Сыны Всевышнего

      — Кир! Задержись… — негромко окликнул Бергера Николай Николаевич после урока истории.       Кирилл сложил вещи в сумку и остался на месте — он снова сидел за первой партой, так что даже ходить никуда было не надо.       — Ну, как жизнь? — улыбнулся Аверин после того как заполнил журнал и отдал его томящейся возле учительского стола старосте.       — Прекрасно! — с чувством выпалил Бергер. — У меня такое ощущение, как будто меня из тюрьмы выпустили! Я даже не замечал, что всё последнее время испытывал такой жуткий прессинг. Теперь я чувствую себя невидимкой…       — Значит, не жалеешь?       — Нисколько! Поверьте, это был тупик! Абсолютный! Он меня не слышит! Не хочет слышать! Совсем!..       — Верю, верю! — засмеялся Николай Николаевич, счастливо блеснув глазами. — Приятно видеть тебя прежним… Я принёс книги, которые ты просил, — спохватился он, вынимая из-под стола объёмистый пакет. — Дотащишь?       — Я когда-нибудь жаловался?! — шутливо возмутился Кирилл, забирая книги. — Это Шойфет с чего-то решил, что я — то ли Дюймовочка, то ли Снегурочка… — И тут же нахмурился озабоченно. — Николай Николаевич, у нас регент заболел. И вообще грозился уйти. У вас нет никого на примете? Хотя бы временно…       — Боюсь, что нет, — сочувственно покачал головой Аверин.       — А… если я Андрея Константиновича попрошу? Как вы думаете?       — Руднева? — опешил учитель. — Ну-у, попытайся… — Он взял со стола мобильник и нашёл нужный номер. — Андрей Константинович, это Аверин. Добрый день. Вы не могли бы уделить минутку внимания Кириллу? У него есть к вам просьба… Держи, — шепнул он, протягивая телефон Бергеру.       — Здравствуйте, Андрей Константинович, — робко начал Кирилл. — Вы только сразу не отказывайтесь…

***

      — Ваш регент был фанатом Бортнянского? — с иронией поинтересовался Андрей Константинович, роясь в нотах, которые принёс ему Кирилл. Полированная поверхность фортепьяно отразила два склонённых над бумагами профиля.       — Это типичный репертуар для церковного хора, — пожал плечами Бергер. — Без изысков. Люди привыкают к определённому звучанию — это их успокаивает…       — Не надо делать из людей идиотов, Кирилл Александрович. Если музыка по-настоящему талантлива — она цепляет любого, даже того, кто не может отличить Шнитке от Шаинского…       Разговор происходил в небольшой комнатке при храме, выделенной для репетиций церковного хора. Кроме рыжего полированного пианино, там находился ещё длинный офисный стол со стульями и старенький довоенный шифоньер, в котором хранились ноты, электрический чайник и дюжина разномастных чашек, густо покрытых коричневым чайным налётом. Андрей Константинович в идеально подогнанном по фигуре костюме, с золотыми запонками на вызывающе новеньких хрустких манжетах и с модельной стрижкой на гламурно блестящих шёлковых чёрных волосах, смотрелся в этом убогом интерьере, мягко говоря, неуместно. Хотя он постарался одеться сегодня по-возможности скромно. По этой причине он был без галстука, на нём был самый простой — даже без жилета! — костюм и пальцы его украшали всего-то навсего два неброских перстня.       — Андрей Константинович, — вздохнул Бергер. — Я всё понимаю. Но, к сожалению, вам придётся работать с тем, что есть. До ближайшей службы два дня. Никто не придёт на спевку раньше субботы. За пару часов до Всенощной — это в лучшем случае! Я вас умоляю — будьте реалистом!       — Не паникуй, золотце, — усмехнулся Руднев. — Я всегда трезво оцениваю ситуацию. И не собираюсь рубить с плеча. Разумеется, я должен сначала оценить ваше обычное звучание. Ну-ка, попробуем вот это, — он выудил из кипы нот «Херувимскую» и сел за фортепьяно.       За инструментом Андрей Константинович смотрелся очень органично — отрицать этот факт было невозможно. Внимательно глядя в ноты, он проиграл всё песнопение от начала до конца, а потом поманил к себе Кирилла.       — Садись, — кивнул он на стоящий рядом стул. — Попробуем исполнить: ты первым голосом, я — вторым. Альт и бас я сыграю. Но сначала ты один…       Кирилл послушно устроился рядом, сложил руки на коленях и по сигналу Руднева принялся старательно выводить знакомую мелодию. Он даже глаза закрыл в какой-то момент, поэтому едва не упал со стула, когда господин адвокат со злостью шарахнул по клавишам:       — Ну, неужели ты не слышишь, что врёшь?! Вот здесь… — он повторил последний музыкальный фрагмент. — Эти полтона — это же как ножом по стеклу! Только не говори, что ничего не заметил!!! Иначе я решу, что тебе медведь на ухо наступил!!!       — Извините, — широко распахнув невинные голубые глаза, потерянно прошептал Кирилл. — Наверное, для меня это слишком высоко…       Руднев немного смягчился и вздохнул:       — Давай попробуем вместе.       У Андрея Константиновича оказался удивительно приятный голос — чистый, лёгкий, текучий. В сочетании со звучным и немного резковатым голосом Кирилла (Руднев сразу окрестил его про себя «пионерским») получился почти идеальный дуэт.       Бергер, вытянувшись на стуле в струнку, теперь не сводил с господина адвоката преданного взгляда и не мог не заметить, как Андрей Константинович пару раз поморщился, но прерываться почему-то не стал.       — Всё понятно, — обречённо констатировал он. — Ты, правда, не слышишь.       — У вас абсолютный слух? — робко спросил Кирилл. — Представляю, как вам непросто…       — Спасибо за сочувствие, — криво усмехнулся Руднев. — И сколько у вас таких… одарённых?       — Я думаю, большинство, — уклончиво ответил Кирилл.       — Ясно. — Андрей Константинович низко опустил голову, словно в знак своей покорности злой судьбе. Но уже через секунду резко выпрямился и прищурился угрожающе. — Или я сделаю из вас людей, или нам придётся расстаться. Ферштейн, Кирилл Александрович? — Бергер испуганно сглотнул и торопливо закивал. — Ну, тогда устроим генеральный прогон, — ещё более зловеще усмехнулся господин адвокат. — Я, как ты понимаешь, в богослужебных тонкостях не разбираюсь — ты уж постарайся подоходчивей всё объяснить. Особенно в той части, которая касается изменяемых элементов службы. И не бойся так — я буду кротким, как ягнёнок, — сладко пропел он, заметив, как заранее напрягся Кирилл. — А то у меня самого чуть сердце из груди не выпрыгнуло, когда ты перепугался. Нельзя же быть таким нежным! Или общение с Роман Аркадьичем ничему тебя не научило?..