полотенцем.       — Да говори уже, — усмехнулся он. Настроение у Николая Николаевича, судя по всему, было прекрасное.       Радзинский тем временем разулся и направился в ванную — умыться с дороги.       — Ты с Гошей встречался? — пытаясь перекричать шум льющейся воды, спросил Николай Николаевич. В ответ ему раздалось приглушённое полотенцем «ага». — Что же он тебе такого сообщил — волнительного? — широко улыбнулся Аверин, глядя, как вышедший из ванной Радзинский, пытаясь причесаться, ожесточённо дёргает вниз застрявший в его густых волосах гребень. — Дай, лучше я… — Усадив друга в кухне на стул, Николай Николаевич уверенно разобрал спутавшиеся пряди и любовно расчесал их — волосок к волоску. — Мне нравится, как они у тебя вьются в такую погоду, — мечтательно произнёс он, нежно проводя рукой но седой шевелюре. И со смехом добавил, — Хочешь, я тебе косичку заплету? Или две?       — Но-но, без глупостей! — аккуратно отбирая у Аверина расчёску, предупредил его Викентий Сигизмундович. Он повернулся и как-то сочувственно посмотрел на товарища. — Сядь. — Радзинский кивнул на второй стул.       Николай Николаевич сразу напрягся и улыбаться перестал.       — Что случилось? — сухо спросил он.       Видя, что садиться Аверин не собирается, Викентий Сигизмундович поднялся сам и успокаивающе взял его за плечи.       — Гоша сказал мне, — безотрывно глядя другу в глаза, спокойно произнёс он, — что Кир и Шойфет уже больше месяца постигают под рудневским руководством секреты чёрной магии. Они заключили договор, что Руднев берёт в ученики своего драгоценного Ромочку только вместе с нашим Кирюхой. А тот в качестве ответной любезности закрывает всю связанную с этим информацию.       В лице Аверина, пока Радзинский всё это говорил, не дрогнул ни один мускул, но, дослушав, он сразу опустил голову и сделал решительное движение уйти. Викентий Сигизмундович не позволил: быстренько перехватил его, крепко прижал к груди и принялся размеренно гладить по голове.       — Ну что ты, Никуся, — ласково бормотал он при этом. — Мы же оба знаем, зачем он это делает. Горячая любовь к ближнему, жгучее стремление к самопожертвованию… Помнишь, мы об этом уже говорили? Могло быть гораздо хуже, поверь мне. А пока ничего плохого ещё и не случилось. Он же от тебя не отрекался! И мы теперь знаем… А раз знаем, значит — присмотрим. Не переживай. — Обхватив обеими руками аверинскую голову, Радзинский отстранил его от себя, глянул было ему в лицо, но тут же быстро прижал к себе обратно — таким невыносимо горьким был изгиб его губ и страдальческим — взгляд. — Николенька, ты, главное, не волнуйся, — продолжил он своё успокоительное бормотание. — Тут ведь даже не виноват никто. Руднев — он как был, так и остался несчастным, безумным мальчиком, страстно влюблённым в свою дикую мечту. Он же себе не принадлежит давно. Но мы и ему пропасть не дадим! Он же теперь тоже — наш. Правильно?       — Что хоть они делают? — глухо спросил Аверин в его рубашку. Он давно уже обхватил Радзинского обеими руками и стоял неподвижно, уткнувшись лбом ему в плечо.       — Да ничего не делают! Слушают. Смотрят. Запоминают. Шойфет — тот, я знаю, тайком практикуется без зазрения совести. При молчаливом попустительстве Наставника. Летает, как на крыльях — паршивец. Он ведь сам к своему боссу вернулся. Пришёл и попросился назад. Ещё потребовал диск ему вернуть. Так что — готовься, Коля. Скоро будет весело!       — Я не хочу — весело, — бесцветно обронил Аверин. — Я хочу, чтоб — мечи на орала и чтоб — лев рядом с ягнёнком… — Рубашка на груди Радзинского стала горячей и мокрой.       — Ко-о-ля, — горячо зашептал Викентий Сигизмундович, покрепче обнимая друга, и несколько раз пылко поцеловал его в макушку. — Я тебе обещаю, что всё закончится хорошо! — Он прижался щекой к его волосам. — Ну, хочешь, я прямо сейчас эту лавочку прикрою?!       — Нет, — всхлипнул Аверин и помотал головой — со стороны казалось, что он бодает Радзинского в плечо. — Всё правильно… импульс… интенсивный…       — Ну вот — ты тоже чувствуешь, что всё идёт, как надо, — с готовностью подхватил Радзинский, покачиваясь вместе с Авериным из стороны в сторону. — Коль, а у меня в куртке — в кармане — есть шоколадка, — вкрадчиво сообщил он. — Даже две, если честно. Но мне кажется, что сразу две — это перебор… Пойдём, посмотрим? — Он отстранил от себя Николая Николаевича и вытер большими пальцами его мокрые щёки.       Аверин судорожно вздохнул, кивая, и посмотрел на Викентия Сигизмундовича совершенно убитым взглядом. Радзинский нахмурился и поцеловал: сначала один заплаканный глаз, потом второй.       — Ох, и попляшешь ты у меня, Шойфет, — зловеще прошептал он, увлекая Николая Николаевича в сторону прихожей. — Ты у меня даже чтобы чихнуть, будешь разрешения спрашивать!..       Так как Николай Николаевич никак не мог решить, какая шоколадка ему больше нравится — с марципаном или горькая с мятой — он получил обе. А поскольку за столом он постоянно впадал в задумчивость, забывая тающий шоколад в руке, то Радзинский забрал у него обе плитки и стал выдавать по одной дольке исключительно на язык. Когда от каждой шоколадки осталось по паре маленьких квадратиков, Аверин вдруг пробормотал, что безумно устал, что у него слипаются глаза и, натыкаясь по пути на стены, побрёл в спальню, где рухнул, не раздеваясь, на постель и мгновенно отключился. Радзинский укрыл его пледом, погладил по голове и вернулся на кухню: разрабатывать план щадящего выхода из кризисной ситуации. Он долго вытягивал, сплетал и распутывал нити, пока не получил, наконец, три идеальных, мерцающих тонким узором ленты. Скатав их вместе в один клубок, он сунул тесьму в нагрудный карман и со спокойной душой занялся приготовлением обеда — нет, теперь, кажется, ужина!..

***

      — Вики! Ты всё ещё здесь? Ты же на работу собирался! — укоризненно воскликнул Николай Николаевич. Его хрупкая лёгкая фигура возникла у заваленного бумагами кухонного стола, будто соткавшись прямо из воздуха. Глаза его сияли, как две звезды, неудержимая улыбка освещала худощавое лицо, энергичные жесты свидетельствовали о том, что он полон сил и готов сию же секунду облагодетельствовать весь мир.       — Никуся, ты проспал целые сутки, — мягко сообщил Викентий Сигизмундович, бросая из-под очков на товарища усталый взгляд. И похлопал по спинке стула. — Садись. Я тебя сейчас покормлю. — Он освободил от бумаг краешек стола.       — А что за аврал? — Аверин с любопытством покосился на бумажный шторм перед собой.       — Срочный перевод, — неохотно пояснил Радзинский, заправляя прядь волос за ухо, и включил электрический чайник.       — И когда его нужно сдавать?       — Вчера, — ухмыльнулся Викентий Сигизмундович, ставя перед Авериным тарелку с пирожками.       — И ты тратил время на пирожки?! — Николай Николаевич был потрясён.       — Ну не бутербродами же тебя кормить! — с нежностью откликнулся Радзинский.       — Вики, я тебе помогу! — загорелся Аверин. — Садись. — Он поместил друга напротив, подвинул к нему поближе ноутбук и взял его за руки.       — Ого! — усмехнулся Радзинский. — В меня как будто молния ударила! Где был-то? Расскажешь?       — Конечно, расскажу! Не отвлекайся. — Николай Николаевич подождал, пока Радзинский закроет глаза и настроится. — Свет видишь? — ровно спросил он. Радзинский кивнул. — Входи в него. — Он подождал ещё немного. — Поймал? — Викентий Сигизмундович ничего не ответил, но высвободил руки и положил их на клавиатуру. Ещё через мгновение он открыл глаза и начал печатать: сначала неуверенно, как будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, потом быстрее, а под конец — досадливо шипя сквозь зубы, потому что второпях стал пропускать буквы.       Аверин глядел на него со счастливой улыбкой и с какой-то даже гордостью. И уж точно — с любовью. Он терпеливо ждал, пока, сверяясь со своими записями и текстом оригинала, Викентий Сигизмундович правил получившийся перевод, лазил в словарь, задумчиво кусал костяшки пальцев, с сомнением поглядывая на свой черновик. Наконец, он сохранил документ на флэшку и горячо чмокнул Аверина в лоб:       — Спасибо, Ники. Я сейчас: мне надо срочно послать его по электронке.       Николай Николаевич с задумчивой улыбкой принялся аккуратно складывать разбросанные по столу бумаги и не заметил, как сзади подошёл Радзинский и вздрогнул, когда тот заключил его в объятия. Повернув, насколько мог, голову, он заметил, что Викентий Сигизмундович восхищённо смотрит в окно.       — Я, когда вошёл, в первое мгновенье подумал, что — солнце. — Радзинский кивнул на ярко-жёлтое дерево за стеклом, которое светило своей канареечного цвета листвой, создавая убедительную иллюзию солнечного дня. — А с утра — внимания не обратил… Ники! — ахнул он внезапно, показывая на нетронутые пирожки. — Ты до сих пор не поел!..       — Я тебя ждал, — уверенно соврал Аверин. — Вот такая у меня прихоть: хочу поесть вместе с тобой!       Викентий Сигизмундович покачал головой, усмехаясь, и пошёл снова греть чайник.       Николай Николаевич тем временем залез в холодильник и достал оттуда бутылку молока.       — Не вздумай пить его холодным! — пригрозил Радзинский, отбирая у Аверина наполненную молоком кружку, и поставил её в микроволновку.       — Вики! Ну что я — маленький?       — Ты не маленький, ты — слишком чувствительный к перепадам температуры тончайший инструмент, — наставительно изрёк Радзинский, чайной ложкой пробуя, согрелось ли молоко как следует. — Ты обещал рассказать, где пропадал целые сутки.       У Николая Николаевича возбуждённо замерцали глаза, он выпрямился на стуле, как готовая к полёту стрела, и, кажется, забыл, что откушенный пирожок надо прожевать. Да и проглотить не мешало бы…       — Я бы хотел отвести тебя туда, — взволнованно заговорил он, когда справился с помехой в виде пирожка во рту. — Там такой необычный жемчужный свет: солнце не светит сверху и не слепит глаза — свет струится из-за горизонта, и у моря поэтому необычный серебристый оттенок. Очень уединённое место — как раз для таких, как я — эмоционально ушибленных. — Николай Николаевич коротко и счастливо рассмеялся. — Сначала я видел — не знаю, сколько я мучился — какой-то жуткий мир, населённый совершенно омерзительными гигантскими чудовищами. Меня охватило такое отчаяние! Знаешь, как бывает, когда оказываешься пленником чужого мира безо всякой надежды выбраться оттуда — только умереть… В какой-то момент я смирился окончательно. Перестал трепыхаться и даже мысленно попрощался с тобой и со всеми… Не надо на меня так смотреть! Вот такое вот на меня нашло затмение!.. Внезапно я понял, что гляжу на всё уже сверху, и с замиранием сердца наблюдал, как по планетке прокатилась огромная огненная волна — потрясающее зрелище, я тебе доложу — и уничтожила всю эту мерзость. Даже следа не осталось. Сразу стало так хорошо, так спокойно. Пытка кончилась, а место мучения стало райским уголком. И я сразу подумал, что когда-нибудь так же внезапно и наш мир будет избавлен от наших собственных чудовищ. Вики! Это так вдохновляет! Одна только мысль, что когда-нибудь — пусть в отдалённой перспективе — видения прекрасного будущего станут реальностью, залечивает душевные раны полностью! Я смотрел на море — оно повсюду очень глубокое: огромная, практически неподвижная толща воды — и я увидел, что наши печали — только тоненькая плёночка на поверхности океана. Стоит нырнуть поглубже, и погрузишься во что-то настоящее, исходящее непосредственно из Источника, вечное и неизменное, состоящее из чистого, ничем не замутнённого блага… Но самое прекрасное, что там не хочется остаться навечно, потому что, как только ты понимаешь, что сомневаться преступно, что тебя ждёт работа — вот для этого самого будущего, всякая дурь из головы вылетает начисто! Боже мой, Кеша, мне стало так стыдно! Я поклялся, что больше никогда не стану жалеть себя, да ещё до такой степени, чтобы забыть о деле! И заставлять тебя волноваться… — да я просто свинья!..       Викентий Сигизмундович внимательно слушал, подперев голову рукой, и откровенно любовался вдохновенным лицом Аверина. Он смотрел на фиолетовые и синие всполохи вокруг его головы и с трудом удерживался от улыбки.       — Зная тебя, трудно поверить, что ты на этом остановился, — с иронией вставил он своим глубоким грассирующим баритоном.       — А? Да! — с готовностью согласился Николай Николаевич, даже не заметив добродушной насмешки. — Когда я готов был уже уйти, я оглянулся и вдруг увидел… Они просвечивали сквозь друг друга… Я бы назвал их миры утешения. Конечно, я не удержался! Мне захотелось все их исследовать. Познакомиться с обитателями… Те, кто живут там, настолько самоотверженны и добры! Буквально один их взгляд исцеляет любую душевную муку. Они с радостью приняли меня, показали, как работают. Единственное, что их печалит — достучаться до сознания большинства людей практически невозможно. И они могут помочь лишь тем, кто достаточно открыт. Но им так горько от того, что бесчисленное количество душ варятся в котле самых низких и жестоких страстей, терзаются и не догадываются обратить свой взор в нужную сторону… Поверь мне, Вики, оторваться от общения с ними практически невозможно. И я сам не заметил, как включился в работу. Когда видишь, как вокруг человека медленно сгущается тьма, обступает его плотным кольцом, отрезает малейший проблеск разума и света — единственное желание в этот момент — вмешаться и уничтожить эту жестокую иллюзию, освободить, помочь. Прогнать тех мерзких сущностей, которые уже облепили его и нашёптывают в уши «иди, иди, сделай»… Как вспомню, меня просто трясти начинает… Мне удалось помочь одному пареньку. Он был уже на грани. Возможно, ещё мгновение, и он совершил бы непоправимое. С любезного разрешения хозяев я поднял его в тот мир, где недавно «воспитывали» меня самого, показал ему море.       — Я всегда говорил, что ты — ангел, — подал голос Викентий Сигизмундович. — Этот парень будет считать, что видел своего Ангела-Хранителя.       Николай Николаевич смутился и с улыбкой накрыл ладонью его руку.       — Если вспомнит что-нибудь на утро, — грустно усмехнулся он. И добавил встревожено, — Вик, я теперь переживаю за него. Нельзя сказать, что он наш. Но он очень близко подошёл к порогу. Так хочется ему помочь… Может, мы не случайно встретились? Да ещё в такой критический момент его жизни…       — Мы обязательно найдём его, Коленька. Обещаю, — великодушно заверил Радзинский.       — Спасибо, Кеш. За твоё большое, горячее сердце. И за то, что не дал мне в очередной раз окончательно оторваться от почвы.       Викентий Сигизмундович довольно усмехнулся и пошевелил указательным пальцем, на который была намотана яркая пульсирующая голубая нить.       — Я подозревал, что в таком состоянии тебя может занести очень далеко, и принял меры…       — Кеша! — растрогался Николай Николаевич и крепко сжал узловатые пальцы Радзинского. — У меня просто нет слов! Спасибо. И как только ты меня терпишь?.. — Натолкнувшись на суровый взгляд Викентия Сигизмундовича, он прервал свои причитания на полуслове и, счастливо улыбаясь, продолжил. — Оттуда я сразу же отправился к нашим друзьям, и они любезно показали мне, в каком состоянии дела у нашего подопечного. Вики, я даже не предполагал, что за последние несколько дней он так продвинулся! Короче, Кир не теряет времени даром… — При упоминании имени Бергера на лицо Аверина набежала тень, но он заставил себя встряхнуться, и широко улыбнулся. — Викентий, я боюсь, что нам придётся вмешаться. То, что задумал наш юный чернокнижник необыкновенно грандиозно — вполне в его духе — но ужасно опасно. Вик, я вынужден согласиться с тобой — он талантливый парень! У меня волосы начинают почтительно шевелиться на голове, когда я вижу, какие невообразимые вещи он в состоянии делать! Если бы его не сдерживала Карта — никаких сомнений: мы не смогли бы его остановить! А ещё я подумал, что он постоянно чувствует что-то вроде фантомной боли, потому и психует. Представь: иметь такие колоссальные возможности и самого себя их лишить — запихнуть себя в тёмный чулан без окон — с ума сойдёшь! Сейчас, когда способности потихоньку к нему возвращаются, он стал заметно великодушней…       Николай Николаевич всё говорил и говорил. Уже вся кухня была полна фиолетового огня с розовыми, синими и зелёными проблесками. Викентий Сигизмундович не удержался: подцепил мизинцем сияющее волоконце, незаметно скатал в клубочек и сунул себе в нагрудный карман рубашки. Горячая пульсация, которую он ощущал теперь сквозь ткань, заставила его почувствовать себя бесконечно счастливым и довольным жизнью. Он лукаво прищуривал свои янтарные глаза и, похоже, готов был замурлыкать, как объевшийся сметаны кот. Блаженно вздыхая, он с умилением взирал на Аверина — мол, чем бы дитя ни тешилось…       Небо незаметно очистилось от облаков, и чистейшая ясная лазурь внезапно разлилась за окном. Золотые, филигранной работы листья берёз зазвенели в небесной синеве, как драгоценные игрушки.       — Вики! Пойдём, погуляем! — восторженно выдохнул Николай Николаевич, который сидел к окну лицом и первым заметил, каким невероятно роскошным вдруг сделался прежде серый, пасмурный день.       Радзинский удивлённо обернулся через плечо и великодушно пробасил:       — Пойдём, Николенька, погуляем…