And make death proud to take us

      Покои Лианны всегда действовали на меня необъяснимым образом: успокаивали, заставляя забыть о суете, кишащей за стеной роем встревоженных пчел, разбавляли повседневную желчь вязкой негой, струящейся по сосудам киселем, разгоняли сон, одолевавший организм за день, внедряя под кожу эликсир бодрости. Все в этой обители, обжитой дикой волчицей, казалось, находилось здесь все время: прикроватные столики, заваленные книгами, намекая на пристрастие хозяйки этих покоев к чтению, пузатые мудрено разрисованные фарфоровые вазы, забитые голубыми розами, приносимыми мной сюда, когда появлялась возможность, и заполнявшими атмосферу тонким, едва уловимым, однако неимоверно приятным благоуханием, вычищенные ковры, мягкость ворса которых я познал не один раз (мы любили валяться на них, утопая в их волокнах, не доходя до постели), даже расшитые серебряными нитями шторы были чем-то большим, нежели обыкновенным атрибутом интерьера – Лианна обожала заворачиваться в них, прячась от моих глаз, устраивая ребяческую, но чертовски забавную игру в прятки.       А занятность этого развлечения заключалась в своего рода «угадайке»: в какой из портьер затаилась девушка. Если я угадывал, овивая талию возлюбленной и щекотя, словно незрелое дитя, - она выворачивалась из плотной ткани, выходя в свет десятков свечей, искрившихся своим сиянием, подхватывая лунный ореол прелести, паривший над миледи, и, подойдя в плотную, позволяла целовать себя, как моей душе было угодно: либо нежно, посасывая дурманящие разум губы, если день выдался легким, не отягощенным грозовыми тучами насущных вопросов реалии, либо жадно, прикусывая те же уста, когда будничное время омрачалось каким-то фактором, выведшим меня в свое время из себя, либо сочетая два варианта, отдаваясь чарам Старк с головой, позволяя этой дьяволице утащить себя в глубоководную пучину, точно русалка выловленную человеческую добычу, и не отпускать до самого рассвета, пока ноги ее не сомкнуться, вновь превратившись в хвост. Если же я ошибался, хватаясь лишь за платинового цвета тафту, скрывающую одну только пустоту, - Лианна, пока я пытался сориентироваться, выскакивала из своего укрытия, накидываясь истинной хищницей мне на спину, обвивая руками плечи, впиваясь ноготками в грудь, смеясь, точно провела самого Бога обмана и лжи Локи, после чего, оставив мои рамена и развернув лицом к себе, целовала, как того требовало ее подсознание: либо ласково, неторопливо сминая мои уста своими, положив ладони на щеки и поглаживая скулы, либо озорно, тут же проникая языком в мой рот и, дразня, играясь с небом, запуская пальцу в мою шевелюру, грозясь вырвать клок волос, либо объединяя обе версии, оттягивая нижнюю губу, едва ощутимо кончиком языка касаясь ее кожицы, и льнув ко мне всем своим существом. Это была наша игра, настраивающая на вечер, каждый раз являющийся исключительным времяпрепровождением, занимавшим каждого из нас на всю ночь.       Как я и говорил, я приносил Лианне цветы, зная, как никто другой, о ее любви к этим растениям, таская бутоны только распустившихся в садах голубых роз по пять штук за раз, так что за эту неделю, проведенную вместе, я обобрал в сумме один куст, наверное. Иногда меня захватывала мысль оборвать лепестки, оголив пестики, и устлать ими поверхность комнаты. По моим меркам покои должны бы были вмиг обратиться ледяным северным морем, сапфировые воды которого плескались бы вокруг небольшого плота из древесины чардрева, представленного кроватью Старк. Это было глупо, знаю, однако видевшийся мне идеал мира, в коем я и Старк плыли в закатные дали, окруженные со всех четырех сторон одним лишь океаном, поющим гимн нашей любви, и пропитанным солью воздухом, таким образом словно становился чуть ближе. Я в курсе, что чисто физически такого не случится, а если и разразится Великий потоп, и ложе будет нашим спасательным «ковчегом», - мы сойдем с ума, брошенные на растерзание стихии, лишенные запасов пищи и воды, окруженные морскими тварями, жаждущими поживиться нашей плотью. Но, признаться, это было красивой мечтой, и Лианне она тоже приходилась по вкусу, иначе бы она самостоятельно посещала сад, что так запал ей в душу, рвала дорогие сердцу цветы охапками и уносила в свою хижину, обделяя меня возможностью наслаждаться ее улыбкой при виде подарка-букета, необычайным образом появляющимся у меня из-за спины. Я не мог обойтись без ее счастливого взора, обращенного ко мне, благодаря за заботу и внимание, не мог не разделять ее радости, когда вольное сердце, дарованное мне, содрогалось в девичьей груди, описывая невероятные танцевальные пируэты, разрезая, точно кинжал, атмосферу в комнате, не представлял отныне этих серых, точно отполированная сталь, столь же ярких и светящихся, глаз переставшими распирать орбиты, угасшими, точно столп пламени, засыпанный землей.       У Лианны были удивительные глаза, совершенно не похожие ни на одни, встречавшиеся мне ранее. Сложно уловить, что в них столь поражало меня, не видя их, однако, поверьте на слово, узрев эти очи единожды – невозможно избавиться от их взора до конца жизни. Говорят, глаза – зеркало души, но, как по мне, это наглая ложь, рассчитанная на мечтательных романтиков, зачитывающихся по ночам приключенческими романами, повествующими о рыцарских подвигах во имя дамы их сердца. Душа у человека одна: она может быть ранимой или черствой, открытой или подозрительной – но человеческий взгляд – это нечто большее, нежели однобокая характеристика его обладателя. Очи этой неприрученной волчицы были одновременно и пылающими, и хладнокровными, и чистосердечными, и коварными, и бескорыстными, и алчными, всеобъемлющими, и эгоистичными – однако они никогда не были пустыми и скучными, в них вечно стрекотали искорки азарта, подогревая интерес окружающих к ее персоне. Ее радужки были исключительно светлы, точно стремились слиться с белком глаза: они словно были выложены из хрусталя, всасывающего в себя весь посторонний свет, так что бриллиантовые сетчатые «волокна» внутри этого стекла, чудилось, стягивались к единственному темному пятну во всей этой художественной композиции – зрачку. Даже тонкие кровеносные сосуды, выступающие на склере, ни разу не портили картины, наоборот, представляясь неким шлейфом, струящимся алыми ниточками к векам, обрамленным рядами пушистых, подрагивающих, когда Лианна смеялась, ресниц. Признаться, я любил ее глаза, считая их выразительнейшим из акцентов на этом премилейшем личике. И уж буду до конца честен, я не мог противиться ее пробирающемуся прямо в душу взору, всякий раз покрываясь мурашками от корней волос до кончиков пальцев, ибо не было ничего в этой Вселенной, сводящегося меня с ума в ту же секунду, что я взаимодействовал с ним. Я любил лианнины глаза, каким бы взглядом они меня не одаривали: лучезарным ли, разоряющим веселье, или задумчивым и печальным, спокойным или грозным, светлым, как летний день, или темным, как ночной сумрак, мечтательным или прямолинейным, усталым или недремлющим, – они всегда приковывали к себе внимание, служа эпицентром моей одержимости северянкой.       Слишком хороша для любого из смертных мужчин. Слишком невероятна для всего кровожадного света. Слишком недосягаема в своей очаровательности. Слишком притягивающая, так что не оторваться даже при привлечении посторонних сил, отдирающих тебя от ее образа. Слишком…Слишком много в ней было положительных «слишком», делающих ее внеземной. И все это «слишком» всем и вся принадлежало мне.       Клянусь, мне до сих пор до спазмов мозга было сложно вообразить нынешнюю ситуацию наяву, ибо она казалась настолько заоблачно-нереальной, что хотелось больше смеяться над несбыточностью этой мечты, нежели умиляться ее воплощению. И когда Лианна утыкалась мне между пластин груди, словно слепой котенок, вдыхая аромат, я притворял веки и поднимал их вновь, удостоверяясь в реальности происходящего. И когда Старк смеялась, откидываясь на подушки, скрывая раскрасневшееся лицо за простыней, я едва останавливал себя, чтобы не ущипнуть. И когда миледи тихонечко, дабы не пробудить, вела пальцем по чертам моего лица, будто стараясь вобрать под кожу меня таким, каким я был по утрам: безмятежным, беззащитным и невозмутимым, совершенно обнаженным как физически, так и душевно – в эти моменты мне казалось, я нахожусь в осмысленном сне, а когда пропущу свет под веки – все исчезнет, рассеявшись утренним туманом. И когда она мимолетом касалась краешка моих губ, собирающихся расплыться в блаженной ухмылке, я готов был принять ее шелковые локоны меж моих пальцев скорее за мираж воспаленного рассудка, нежели за материальную вещь. И когда ее фарфоровой белизны пальчики, щекотя, скользили по моим не покрытым одеялом рукам, а я едва сдерживался, дабы не заурчать, однако постоянно ловил себя на мысли, что возможно это лишь ветер, играющий пустую шутку с моим воображением. И когда девушка накидывала на плечи невесомую хлопковую материю, пряча покрывшиеся от утренних заморозков мурашками плечи под ненавистной глазу тканью, меня охватывало ощущение, что моя возлюбленная вот-вот вновь закроется, укутавшись многочисленными слоями одежды, наденет сброшенную броню, нацепив маску отчужденности, и навсегда покинет меня, поэтому я тут же подрывался с места, варварски притягивал ее к себе, и, крутанув за плечи, целовал, заставляя опешить от неожиданности и ярости моих действий. И когда я, утомленный и загнанный, заваливался в ее обитель, рассчитывая отыскать кров и тепло, девичью ласку и поддержку, а находил лишь четыре равнодушные стены, оставленные на время хозяйкой, мной овладевала безутешная тоска, внушающая думу, что все верно, что в этой комнате, как и в моей душе, должно быть одинаково пусто, поэтому я ложился в постель, сняв лишь верхние одежды, и погружался в полудрему прямо так, поверх одеял, смутно слыша как возвратилась Лианна, напевая себе под нос легко запоминающийся мотив, тут же смолкающий, как только она видела меня, потом я, точно из-под ледовой корки, улавливал птичьи передвижения Старк, вылезавшей из дневной оболочки и, осторожно, перемещаясь от основания кровати, пробирающейся мне под бок, устраиваясь, словно под крылом, сворачиваясь клубком, отдавая прибереженное тепло.       Рядом с ней я чувствовал себя невообразимо комфортно, где бы мы не находились, будь то уличная прогулка или посиделки перед очагом, в каком положении, незаметно соприкасаясь пальцами во время утренних королевских собраний или прижимаясь друг к другу в полуночный час, в какой компании, среди толпы дворцовой челяди, без остановки жужжащей кругом, оставаясь гулом в голове, или в обществе стен, слушающих нас не менее внимательно, нежели молоденькие сплетницы, - знание, что ее каштановая макушка рисуется неподалеку, придавало мне небывалую уверенность и раскрепощенность.       Вряд ли у меня получится в полной мере описать все, что я ощущал всякий раз, просыпаясь в одной постели с Лианной, где она льнула ко мне всем своим существом, сплетаясь с моим телом, где ее волосы распространяли бесподобный аромат, пустивший корни в простыни и подушки, оставив не выветриваемый мотив этого благовония, испарявшегося на протяжении дня, наполняя покои зимним свежим духом. Я не могу подобрать слов для разъяснения этого необъяснимого трепета, пробиравшего мой организм, стоило силуэту милели замаячить на горизонте, того озноба, что бил крупной дрожью, бросая то в Седьмое пекло, то за Стену. А когда Старк проходила мимо, развевая треном опьяняющее благоухание, возбуждающее память: ее тело, распластавшееся поперек постели, руки, свободно распахнутые по сторонам, откинутая голова, свисавшая с края, так что кончики локонов касались пола, она смеется, будто обезумевшая, а я никак не могу уяснить причины этих звонких мелодичных звуков, стоя перед открытым настежь окном в одних бриджах, ее безосновательный хохот сводит с ума, трещащего под тяжестью думы об объекте насмешки, пока я не понимаю, что я он и есть, перевернутый в лианнином восприятии; а она все улыбается, пронзая наглой, беззаботной улыбкой, провоцирующей подойти и усмирить ее, что я, собственно, и делаю, накрывая ее губы своими: неординарная и замысловатая конструкция, однако поцелуй столь же сладок, как и всегда, - меня в конец уносило. О, поцелуи…Разве можно завестись от одного лишь лобзания да дурманящего, словно базар специй, аромата? С Лианны просто валил, казалось, пар, когда я глядел на нее, мысленно представляя, как скольжу ладонями от самых фаланг пальцев до плеч и стягиваю не самым деликатным движением роскошные рукава, расшитые жемчугом. А причиной моего неуправляемого ерзания на стуле был как раз аромат, просачивающийся в носовые пазухи, заполняя весь организм клетка за клеткой. От нее пахло любовной близостью, однако не заезженно-бытовой, случающейся раз в месяц, потому что требует долг, - нет, другой, - с порванным нижним бельем, когда нет сил уж терпеть, расправляясь с излишними деталями гардероба, со съехавшей простыней, когда вы, откровенно говоря, катаетесь по кровати, с искусанными в кровь губами, отпечатывающимися на твоих ало-рубиновым блеском, с расцарапанной спиной и метким укосом в пульсирующую венку на шее, с бисеринками пота, выступающими на упругой коже, с суженными зрачками волчицы, растянувшей гибкое тело в охотничьем прыжке, без стонов – с бесстыдным криком яростного сумасшествия жизни, сметающего все на своем пути…       Она была восхитительной в своей вольности, столь своенравной, что порой, когда сдавали нервы, плевала на все обсужденные нами правила поведения на людях, дабы отец не вставлял нашим и без того «подпольным» отношениям палки в колеса, направлялась прямиком ко мне, брала за руку, сплетая наши пальцы, и вела вон от перекрикивающих друг друга, неся грязные сплетни и высказывая одна другой чуднее догадки, дворцовых галок туда, где царили тишина и покой, где мы могли бы пройтись размеренным шагом, держась рука об руку, побеседовать о пережитом за день, осмеяв челядь, косящуюся на нас, обняться, прижавшись друг к другу телами, соприкоснуться лбами, закрывая глаза и выдыхая чистый, нетронутый скверно пахнущими пересудами воздух. Особенно Лианна любила сад, с коим связывала множество воспоминаний: она поведала мне, как это место красиво осенью, когда начинают распускаться алые розы, расцветая на кустах неподдельным пламенем, и создается впечатление, что, дотронувшись до бутона, ты непременно обожжешься, рассказывала, как тут легко дышится в самом начале зимы, когда только выпадает первый снег, пороша голые ветви отцветших растений – она говорила, говорила, говорила, словно опасаясь, что нас прервут и разлучат, поэтому не умолкала, предоставляя мне возможность наслаждаться тембром ее голоса. Признаться, я тоже страшился возможной принудительной разлуки, однако эта угроза, нависшая над нами, лишь подогревала мои чувства, приумножая любовь к Старк.       Мы, должно быть, очень странно смотрелись со стороны: то точно незнакомцы, не желающие знать ничего друг о друге, игнорируя возможности завести диалог, будто намеренно отмалчиваясь, то как пересекающиеся пару раз на светских балах персоны, обменивающиеся любезными фразами, отдавая дань правилам этикета, и упархивающие друг от друга при первой же возможности, то как приятели, связанные какой-то загадочной историей, известной лишь нам двоим, то как закадычные друзья, прошедшие вмести не одну бурю, прикрывая спины друг друга и всегда протягивая руку помощи. И иногда несколько стадий приходилось на один и тот же день.       Помню, как-то мы с парнями решили выбраться на природу, ведь какая разница, где дурака валять: нам что задний двор дворца, что опушка леса, заваленная снегом, - все одно. Вот только я совершенно запамятовал о планах Лианны на этот же день, которая собиралась развеяться, прогулявшись с братом за пределами замка. Никогда не забуду удивление рыцарей, когда, не успев толком разместиться на новом месте и отведать стащенный с кухни кусок мяса, они были прерваны рваным ржанием лошадей, доносящимся в считанных метрах от нас. Не успели они опомниться, как на поляну, поднимая пласты белой пыли, летевшей, как ни странно, именно в сторону моих друзей, выскочил конь, в тот же миг вставший на дыбы, встретив группу вооруженных людей, едва не сбросив своего наездника. Уверен, будь на месте последнего кто-то помимо Лианны, он уже давно рассекал бы воздух, неумолимо направляясь в сугроб, однако миледи точно родилась в седле, так что присмирила скакуна через несколько мгновений. К тому времени к месту сбора подъехал и старший, распинавшийся в нравоучениях о «сломанной шее» и «черт ногу сломит в этих ухабах» Старк, безрезультатно преследовавший доселе сестру. Он, к слову, тут же умолк, оглядев нежданных путников критично-оценивающим взглядом, однако словив знакомый взор моих глаз, устремленный ровно на его запыхавшуюся то ли от смеха то ли от импровизированной гонки, разрумянившуюся то ли от мороза, то ли от неловкости сложившейся ситуации, сияющей самой ясной, небесной красоты улыбкой, вызванной то ли комичностью сцены, то ли незапланированным появлением моей персоны, сестрицу, не утратившей со всего вышеперечисленного ни грамма обаяния, вздохнул с облегчением. Даже мои рыцари, наблюдавшие миледи в подобном виде в первый день ее прибытия в Камелот, неосознанно приоткрыли рты, выпустив облачка пара, слившимися с монотонной белизной воздуха; они, по-моему, и очнулись от своего забытья не сразу – Брандон Старк вынужден был выехать вперед, перехватывая практически физически ощутимую нить внимания, накинутую на фигуристый стан девушки, дабы разрешить затянувшееся молчание. Уже не помню, что произнес наследник Винтерфелла, наверное, что-то забавное и непринужденное, а может быть колкое и саркастичное, в любом случае, парни залились хохотом, принявшись обсуждать общую тему со спешившимся северянином, позволив нам с Лианной любоваться друг другом, ведя негласную беседу взглядами.       Я предложил встретившейся паре разделить с нами наш скудный, но питательный обед, состоявший из уже остывшей тушки кролика и бочонка отборного борского вина, а те решительно согласились, радушно приняв приглашение к столу. Я не чувствовал ни вкуса пищи, ни горечи алкоголя, лишь машинально отрывал от косточки кусочки зажаренного зверька и отправлял их в рот, периодически смачивая их жидкостью. Я не вникал с разговор оставшихся мужей, высказывая мнимую увлеченность редкими кивками и кислой ухмылкой, растягивающейся самопроизвольно, когда оставшиеся участники полилога хохотали, хватаясь за животы. Обрывками мне вспоминается сама беседа: где клинки крепче, где воины искуснее, где вино терпче, где девицы обольстительнее, - притом никого не смущало присутствие дамы в рядах собеседников – лишь однажды, когда Брандон с недвусмысленным подтекстом заметил, как красив меч, обагренный кровью, рыцари переглянулись, отслеживая реакцию миледи. Однако не уловив в ее чертах ни йоты смущения и явно поняв, что девушка погружена в размышления о своем, о девичьем, раз не замечает ни снежинок, растворяющихся в содержимом ее бокала, разбавляя напиток, ни обращенных на нее заинтересованных взоров, просверливающих в ее лбу дыру, ни холода, пробирающего до костей. Пусть поводом ее внезапного воодушевления и стало сухое «я замерзла, хочу размять кости, не теряй», что она пробурчала на ухо брату, на мгновение вышедшего из беседы, попытавшись сосредоточиться на внушаемой мысли, кажется, так и не достигшая цели, затерявшись в волнах опьянения, накативших на молодого лорда (нужно признать, вино с Простора Вестероса прилично ударяло в голову), мне в тот момент, было, в принципе, плевать, как воспримет уход Лианны брат, - важно было уйти вместе с ней. Стоило Старк, отставив бокал на самодельный «стол», подняться на ноги, как я подскочил вслед за ней, признаться, снова слишком скоро, чем требовалось, привлекая к себе тем самым излишнее внимание, - благо к тому моменту народ лишь заговорчески заулюлюкал, шутливо погрозив пальцев, позволив мне «сопроводить леди Старк», ведь как-никак «не следует леди одной по лесу разъезжать». Ох, как Персиваль тогда ржал, припоминая осень этого года, когда миледи «даже турнир пропускала, дабы насладиться природой наших земель, катаясь каждое утро по лесу, вместо того, чтобы, как все благочестивые дамы, вздыхать на трибунах», и упрекая меня в запоздало проклюнувшихся джентльменских манерах. «Знал бы ты, насколько «неблагочестивой дамой» оказалась Лианна на деле», - промелькнуло у меня среди извилин в тот момент, как мой взор встретился с лианниным, клянусь, совершенно идентичным. Она думала о том же, едва препятствуя появлению улыбки, так и рвущейся озарить ее оживившееся личико.       Думаю, даже зарекаться не стоит, что, оседлав скакунов, мы со Старк направились вовсе не в замок. Она тут же поворотила коня в глубь леса, я же, по пятам следуя за ней, обратился туда же. Тогда мы не просто не хотели возвращаться в место, где нашей любви не было места, нам хотелось ускакать как можно дальше от него, потерявшись в лесных стволах, укрывших бы нас от людского непонимания и пренебрежения. Единственное, что могло тогда иметь место в моих мыслях, - образ Старк, уносящейся все дальше и дальше: она не оборачивалась, без проверок зная, что я направляюсь за ней, гнала, то и дело ударяя коня пятками по бокам, словно желала опередить ветер, обдувающий лицо, морозя кожу. Ее волосы, точно воздушные змеи, реяли в воздухе, вливаясь в его потоки, словно ленты, украшающие цветочный венок. Плащ, съехавший с плеч, едва ли грел, служа упрощенным подобием шлейфа на оригинальном платье, ниспадая на круп лошади и вторя всякому движению последней. А Лианна все скакала и скакала, не думая сбавить ход, притупив чувство страха, точно была знакома с каждой рельефной выемкой этой местности, простирающейся до самого горного хребта, отделявшего Камелот от Карлеона. «Горы» - ударило мне тут же в голову, стоило оторвать взгляд от уверенно-горделивой осанки девушки, устремив тот выше, на пейзаж, открывающийся взору.       Заснеженные вершины впивались пиками в прозрачный, словно стеклянный купол, небосклон. Облака, парящие над каменными изваяниями, окутывали их, будто ватные шарфы, заслоняя от солнечных лучей, пробивающихся к нетающей корке льда. Тяжеловесные глыбы топорщились во все стороны, цепляя взгляд, приковывая к россыпи девственно-белых пятен на их поверхности. Ледники обрушивались под собственной тяжестью, безвозвратно уносясь вниз, в карьер, залитый замерзшей водой, проламывая в насте дыру. Пластины льда трескались, пуская паутинки раскола далее и далее, отчего все озеро покрылось извилистым узором, а характерный звук вливался в вой ветра, они переворачивались, на мгновение замирая на ребре, словно предоставляя возможность предугадать их судьбу, мелкие брызги окропляли оставшееся целостным пространство, точно напоминая, что следующей в списке потонувших может быть одна из не задетых плит. А горы, словно неколебимые воины, стояли, титанами удерживая облака, давящие на землю, так и притягивая взор, невольно пригвоздившийся к этому невероятному зрелищу.       Наблюдая за этой животрепещущей картиной, сковавшей все мое естество, не отпуская ни на мгновение, я упустил момент, когда Лианна спешилась, оставив животину топтать снег, сама направившись к краю обрыва, нависающего над затянутой льдом гладью. Миледи точно забылась, не моргая глядя в размытый горизонт, она не дышала – пар не струился из ее уст – не двигалась, как-либо проявляя эмоции, вызываемые этой молчаливой царственной природной мощью. Я, признаться, страшился потревожить ее, спугнув то незримое волнение, колебавшееся в ее душе, постепенно нагнетая, грозясь вырваться наружу. Неслышно выкарабкавшись из седла, я двинулся к возлюбленной, за все это время не издавшей ни звука: ни оха восхищения – а вид неприступной крепости однозначно поразил ее – ни стона зависти – а не завидовать непостижимости этого чуда мог лишь слепец – ни недоверчивой усмешки – а мысль о нереальности разворачивающегося пейзажа приходила в голову стоило только увидеть его. Старк молчала, заворожено глядя вдаль, будто сквозь величественный хребет, ее глаза слезились от сладкой боли, приходящей с лицезрением чего-то поистине прекрасного, что останется в памяти навсегда и не сотрется в следующий миг сменившейся картинкой, ее ноздри не раздувались, точно вовсе не функционировали, губы, покусывающие друг друга в неконтролируемом порыве, поалели, заполнившись нездоровым оттенком, локоны, лезшие в глаза, ничуть не отвлекали их обладательницу, абсолютно игнорировавшую их навязчивые попытки заслонить взор, ее щеки горели лихорадочным румянцем, резко контрастирующим с пергаментной белизной кожи. Это рубиновое пятно в белоснежных чертах, точно открытая рана на нетронутой коже, цепляло внимание, внушая одновременно ужас и восторг, ибо красотой в этом ракурсе Лианна обладала несусветной, сравнимой лишь с пейзажем перед ней: снег оседал на ее волосах, покрывая их белой паутиной, лицо ее цвета белой лилии не содрогалось ни единым мускулом, серебряные очи светились из-под мутной пелены, и лишь эти гранатовые метки напоминали о студеных потоках, бьющих под кожей девушки. Никогда я не видел что-либо столь же прекрасного.       Тишина, накрывшая выступ, предоставив нам возможность насладиться небывалым триумфом натуры, с каждой секундой раздражала мое сознание все больше и больше, внутри все закипало от холодности атмосферы, будто драконья кровь бунтовала в жилах, требуя одернуть Лианну всякий раз, когда ее глаза раскрывались еще шире, наблюдая за падающей в водные омуты ледяные глыбы, точно специально пикировавшие птицей, выследившей жертву. И было в ее взоре нечто неистовое, отчего влажный покров отсвечивал недобрым любопытным огоньком, тянущим вниз, за теми самыми камнями, провоцируя проверить, что с ними происходит после соприкосновения с бездушной ледяной коркой.       Обернувшись к Лианне, я более не следил за камнепадом, как на ладони отражающимся в радужках девушки, собираясь прервать этот сеанс медитации, введший Старк в транс, однако миледи и сама оказалась в состоянии оторваться от чудесного пейзажа, кротко взглянув на меня необычно бесстрастным, несколько безотрадным взглядом, словно узрев в обвале ледниковых валов нечто большее, нежели ожидалось.       Как вышло в итоге, мы вернулись сильно позже оставшейся части «пиршествовавших», чем привлекли к себе нежелательное внимание не только конюхов и прислуги в целом, но и моих товарищей, отныне начавших бредить темой моих отношений с Лианной. Они, складывалось впечатление, действительно, словно помешались, изо дня в день изматывая меня одним и тем же вопросом: «Что у вас с ней?» И ладно если бы они в упор, подкараулив за углом, спрашивали, так нет: каждый раз они тянули до последнего, переглядываясь друг с другом, сигналя невербальными знаками, будто страшась моей реакции на проевший плешь вопрос, они будто эстафету передавали, каждый открывая рот, явно уже собираясь огласить роковую фразу, однако в последний момент, когда губы уже принимали форму необходимой буквы, смыкали зубы, бессильно рыча. Сначала это казалось забавным наблюдать за несостоятельной стыдливостью и необъяснимой тревогой во взглядах друзей, однако к концу недели вся эта комедия, напоминающая немой театр, начала бесить, всякий раз выводя из себя до такой степени, что, бросив шушукающихся заговорщиков наедине с их безответным интересом, я отходил в сторону, принимаясь упражняться с деревянным чучелом в проржавевших «доспехах», вымещая на нем последствия приступа озлобленности. Уверен, будь среди них Ланселот, он без промедлений разузнал бы все как есть, не строя вселенских теорий, опирающихся на беспочвенные факты. Но его не было, и возвращений блудного друга не намечалось.       Однако, к моему удивлению, все товарищеские заговорческие перешептывания однажды прекратились, оборвавшись на корню, словно они были лишь выдумкой моего ополоумевшего рассудка. Парни воистину замолчали, оставив каждый при себе потуги выпытать у меня какую-либо информацию о моей личной жизни, стоило самой виновнице их пересудов присоединиться как-то к нашей балагурской компании. Я верно и не вспомню, какой тогда был день, потому что не считал времени, проведенного рядом с Лианной, скажу лишь, что тогда не было снегопада, да и в целом небо было чистым, словно перерожденным заново. Задний двор за ночь не занесло до такой степени, что невозможно было пробраться сквозь океан фарфоровой пыльцы, поэтому впервые за неопределенное количество времени, мы с друзьями действительно занялись делом, поставив совершенно четкую цель привести себя в форму после «зимней спячки», размяв задеревеневшие кости и возвратив мышечную массу, скопившуюся под кожей внушительным слоем жира. Как оказалось, это было не так просто – для успеха было недостаточно обхватить эфес и занять боевую позицию. Парни, откровенно говоря, выли под конец первого часа, ссылаясь на горевшие адовым жаром мышцы, с точно таким же усердием, как и их обладатели тренировались в тот день, пробивавшиеся наружу, уничтожая нажитые складочки. Под конец отведенного на показательные бои времени, сир Леон скулил, как пятилетняя девчонка, затасканная родителями по достопримечательностям незнакомого городка, жалуясь на катастрофическую усталость, не позволяющую даже крепко взяться за меч, сир Гвейн отказывался различать противника после первых же секунд «сражения», протестующе маша руками, мол, «все-все-все, ты победил». Лишь Персиваль держался до последнего, оказывая какое-никакое сопротивление моему безбашенному натиску, кой объяснить я не мог сам себе: я не менее остро ощущал неприятное покалывание в бедрах и икрах, обмякшее состояние плечей и запястий, щемящую боль, затрудняющую дыхание, в груди, однако не мог остановиться, будто меня прорвало за все то время, когда меч был лишь симпатичной безделушкой в моих руках. Именно в момент, когда мой условный соперник пропустил базовый удар, приняв намеренно затупленное лезвие в зону сердца, обессилено свалившись на снежное покрывало, приятно холодившее покрывающуюся волдырями кожу, взревев от изнеможения загнанным зверем, появилась Старк, шествующая прямо к нашей группе «калек», насвистывая под нос произвольную мелодию, закинув на плечо меч, непонятно откуда взявшийся у нее, и улыбаясь во все тридцать два зуба, словно предвкушая незабываемое проведение досуга. Рыцари, было, попытались подняться, при этом изобразив на лице непринужденную расслабленность, однако их пышущие паром лица и потные тела, что можно было прямо-таки выжимать, вовсе не собирались принимать участие в очередной постановке, поэтому их страния оказались совершенно бездейственны, если не удручающе убогими. Лианна же бодро кивнув головой всем присутствующим, опустила меч, молчаливо вопрошая о возможности сойтись с одним из нас в поединке. Я читал это в ее очах, блестящих отшлифованным кварцем, да и ладошки, с нервным предвкушением сжимающие черенок выдавали все ее мысли с потрохами. «Ваше Высочество, - до невозможности возбуждающим тоном произнесла девушка, поднимая меч, тыча острием в меня, - не изволите…» - однако, игнорируя окончание просьбы и свое право ответа, я, позабыв о напряжении в конечностях, встал в стойку бойца, выставив вперед ногу и слегка согнув колени. Меня не волновали мотивы, побудившие миледи навестить нашу шайку в этот день, как не интересовала и реакция товарищей на эту битву, видевшуюся со стороны безумием без примесей, я лишь глядел в старковское лицо, вспоминая тот день, когда светило еще грело, отдавая последнее тепло арене, притянувшей к себе весь город, дабы поглядеть на сражение двух финалистов турнира, прокручивая в голове каждое телодвижение, каждый вздох и остановку сердца, каждый шаг в сторону сира Сервина, а затем хрупкое, рассыпающееся в моих руках тело миледи, принявшее на себя всю мою тогдашнюю ярость. Круг замкнулся: мы вновь друг напротив друга, держим в руках мечи, готовясь сознательно сразиться, - вот только теперь маски сняты, чувства другие – мы другие. Любящие и покорные, доверяющие и до смерти необходимые друг другу. Странно осознавать это в такой момент, однако признаваться в этом себе еще удивительнее, отдавая себе отчет, что самый нужный человек не соответствует твоим понятиям – дикость! Но это так: Старк появилась и разрушила все мои убеждения, разрушила все, будучи лишь собой, такой, какая есть, - и любил я ее такой, какой она предстала передо мной: без напускного смущения и лицемерных улыбок, с распущенным, ничем неконтролируемым языком, с искренним смехом, закупоривающим бутыль пренебрежения в моей душе, чутким сердцем, скрывающимся за броней Королевы Ночи…И парируя ее удары в тот зимний день, я едва ли преследовал цель навредить ей, втоптать в грязь, прилюдно унизить, наоборот, я подыгрывал, отвечая на азартную улыбку, подхватывал нотки смеха, кружил, словно в танце, и не конфузился отступить, отбросив все элементы надменности. Это и вправду был танец, легкий и грациозный, навевающий воспоминания о первом бале, когда мои пальцы впервые коснулись ее спины, о вечере после турнира, когда у меня тряслись колени от дурмана ее близости, о вестеросской вольте, когда полушария ногтей от негодования впивались в ладони, о вечере заговора против Арьи, когда я не мог смотреть миледи в глаза, - вся наша история была танцем, развивающимся по всем законам жанра: поклон, служащий приветствием партнеров, основной шаг, способствующий сближению танцоров, импровизационная часть, характеризующая их мастерство, кульминация… - вот только достигли ли мы кульминации?       Сама Лианна также не воспринимала нашу битву всерьез: она шутя атаковала, изворотливой лисицей вертясь круг меня, ее выпады больше походили на акт обольщения, нежели на попытку пронзить меня лезвием, даже когда я понарошку задевал ее, она не скалилась, заводясь с пол-оборота, наоборот, озорно подкалывала в ответ, раз даже пустив в ход снег, кинув в меня охапку. Рыцари, отдышавшись от часа изнурительной работы, наблюдали, не вмешиваясь, за нами со стороны, что-то время от времени обсуждая, и не думая прервать нашу несерьезную забаву. Даже когда Лианна, приставила к моему горлу острие, знаменуя беспрецедентную победу, а я бесцеремонно, пользуясь тупостью оружия, просто-напросто взявшись ладонью за лезвие, отвел его в сторону, наплевав на правила поединка, они промолчали, не сказав ни слова в защиту Старк, глядевшей на меня ошарашенными глазами. Я же лишь залился смехом, выпуская не пригодившийся меч из рук и воздевая те в защитном жесте, однако вместо ответного взрыва хохота получил лишь недовольный толчок в живот, ни капли не умоливший моего веселья. Миледи не гневалась, лишь напускала на себя эту вуаль немилости, позволяя, забывшись, притянуть к себе и обнять, при том получив ответный жест. Лишь удовлетворенное гвейновское «Ну и что я говорил?», заданное невозмутимым, мурлычущим тоном не оспариваемого чемпиона, отрезвило нас, вынудив запоздало оставить родной уют рук друг друга и, переместив взор в сторону посмеивающихся дружков, выглядевших, точно объевшиеся сметаны коты, столкнуться с одобряющим, полным радушия взглядами.

***

(Bring Me The Horizon – Deathbeds) - Думаешь, у нас выйдет? – Тихонько, словно разговаривая сама с собой, проговорила Лианна, глубже зарываясь носом в выемку между моим плечом и шеей.       Она почти спала, едва ли в полной мере заботясь о моем ответе, скорее просто позволяя думам, не успевшим выйти в свет днем, вырваться наружу сейчас. Я и сам с трудом собирал мысли в кучу, гораздо больше заботясь о мышцах, будто рвущихся под кожей одна за другой, точно струны. Все в организме тянуло, складываясь результатом из двухдневных тренировок на износ и точно таких же вечером, на утро после которых все тело ломило от недавней ретивой любви, так что подняться с постели казалось равносильным смерти. - Конечно, - лениво ворочая языком в ротовой полости, отозвался я, - отец пойдет на все, чтобы сохранить Пендрагонов на престоле, а я его единственный наследник, - бережно откидывая каштановые пряди со спины Старк, я неощутимо принялся подушечкой пальца оглаживать ее нежную кожу, очерчивая лопатки и пересчитывая позвонки.       План, обсуждаемый сейчас нами, созрел в моей голове еще в день разговора с королем, когда я получил однозначный, бескомпромиссный отказ. Лианна не сразу поддержала мою идею сблефовать, заявив на торжественном ужине в честь «заморских гостей», устраиваемый отцом через несколько дней, о своем отречении от трона. Миледи все это время пыталась найти иной выход, убедивший бы монарха в зрелости и взаимности наших чувств, доказавший бы, что наш брак не станет пшиком в пустоту и не развалится через неделю: она перерыла не один том летописей, сейчас пирамидкой из свертков громоздившийся на одной из прикроватных тумбочек, - будто сухой книжный текст мог разрешить вполне насущный мирской вопрос – она говорила с братом, взяв с него обещание, что он поддержит и даст благословение, если правитель спросит его мнения, - будто отца интересовала чья-либо точка зрения помимо его – она даже, кажется, обратилась к Гаюсу, что, как по мне, было отчаяннейшим и бестолковейшим из поступков – старик даже если бы и мог повлиять на родительское решение, не стал бы этого делать. Как и ожидалось, он с многозначительным видом покивал, выслушав девушку, поклялся сделать все, что в его силах, и благополучно отправился докладывать Его Величеству о заговоре, готовящемся у него за спиной. А еще врач вручил Лианне какой-то флакончик с жижицей болотного оттенка, подписанный подборкой нечитабельных закорючек «תה ירחי», который сейчас нетронутый покоился на второй прикроватной тумбочке. Вообще, вся эта старковская инициатива «найти другой путь» мне изначально не пришлась по вкусу. Да, она все лелеяла надежду наладить мои отношения с королем, опираясь на свой опыт, однако я всякий раз, что она утомленная в край за день появлялась предо мной, вымученно обрушиваясь в кресло, едва ли не теряя сознание, повторял ей одну и ту же фразу, уже успевшую натереть мозоль на языке: «С ним нельзя по-другому».       И это чистейшая правда, как бы Лианна не отнекивалась поднимаясь вновь и вновь, неизвестно что и кому пытаясь внушить, отец понимал лишь одно наречие, на коем объяснялся и сам, - язык противодействия, гласивший: «Выведи своего противника из равновесия, поставив на свою чашу весов такой аргумент, что заденет самую слабую точку в его натуре» - а для Утера Пендрагона этой ахиллесовой пятой являлся вопрос наследия. Он не верил, что я способен отречься от всего имеющегося ради любви к Старк, так пусть получает. О, даже представить не могу, какой эффект на него возымеет моя тирада, выверенная по буковкам, как он побледнеет, не поверив собственным ушам, когда я закончу свое маленькое выступление, как долго продлится тишина, гремящая фанфарами, когда зал, собравший каждого дворцового жителя без исключения, впитает мою речь, и как новость понесется по Камелоту, оставшемуся без опоры. В любом случае, даже если отец раскусит нашу маленькую уловку и не поведется на провокацию, общественное мнение сделает свое дело: вельможи задавят короля уговорами дать добро на нашу с Лианной свадьбу, горожане будут устраивать забастовки пока народный любимец-принц не переубедит их, сказав, что все эти разговоры – лишь глупая шутка, и он никогда не оставит родную землю, и в скором времени вся страна будет ликовать, поднимая бокалы за здоровье молодоженов, долгие годы их семейной жизни плодородное и чрево принцессы Лианны. Именно так я поднес все Старк, когда та, в очередной раз спрятав лицо в ладонях, досадно что-то пробухтела. Я говорил, что отец окажется бессилен против народных масс, что он смирится с любым нашим условием, если я вновь вступлю в права его наследника, описывал, как будет проходит церемония нашего бракосочетания, что мы обвенчаемся в духе обеих культур: камелотовской и северянской – чтоб уж никто не посмел разорвать наш союз, как будут звонить колокола, извещая государство об объединении Волка и Дракона, а через некоторое время о рождении еще одного наследника. Почему-то я был уверен, что как только появится маленьких принц, отец навсегда сменит гнев на милость, оставив свои гнусные попытки разлучить нас, перестав глядеть свысока скрепя зубами. Благо, последний довод убедил Лианну, вынудив признать превосходство моего плана. - Все же мне не верится, что все это возможно, - прошептала Старк, трясь носом о выступающую венку у меня на шее. - Я люблю тебя сильнее, чем ты можешь себе представить, - опаляя дыханием мочку ее ушка, ответил я, слегка оттопыривая мизинец рисующей на холсте ее покрова невидимыми чернилами руки, - нет ничего, что я не сделал бы ради тебя…       Обвив свободной ладонью талию миледи, я сильнее прижал ее к себе, так что теперь ее обнаженная грудь, придавленная к моей, не имела возможности свободно вздыматься, заполняя объем легких тягучим воздухом. Старк вместо ответа коснулась губами моей левой ключицы, обнимая еще крепче: - Чего ты сейчас хочешь? – Чуть слышно, обращаясь к моему подсознанию, прошептала она, так умиротворенно, будто нам боле не нужно заботиться о враждебности и агрессии, исходящей из внешнего мира.       Невольно я зажмурил глаза, сжимая веки до боли, вдыхая раскаленный воздух комнаты, застрявший в горле хрипом. Отворив веки вновь, я безвольно наклонил голову вправо, устремляя затуманенный взор в уличный мрак, разбавленный факельным светом ночных огней. - Ни о чем не думать. И как можно дольше, - колыша окружающую среду дрожащим голосом, ответил я, чувствуя, как покой, дарованный Лианной растекается по всему телу, усыпляя окончательно. - Тогда сегодня мы просто полежим здесь, - заключила моя любовь, слепляя глаза, погружаясь в пелену розовой неги, где надежный сон ей обеспечивали мои руки.

***

      За окном пробил колокол, извещая о начале нового дня. Ветер поднимался, треща в рамах окон. Тухли один за другим огни, срываемые бесконтрольным ледяным потоком. На стеклах оседали первые снежинки, прелестным узором расцветавшие на прозрачной поверхности. Пламя все так же безмятежно билось в камине, оберегая от буяна, разыгрывающегося за окном. Лес наполнялся шорохом, пока над ветвями его деревьев плыло кромешно-черное небо без иглистых звезд. Земля, казалось, затихла, покоряясь грядущей буре, прогибаясь под ее мощью, уступая свое господство. «Все очень скоро безвозвратно изменится», - гоготал ветер, ударяясь о крепостную стену, затекая в выемки между камнями.       Вой за окном не был ни обвинением, ни исповедью – он был предупреждением, попыткой предостеречь о надвигающейся вьюге, что сметет все наши надежды и мечты, похоронив под беспробудным слоем снега, уничтожив, бросив, точно дрова, в топку, переломав все кости, будто падение с баснословное высоты. Он явился проклятием, пеклом, в которое мы в скором времени угодим, смешавшись с кровавой грязью, превратившись из юных мечтателей, учившихся жить и мыслить, в пропитанное страхом мясо, зазубрившее лишь одно правило: «Выживай и не думай». А колокол звонил, словно отпевая панихиду по тысячам и тысячам, что погибнут, потерявшись в этой снежной пурге, а также по тысячам и тысячам, что выберутся из нее, но никогда не станут прежними, до конца жизни жалея, что не возлегли с убитыми.       Колокол звонил, разнося пугающий, извечный вопрос над миром: «По ком?» - однако ответ на него ни один не осмелится дать, наслаждаясь последними секундами ускользающего спокойствия, ведь пока что весь мир спит – во всем мире все без перемен. Но скоро рассвет, и ответ огласить придется, каким бы ужасно простым, до вздымающихся мурашек, он не был: «Он звонит по Тебе».