Сыны Всевышнего

      — Любишь ты, Ромашка, всё драматизировать! — недовольно скривился Радзинский. — Всё-таки Руднев прав: ты — это не он. Но есть в тебе нечто такое — родственное, что позволяет ему сливаться с твоим сознанием и манипулировать тобой. Мы же оба видели, как это выглядит на тонком плане: чёрная нить, идущая от сердца… Но чем дальше ты продвинешься по Пути, чем больше ты будешь меняться, тем сложнее будет этой сущности с тобой контактировать. И в конце концов наступит момент, когда он просто не сможет к тебе приблизиться. И связь ваша сама собой отомрёт. Я полагаю, что ты заложил в Карту возможность избавиться от симбиоза с патроном.       — Это Бергер должен знать, — уверенно заявил Роман.       — Бергер не скажет, — хмыкнул Викентий Сигизмундович. — Это информация сверхсекретная. Её разглашение может поставить под угрозу осуществление задуманного. А он тебя бережёт… Коля! Ты скоро? — вдруг зычно крикнул он в сторону кухни. — Может, тебе помочь?       — Успокойся, Викуся, — донёсся усталый голос Аверина. — Я сам справлюсь. Займись лучше ребёнком.       — А я чем занимаюсь? — Радзинский с тихим смешком отстранил от себя Романа и весело поглядел ему в глаза. — Ох, уж этот Коля!.. У него сегодня приступ хозяйственности, — трясясь от беззвучного смеха, доверительно шепнул он.       — Я заметил, — ухмыльнулся Роман. — Кстати, — он требовательно выгнул бровь. — Вы объяснили Андрею Константиновичу, что я не восстанавливаю свои жизненные силы за счёт энергии Бергера?       — А, да!.. Я говорил с ним. Он неправильно всё истолковал, потому что у них, скажем, с Панариным совсем другие отношения — такие, мушкетёрские, если ты понимаешь, о чём я…       — Понимаю, — уверенно кивнул Роман. — Кстати, о Панарине. — Он с мрачным видом потеребил кисточку диванной подушки. — Патрон сообщил мне, что Евгений Алексеич намеренно утаивает от меня информацию. Честно говоря, очень обидно. Можно, я ему шею за это сверну? Он достал меня уже…       — Терпи, Ромашка, — Викентий Сигизмундович ободряюще потрепал Романа по плечу. — Женька отличный парень! Он просто не видит в тебе человека. Совсем. Но однажды жизнь наглядно продемонстрирует ему, как он ошибался…       В дверях появился, наконец, Аверин. Вид у него был изрядно утомлённый. Расправляя аккуратно подвёрнутые рукава рубашки, он устало плюхнулся на диван под бок к Радзинскому и, в изнеможении откинувшись на мягкую спинку, с тяжким вздохом закрыл глаза.       — Ну, и что это было? — скептически хмыкнул Радзинский, осторожно обхватывая Николая Николаевича за плечи и подгребая поближе к себе.       Аверин недовольно приоткрыл один глаз и решительно выставил свой острый локоть, вынуждая Радзинского сохранять дистанцию.       — Я просто вымыл посуду.       — Ага, и плиту. И раковину почистил. И пол отдраил. А окна протёр?       — Протёр, — буркнул Николай Николаевич.       — Устал? — сочувственно поинтересовался Викентий Сигизмундович.       — Не говори ерунды! — возмутился Аверин, гордо выпрямляя спину.       — Красавец! — подколол Радзинский, с ухмылкой глядя ему куда-то в район пупка.       Аверин проследил глазами его взгляд: грязная полоса — там, где рубашка соприкасалась с мойкой — оставила его равнодушным. Он махнул рукой и снова упал в мягкие объятия дивана.       — Ты даже не переоделся, — с лёгким укором констатировал Радзинский. — Мало того — ты даже ботинки не снял! Коль, что случилось?       — Ничего особенного. — Аверин, наступая на задники, стащил с ног ботинки и отбросил их на середину комнаты. — Сегодня был Круглый стол по революции. Я наслушался столько всякой мути, что мне необходимо было забыться.       — Ох, Колюня! Солнце моё… — Радзинский таки стиснул Николая Николаевича в объятьях, несмотря на возмущённое шипение последнего и выразительный взгляд, брошенный им в сторону Романа.       — Мы задерживаем ребёнка!       — Я никуда не спешу! — радостно заверил Роман. Он с неподдельным интересом наблюдал за своими опекунами.       — Кеш!!!       — Ладно. Приступим к делу, — невозмутимо произнёс Радзинский, позволяя Аверину вырваться. И незаметно стряхнул за диван вытянутую в процессе всей этой возни из аверинского тела серую пыльного цвета ленточку, которая тихо пыхнула там, сгорая. — Сейчас Николай Николаевич приведёт себя в порядок, — он насмешливо сверкнул своими янтарными кошачьими глазами. — Переоденется, умоется, выпьет чаю и нам заодно предложит…       — Ну, хорошо-хорошо! Раз никто никуда не торопится… — сдался Аверин и наконец-то улыбнулся. — Поставь чайник, Викуся. Будь так любезен… — Он удалился в спальню, оставив ботинки валяться на ковре.

***

      — Физическое тело — наш якорь, Рома, — тихо, словно напевая колыбельную, говорил Николай Николаевич. — Жизненно важно от него не оторваться. Поэтому Викентий будет следить за нами, пока мы путешествуем. Я постараюсь показать тебе то, что ты так жаждешь увидеть.       Они с Авериным сидели на мягком ковре друг против друга. Их склонённые и едва не соприкасающиеся лбами фигуры окружали мягкие сумерки. Знакомая лампа с разноцветным «витражным» абажуром приглушённо освещала только небольшой пятачок возле письменного стола. Кисти аверинских рук были сухими, тёплыми и такими тонкими — почти невесомыми. Роман держался за них с превеликой осторожностью — боялся причинить учителю боль. И откуда подобный страх? Но Аверин — сейчас, вблизи — производил впечатление хрупкой фарфоровой статуэтки. Кожа на его лице казалась такой тонкой — одно прикосновение и останется синяк. И волосы выглядели мягкими, как у младенца, и лёгкими, как пух.       Вот Аверин закрыл глаза, и Роман почувствовал, как учитель тянет его за собой. Отпуская себя, Роман, уже в который раз, ощутил, как просыпается в нём кто-то другой — сильный, властный, жестокий. Теперь уже он тащил Аверина следом. Тот не сопротивлялся — свою задачу он выполнил, нащупал проторённую Панариным тропку и задал верное направление.       Боже! Как же их много — этих людей! Туманные фигуры, почти неразличимые лица — Роман нетерпеливо скользил вдоль цепи, запоминая, впитывая вкус и запах чужой, но неожиданно знакомой энергетики. Теперь его тело уже никогда не забудет всех тех, кто с ним связан.       Тёмное, сладкое, запретное и безумно притягательное излучение — сердце Романа помимо воли особенно остро отзывалось на зов своих «чёрных» братьев. Роман и сам не заметил, как начал погружаться в родную тьму, упиваясь пьянящей вседозволенностью, обманчивым ощущением безграничного могущества и парадоксально холодной ясностью рассудка. Он спускался всё ниже, ниже. Смутно знакомые миры мрачными виденьями проплывали перед его глазами. Роман вспоминал, какой он на самом деле древний — впечатляюще древний Дух. Неизвестно, как непоправимо далеко зашёл бы он в этот раз, но нестерпимая боль в сердце заставила его так резко вынырнуть на поверхность физической реальности, что ещё в течение долгих звенящих минут осколки земного мира отказывались складываться в его затуманенном мозгу в узнаваемую картину. А потом он увидел безжизненно обмякшего в объятиях Радзинского учителя. Его посеревшее лицо и бескровные губы. И незнакомый, яростный, жёсткий взгляд Викентия Сигизмундовича, прижимающего Аверина к себе.       — Быстро — наполни ванну холодной водой. Живее, — резко велел тот. И Роман, спотыкаясь, поскольку голова немилосердно кружилась, а пол коварно ускользал из-под непослушных и словно чужих ног, кинулся в ванную, пустил холодную воду и сунул голову под кран — немного полегчало.       Радзинский был на удивление хладнокровен и собран. Он погрузил учителя в ванну прямо в одежде — ледяная вода полилась через край, он не обратил на это никакого внимания. Включив душ, Викентий Сигизмундович направил струю холодной воды Аверину в лицо. Другой рукой он крепко сжимал рубашку у него на груди, сминая её в кулаке и не позволяя телу Аверина соскользнуть на дно ванной. Голова учителя неестественно склонилась к плечу, как у сломанной фарфоровой куклы — изысканной и утончённой хрупкой игрушки.       Роман стоял рядом и просто смотрел — в голове не было ни единой мысли. Он даже не сразу осознал, что Николай Николаевич, наконец, шевельнулся — так слабо, как новорождённый котёнок. Но Радзинский отреагировал немедленно: бросил душ и открыл слив. Он принялся стаскивать с учителя одежду, нещадно обрывая пуговицы. И резко бросил Роману через плечо.       — Иди на кухню. Можешь сварить себе кофе. И не вздумай уйти!!! Роман вяло кивнул и поплёлся, куда велели. У него и в мыслях не было идиотского намерения сбежать. Задача сварить кофе оказалось невыполнимой — слабые пальцы заметно дрожали и не в состоянии были удержать даже чайную ложку. Поэтому Роман просто лёг грудью на стол, склонил голову на скрещённые руки и закрыл глаза.       Прошло, наверное, не меньше часа, прежде чем на кухне появился Радзинский. Роман почувствовал его тяжёлую руку у себя на затылке — Викентий Сигизмундович рассеянно перебирал его волосы так ласково и нежно, как будто хотел утешить. Роман недоверчиво взглянул на него и не увидел в его спокойных янтарных глазах ни раздражения, ни злости.       — Извини, Ромашечка, быстрее не мог — сам понимаешь. — Викентий Сигизмундович заботливо провёл ладонью по его спине и пошёл к плите.       — Вы меня не сразу убьёте? — глухо произнёс Роман.       — Ты бредишь, ребёнок? — Радзинский покачал головой, поглядывая на него из-за плеча с заметным беспокойством и сочувствием. Поставив перед Романом чашку с кофе, он сел рядом и двумя пальцами взялся за его подбородок. — В глаза мне посмотри.       Смотреть в глаза, когда твоя голова так сильно задрана вверх — задача не из лёгких, но Роман очень старался.       — Почистить тебя надо, — вздохнул Радзинский, опуская руку. — Но сил нету — честное слово… — Он с тяжёлым вздохом обнял Романа обеими руками и прижал к своей груди. Похлопал ладонью по его напряжённой спине, решительно отстранился и встал. — Кирюху тревожить не станем — хватит на сегодня уже жертв. Они всей семьёй в Лавру уехали. Вот и не будем его дёргать — я информацию от него уже закрыл. Придётся к Панарину обращаться. Интересно, он сейчас не на дежурстве?..       — Можно… туда?.. — хрипло перебил его Роман и нервно махнул рукой в сторону спальни.       — Хочешь убедиться, что он жив? — мрачно поинтересовался Радзинский, но, как ни странно, согласился. — Пойдём. Кофе только выпей…       В спальне было ужасно жарко — Радзинский закрыл даже форточку и включил обогреватель. Аверин лежал в постели, укрытый сразу двумя одеялами и вышитым разноцветными нитками пледом из овечьей шерсти. Слипшиеся мокрые ресницы, лихорадочный румянец на щеках, пересохшие, полуоткрытые губы, капли пота на лбу — Аверин был похож на больного ребёнка, подхватившего зловредный вирус на зимней прогулке.       — Он в порядке? — кусая губы, встревожено спросил Роман.       — Не переживай. Будет — в порядке. Умереть я ему точно не дам. — Радзинский подошёл к кровати, смочил в глубокой миске салфетку и слегка промокнул ею аверинский лоб. — Главное, удалось его вернуть. Всё остальное — дело техники. Это не самая большая катастрофа в нашей с ним жизни. Можешь мне поверить.       — Не звоните Панарину, — не к месту ляпнул вдруг Роман. — У него машины всё равно нет. Пусть меня Андрей Константинович к нему отвезёт…