Сыны Всевышнего

      Возвращение Романа было тут же замечено.       — За стол, юноша! За стол! — чьи-то сильные пальцы сомкнулись на его предплечье. «Анатолий Иванович Вершинин, — услужливо подсказала память. — Преподаёт в МГИМО. Служит в «органах». Козерог. Карта вполне себе гармоничная, но сильная — много соединений планет. Циничен — сверх всякой меры. Подарил золотой Parker. Сказал — пригодится, потому что стану важным человеком. В активе — гипноз и набор каких-то подозрительных психотехник».       Анатолий Иванович, крепко обнимая Романа одной рукой за плечи, налил ему тем временем вина и подмигнул, протягивая полный бокал:       — Выпьем за наше знакомство, Рома! Надеюсь, оно будет до-о-олгим… — Их бокалы с тихим звоном встретились в воздухе.       Вино Роман только пригубил и с усмешкой отметил, что его собеседник поступил также.       — Давай, я за тобой поухаживаю, — не терпящим возражений тоном заявил тем временем Анатолий Иванович и потянулся к заливному.       — Только не рыбу! — с отвращением воскликнул Роман, заставив своего непрошенного благодетеля нервно отдёрнуть руки. И тут же улыбнулся любезно, — Ненавижу рыбу.       Вершинин рассмеялся — правда, глаза его при этом оставались холодными, как льдинки — и нагрузил тарелку Романа с учётом его гастрономических предпочтений.       — Сколько тебе до аттестата осталось? — полюбопытствовал он, с явным удовольствием смакуя отвергнутого Романом заливного судака.       — Этот год и ещё два, — доходчиво объяснил Роман, разглядывая собеседника. Военная выправка Вершинина бросалась в глаза даже в совершенно домашнем и абсолютно не мужественном свитере, в который он был сейчас одет. Даже в том, как он зачёсывал назад русые с проседью волосы, тоже было что-то такое… уставное.       — Отлично! Как раз успеем тебя подготовить! — одобрительно отозвался Анатолий Иванович.       Роман почти не удивился: логическая цепочка событий, следующая за его знакомством с профессором МГИМО, выстроилась в его мозгу практически сразу, как тот представился. Да и намёки Радзинского на его предполагаемую будущность были слишком явными — шутки шутками, но в каждой, как говорится, шутке…       — Постараюсь оправдать ваше доверие, — с лёгким оттенком иронии заверил он Вершинина. — Приложу все силы, чтобы стать достойным… Чего, кстати? Не могли бы вы чётко озвучить сверхзадачу?       — Творить историю, — с нехорошей усмешкой ответил профессор, внимательно следя за его реакцией.       Роман спокойно дожевал индейку и глотнул вина — спасибо, этот доброхот не налил ему водки!       — М-м-м… Масонский заговор?! — восхитился он, с явным ехидством поглядывая на профессора своими непроницаемо чёрными глазами.       Тот загоготал так, что все в недоумении обернулись.       — Кеша! Что у этого ребёнка в голове?! — с восторгом всхлипывал Вершинин, самозабвенно колотя ладонями по столу.       — Это я и сам хотел бы узнать, — настороженно откликнулся с другого конца стола Радзинский. Он взял свой стул и переместился поближе, втиснувшись в просвет между любезно подвинувшимися гостями. — Что ты опять учудил, Ромашечка? — с опаской поинтересовался он, встряхивая длинными седыми волосами.       Роман пренебрежительно дёрнул плечом.       — Вы меня обижаете своим недоверием, Викентий Сигизмундович. Я всего лишь пошутил…       — Ах, пошутил… — Радзинский смерил его внимательным взглядом. — Олежек, передай минералки, — он толкнул плечом друга своего детства. — Где твой стакан? — обратился он к Роману. — Держи, ребёнок… — Роман с благодарностью принял из его рук наполненный водой стакан. — Так чем же ты так развеселил дядю Толю?       — Он вербовал меня в творцы истории, — усмехнулся Роман. — Мне показалось, что он пытается втянуть меня в жидо-масонский заговор…       — Толь, ну, что ты болтаешь? А? — нахмурился Радзинский. — Кто тебя за язык-то тянет?       — Да вот этот парень и тянет! — Вершинин ткнул пальцем Роману под рёбра и зачем-то ещё и пощекотал.       Роман сдержанно зашипел и перехватил шаловливую профессорскую руку.       — Я сломаю вам пальцы, если вы попытаетесь сделать так ещё раз, — злобно процедил он, и так сверкнул глазами, что, будь профессор бумажный, он бы вспыхнул.       Но Вершинин оказался совсем не прост.       — Незачёт, Роман Аркадьич, — неожиданно устало усмехнулся он и посмотрел совсем другими — «трезвыми» — глазами. — В нашем деле гордость следует засунуть подальше и доставать оттуда только по распоряжению Правительства.       — Вы говорите, как сутенёр, — раздражённо бросил Роман.       — В точку, парень! Политика — дело грязное и непристойное.       — И поэтому вы предлагаете заняться этим делом мне? Я польщён!       — Ты прекрасно понимаешь, что причина не в твоей моральной неустойчивости, — резко свернул дискуссию профессор. — А то, что пить не стал — молодец. Хвалю.       — Так и вы не стали, — хмыкнул Роман и взглянул на Вершинина уже более благосклонно. — А гипноз — врождённая способность или учились?       — Задатки были, но их пришлось развивать, — не слишком охотно ответил Анатолий Иванович и поднял глаза от тарелки. — Позволь полюбопытствовать — у меня это на лбу написано или как?       — Я тебе потом расскажу, на каком месте у тебя что написано, — встрял Радзинский. — Дай ребёнку поесть спокойно. У вас ещё будет тьма возможностей пообщаться. Ромашка, Анатолий Иванович готов стать твоим репетитором. Я собирался поговорить с тобой об этом позже — к сожалению, некоторые обожают импровизировать… — Он просверлил Вершинина выразительным взглядом.       — Забавно… А мой отец считает, что я собираюсь стать юристом и стажируюсь у Андрея Константиновича в конторе, — ехидно пробурчал себе под нос Роман.       — Можешь и дальше держать его в счастливом неведении — без разницы, — отмахнулся Радзинский и поднялся. — Вы меня извините, если я вернусь на своё место? Продолжим нашу беседу позже в более подходящей обстановке…       — Конечно! Даже не беспокойтесь, — вежливо заверил Радзинского Роман, насмешливо сверкая глазами ему вслед. Подумать только — и выпил-то немного, а уже так повело — незнакомое прежде возбуждение и беспричинное веселье были явно алкогольного происхождения. Роман без особых усилий мог стряхнуть опьянение в один миг — Руднев давно уже научил его, как — но решил не торопиться и воспользоваться некоторыми выгодами своего нетрезвого состояния.       — А могу я узнать, — развязно подмигивая Вершинину, и таинственно понижая голос, спросил Роман. — Раз уж такой интересный разговор у нас завязался — кто всё это придумал? А?       — Что именно? — аккуратно уточнил Анатолий Иванович, бросая на него цепкий оценивающий взгляд.       — Собрать всех этих людей, — Роман обвёл комнату хмельным, рваным жестом. — Найти, собрать и создать из них такую оригинальную армию, которой под силу творить историю?       — А ты не догадываешься? — хмуро поинтересовался Вершинин и бросил выразительный взор в тот конец стола, откуда недавно явился Радзинский.       Роман проследил за его взглядом и с удивлением остановился вслед за ним — нет, не на мощной фигуре Викентия Сигизмундовича, а на тонком, словно искусным карандашом намеченном силуэте Аверина. Учитель заливисто смеялся, по-детски доверчиво запрокинув голову назад, и Радзинский, небрежно положивший свою тяжёлую руку на спинку аверинского стула, защитным, оберегающим жестом, откровенно и недвусмысленно выглядел в данный момент преданным телохранителем Его сиятельного сероглазого Величества.       — У него ум — как бритва, — с нескрываемым восхищением выдохнул Вершинин. — У него уровень сознания — космический! Радзинский без него, как богатырь на печи, до тридцати лет пролежал. Викентий сам, конечно, фигура масштабная. Он без труда подчинил бы многих, но подчинить и объединить — разные вещи. Понимаешь?       — А вы не слишком всё упрощаете? — раздражённо поинтересовался Роман. Он сразу невольно провёл параллели между взаимоотношениями внутри тандема старших товарищей и своими неоднозначными отношениями с Бергером.       — Упрощаю, конечно, — легко согласился Анатолий Иванович. — Когда два человека так срослись, настолько вплавились друг в друга — поди разбери, кто из них какую роль играет! Только ведь твоя подмена гораздо опасней и намного дальше от истины, чем моё, по сути, верное утверждение, что Аверин у нас главный. (Ты спросил — я ответил!) Никакой жёсткой организации, как ты обрисовал, у нас нет, и цели такой прямолинейной, как ты сказал, тоже нет. Всё настолько тонко, свободно и непредсказуемо, как сама жизнь. Потому и жизнеспособно — извини за тавтологию…       — Аверин без Радзинского тоже ничего бы не смог, — упрямо возразил Роман.       — Ну, ты недалёк от истины… — начал было Вершинин, но его резко оборвал сидящий напротив Олег Иванович:       — Не говори о том, чего не знаешь! — нахмурился он. — И вообще, прекращай болтать! — Потом серьёзно обратился к Роману, — Неважно, кто всё это «придумал», как ты говоришь. Неважно, «кто более для матери-истории ценен». Важно, какое ты занимаешь во всём этом место — вот что необходимо очень хорошо понимать. Нужно твёрдо знать, когда ты должен поднять свой смычок или, там, в барабан ударить, чтобы весь концерт не испортить. А кто главный — не имеет значения. И поверь, для Аверина в первую очередь…       Роман задумчиво подтянул к себе за тоненькую ножку бокал и разом, не отрываясь, выпил оставшееся в нём вино.       — А то я не понимаю, — пробормотал он, водружая вопреки всем правилам этикета на стол локти и опуская на руки отяжелевшую вдруг голову. У него не было желания спорить. Он уже узнал, что хотел. И это только обострило ощущение пустоты внутри, вызванной отсутствием Бергера — как будто душу вынули. Теперь-то он точно знал, что чувствует Радзинский, когда Аверина нет рядом…       — День добрый! — раздался в этот момент от двери до боли знакомый звонкий голос и сердце Романа радостно дрогнуло. На пороге, раскрасневшийся и окружённый клубами морозного пара, стоял Бергер. А за его спиной — сверкающий белозубой улыбкой Ливанов.       — Шалом алейхем! Сюрпри-и-из…