Глава 114. Ночь тиха над Палестиной
25 июля 2016 г., 15:51
«Ночь тиха над Палестиной. Спит усталая земля-а-а-а. Горы, рощи и долины — скрыла всё ночная мгла-а-а-а. Скрыла всё ночная мгла…». Звуки двух голосов сливались так идеально и струились так легко и свободно, что можно было забыть о том, что они порождены человеческим искусством, и приписать их природе, услаждающей наш слух нежным пением льющейся воды, шелестом травы, тихой музыкой сердца, которую мы обычно не замечаем, но любим и ценим, как бы проста и незатейлива она ни была.
Руднев смотрел прямо в глаза Кириллу, и тот, не смея отвести взгляд, выводил мелодию рождественского песнопения, гипнотизируя, в свою очередь, Андрея Константиновича. Ноты лежали между ними на лавке и иногда вспархивали от движения воздуха, когда господин адвокат особенно энергично взмахивал рукой, по успевшей уже укрепиться регентской привычке.
— Выше всяких похвал! — умилённо воскликнул Радзинский, нарушая тишину вескими хлопками аплодисментов. Он одобрительно потрепал Кирилла по волосам и насмешливо поглядел на Андрея Константиновича.
— Подслушивали? — подчёркнуто небрежно бросил Руднев.
— Нет. Просто мимо проходил, — хохотнул Радзинский. — Какой же ты всё-таки молодец, Андрюш! — растроганно проговорил он. Определённо, Викентий Сигизмундович смотрел на Руднева с гордостью. — Только что ж ты Кирюху так запугал? Смотри, он до сих пор как каменный!
Бергер поспешно опустил глаза.
— Кирилл Александрович прекрасно знает, что его страдания никакого удовольствия мне не доставляют. Так что — ничего личного… — Руднев тщательно подравнял со всех сторон стопку листов с нотами и с достоинством поднялся.
— Прости, — неожиданно с чувством сказал Радзинский.
— За что? — сдержанно поинтересовался господин адвокат, не поднимая на будущего тестя глаз.
— Тогда, в больнице — я не по злобе тебя прессовал. Исключительно для пользы дела! Ничего личного — ты меня поймёшь…
Андрей Константинович недоверчиво посмотрел на виноватую физиономию Радзинского, взгляд которого был подозрительно простодушен, и прикусил губу, чтобы не рассмеяться.
— Хотите сказать, что мы с вами одного поля ягоды?
— Не только. Намекаю, что ты легко можешь представить себя на его месте, — Викентий Сигизмундович показал на Кирилла.
— Воспитываете? — усмехнулся Руднев.
— Как же иначе, Зая? — захохотал Радзинский. — Ты же мне не чужой! — и он без церемоний сгрёб господина адвоката в охапку, в одну секунду растрепав его безупречную причёску.
— Знаю, — насмешливо прищурился Руднев, мягко отстраняясь и независимо встряхивая волосами. Потом отчего-то смутился и чуть не выронил свои бумаги. Возможно, потому, что теперь он действительно знал. А может быть, потому что вспомнил, как насквозь промочил накануне горючими слезами пиджак на груди Радзинского, оплакивая своё несчастливое детство. Ибо коварный Карабас невыносимо сочувственно гладил господина адвоката по голове и ласково шептал, какой Андрюша хороший мальчик и как бы он его — Андрюшу — баловал, если бы мог повернуть время вспять и стать в этом — невозможном — прошлом его настоящим отцом. Видение этой альтернативной реальности оказалось таким живым и ярким, что Андрей Константинович чуть не прокусил себе руку, в которую впился зубами, чтобы не разрыдаться совсем уж позорно. И ведь теперь нельзя было подлечить израненное самолюбие законным негодованием — мол, лживый манипулятор вывернул меня наизнанку из своих циничных соображений. Нет — любовь и сочувствие Радзинского были настолько горячими и при этом неоспоримо искренними — в этом сомневаться не приходилось — что едва не прожгли в сердце Руднева дырку.
— Вот и славно! — хмыкнул Викентий Сигизмундович. — А теперь… — сказал он, потирая руки, — Откладывайте свои ноты, я вас кормить буду!
— Нет-нет, — поспешно вскочил со своего места Бергер. — Я пойду…
— Стоять! — Радзинский ловко перехватил его на полпути к двери. — Сочельник, — понимающе покивал он, оттесняя его обратно к столу. — До первой звезды нельзя…
— Но ведь, правда, нельзя! День строгого поста, — слабо отбивался Кирилл.
— Кирюнечка, ты ведь уже причастился утром? Так? И тебе предстоит всю ночь обмирать от страха на клиросе под безжалостным взглядом самого строгого и взыскательного регента на свете…
— Я не для себя стараюсь, — поспешил уточнить господин адвокат.
— Никто не спорит, — отмахнулся Радзинский, снова отлавливая пытающегося скрыться Кирилла. — Ты просто обязан, Кира, как следует подкрепиться! Кроме того — ты совершаешь преступление по отношению к своему растущему организму, лишая его необходимого питания…
— Ничего я его не лишаю! А если вы позовёте Шойфета, как сейчас подумали, я с вами неделю разговаривать не буду!
— Зачем звать это чудовище? — с готовностью согласился Радзинский. — Я с тобой и без него справлюсь!
— Интересно, как? — с вызовом поинтересовался Бергер, испуганно косясь на деда.
— У меня есть секретное оружие. Voila! — он с видом фокусника взмахнул рукой в сторону двери, которая тут же открылась, впустив хмурого Николая Николаевича.
— Кто здесь мучает ребёнка? — строго спросил он, сверкнув стальным взором.
— Колюня, этот твой ребёнок отказывается обедать! — тут же пожаловался Викентий Сигизмундович. — Пост, говорит…
— Кира! — сдержанно ужаснулся Аверин. — От кого угодно я такого ожидал, только не от тебя! — Смерив осуждающим взглядом сбитого с толку Кирилла, он подошёл к столу и жестом велел мальчику сесть. — Соблюдать формальные требования церковного устава проще всего. — Он кивнул Радзинскому и тот с довольной усмешкой принялся накрывать на стол. — И, поскольку огромное количество людей на большее не способны, они настойчиво подменяют подлинное христианское делание внешним благочестием, которое не приносит им никакого результата, зато подкармливает их самомнение и поглощает почти всю их энергию, делая практически недосягаемыми для них реальные плоды духовной жизни. Достичь смирения, или прослыть постником — что бы ты выбрал?
— Смирение, конечно, — вздохнул Кирилл, уже отлично понимая, к чему клонит учитель.
— Ну, тогда смиряйся и ешь, — припечатал Аверин.
— Я знаю, что ты любишь рассольник, — нежнейшим бархатистым голосом пропел Радзинский, ставя перед Бергером тарелку. — Кушай, деточка. — Он ласково погладил Кирилла по голове. — И пирожок возьми.
— Спасибо, — обречённо проговорил Кирилл, мужественно берясь за ложку.
— Аплодирую, стоя, — усмехнулся Руднев, в свою очередь принимая из рук Радзинского тарелку.
— Приятного аппетита, господа, — вежливо улыбнулся между тем Николай Николаевич, вставая. Радзинский подозрительно сощурился, замерев с половником и третьей — пока ещё пустой — тарелкой в руках. — С вашего позволения я вас покину — дела… — С этими словами Аверин взял из вазы красивое румяное яблоко и, предварительно послав Радзинскому страстный воздушный поцелуй, с вызывающим хрустом надкусил плод и быстро вышел из комнаты.
Бергер неприлично громко фыркнул в тарелку, а Андрей Константинович сдержанно прикусил губу и стрельнул любопытным взглядом в сторону Радзинского.
Тот, усмехаясь, задумчиво покачал головой, достал из кармана мобильник и набрал какое-то короткое сообщение. Неизвестно, что уж он там написал своему норовистому другу, но за стол Викентий Сигизмундович сел в отличном настроении.
***
Клубы пара и несущиеся наперегонки снежинки в ярком свете фар. Два тонких силуэта — мужской и женский — замерли, соприкоснувшись лбами. Руднев улыбается. Наденька немного смущена, но бесконечно счастлива. О чём они говорят, не слышно, да Роману это и не интересно. Он снова переводит взгляд на Бергера, который стоит перед ним с каким-то виноватым и жалким видом. На его волосах сверкает-переливается снег. — Ну, пока, Ром, — говорит он в который раз и заботливо запахивает на нём куртку, щёлкая кнопкой воротника. — Чего ты расстёгнутый выскочил? — Ты ещё спроси, не страшно ли мне одному оставаться! Я тебя просто растерзаю тогда, — предупреждает Роман. — Не надо меня… терзать, — подавляя смешок, уже весело отвечает Бергер. — Я и так вернусь не слишком целым, — он выразительно кивает в сторону Руднева. — Не беспокойся, — усмехается Роман. — Я с ним поговорил. — Ну, если так… — Глаза Бергера сияют неземным светом даже в темноте. Он делает шаг вперёд и крепко обнимает товарища. — Ну, пока, Ром, — шепчет он. — Ты это уже говорил, — у Романа отчего-то срывается голос. Он похлопывает Бергера по спине, потом подталкивает его к машине. — Иди уже… Кирилл уходит, постоянно оглядываясь и периодически балансируя, чтобы не упасть, на скользкой дорожке. Открыв дверцу, он оборачивается и взмахивает рукой. И тут мозг Романа пронзает догадка. Кричать вслед уже глупо, поэтому он обращается к Бергеру мысленно: «Ты что-то знаешь? Ты поэтому как перед смертью прощаешься?». Некоторое время в голове тишина, потом раздаётся осторожный голос Бергера: «Ничего страшного, Ром. Я об этом… позаботился…».***
Стрелки часов приближаются к полуночи. Яркий свет настольной лампы отражается в распахнутых стеклянных дверцах книжного шкафа. Роман с интересом перебирает задвинутые во второй ряд потрёпанные брошюрки перестроечных времён: биоэнергетика, рейки, шиацу. Незнакомые имена, непонятные реалии советской эпохи… После скупого бергеровского «ничего страшного» Роман решил провести эту ночь в комнате Радзинского. Хотя более защищённым он, как ни странно, чувствовал себя за стенкой — у Николая Николаевича. Но бодрящая, авантюрная энергетика Викентия Сигизмундовича была ему сейчас нужнее, чем ласковое тепло и покой аверинской спальни. Неожиданно на пол выскользнула пачка фотографий и рассыпалась веером. Роман собрал их и бухнулся в просторное кресло Радзинского. Первый же беглый осмотр заставил его усмехнуться: ну конечно, чьи же ещё снимки должен бережно хранить Викентий Сигизмундович — разумеется, аверинские! Вот чёрно-белое фото: юный Николай Николаевич в костюме при галстуке стоит на трибуне — светлые волосы упали на лоб, тень от ресниц на щеках — похоже, заглядывает в черновик своей речи. Роман сразу услышал характерную акустику небольшого зала, увидел лица скучающих там людей. Наверное, уже лето, или такой жаркий май — все окна открыты, большинство присутствующих одеты легко и безо всякого официоза. Роман уловил слово «диссовет». Ясно. Это фотография с первой аверинской защиты… А вот цветная фотография. Неужто это Радзинский?! Герой-любовник из голливудского кинофильма — ни больше, ни меньше! Красавец! Сверкает улыбкой на ступеньках какого-то беломраморного восточного дворца, щедро залитых солнцем и осенённых потрясающей голубизны небом. И кто же это рядом с ним? Ну, само собой, Аверин, который, запрокинув голову, беззаботно смеётся, демонстрируя миру все свои тридцать два белоснежных зуба. Ну почему этот человек никогда не смотрит в камеру?! Ладно… Снято где-то за границей. Иран? Ирак? Деловая поездка. Для Радзинского стопроцентно. Аверин попал туда как-то «по блату», за компанию… А на этой фотографии Николай Николаевич, опершись на перила, вдохновенно смотрит куда-то вдаль: ветер треплет его светлые волосы, вокруг расстилается водная гладь… Но это не морской круиз — Роман сразу почувствовал явственный запах речной воды. Это вообще не туристическая поездка. На этом теплоходе проходит какой-то конгресс, конференция — что-то в этом роде… О! Да тут полно «своих»! Все вперемешку: маги и эзотерики, ведьмы и целители. Мероприятие с размахом! Только Роман начал входить во вкус, выходя через Аверина на тех, кто контактировал с ним в рамках этого необычного «проекта», как в комнате ощутимо потянуло каким-то потусторонним, могильным холодом, и перед Романом возникла знакомая фигура Господина в чёрном — (какая трогательная привязанность к внешности почившего фантома!). — Решил тебя навестить, — бесстрастно сообщил патрон. — Давно мечтал пообщаться, — криво усмехнулся Роман в ответ. — Присядете?
