And make death proud to take us

- Не сравнивай их, ты ничего о ней не знаешь! Твоя Лианна – капризный, ветреный ребенок, Игрейн никогда такой не была! – Проорал отец, окончательно выходя из себя, когда я предпринял последнюю, кажущуюся эффективной, попытку воззвать к чувствам отца, испытываемых им, когда королева еще дышала. - Лианна ни разу не ветрена, а в моей непроинформированности о личности матери можешь упрекать только себя, - не мигая, глядя в две адовы ямы отцовских глаз, прошипел я, упираясь руками в стол, наклоняясь, будто сдерживая волну агрессии, подначивающую кинуться прямо на него. – Заметь, не моя вина, что всякий раз, когда я пытался выудить из тебя хоть какие-то сведения о ней, ты отмалчивался, уходя в себя, будто я не имел права знать что-либо о женщине, произведшей меня на свет! – Мотнув в сторону головой, тут же отбрасывая душераздирающие сцены прошедших дней, в коих король всякий раз подставлял под мой вопрос спину, отдаляющуюся от меня, исчезая во мраке коридора, я вскинул подбородок, возвращая самого себя в реальность. – Не смей отворачиваться... – Шумно сглотнув душащий горло ком, стягивающийся при воспоминании об участи моей матери, прошептал я, обращаясь непосредственно к отцовскому профилю, сейчас взиравшему пустым взором на холст, висевший на противоположной стене. - Не тебе указывать, что мне делать, - призрачно спокойным, точно выстраивающим кирпичик за кирпичиком ту непробиваемую стену равнодушия, голосом заметил монарх, - тут я король, - скользнув по мне косым взглядом, будто убеждаясь в моей ничтожности в его венценосной тени, он отвернулся, по обыкновению воздвигая между нами широкий драконий хребет.       Выдохнув сквозь сжатые от ярости зубы, я каким-то чудом удержал в себе подкативший к глотке шквал брани, адресованный моему сородичу, чей организм зиждился на тщеславии и гордыне.       Спроси меня, что здесь происходит, - я не отвечу, потому что события последнего часа смакуются в моей голове однородной тягучей массой из взаимных претензий, непрекращающихся возмущений, сливающихся в двухголосии с ударами кулаков о столешницу, вымученных вздохов, хлопков ладоней, топанья ногами, периодических вскриков и грома какого-либо предмета о пол. Все проносилось перед глазами ярчайшим фейерверком броских картинок: впивающиеся в кожи полукруги ногтей, когда я в предвкушении длительных дебатов стоял перед дверями отцовского кабинета, следом монарший ястребиный взор, обращенный ко мне, в нескрываемом презрении, мой шаг, твердеющий с каждым метром, испаряющимся между нами, отцовский сощуренный взгляд, провоцирующий своей искрометностью сбежать с места дуэли, мои соединяющиеся в единый узел пальцы на животе, должные укрепить мою силу духа, его руки, скрещивающиеся на груди, сдерживая рвущимися тросами негодование, мой открывшийся рот, в итоге не издавший ни звука, будучи опереженный гневной тирадой, начинающийся излюбленной фразой «кем ты стал?».       О, это коронное, бьющее под дых высказывание, которое сколько не выслушивай – каждый раз вонзается тупым штопором под кожу и елозит, подстегивая верхний слой. Это даже не обвинение, когда тебе априори предоставляется еще один шанс, где можно исправиться, загладив предыдущие ошибки, – это приговор, мол, «что ты с собой сотворил? я растил тебя человеком, а из тебя так ничего и не вышло». Это как, начав читать книжный том, закрыть его после первой же главы, не позволив истории, раскрывшись, вовлечь читателя в дебри своего сюжета, как, надкусив яблоко, тут же выплюнуть кусочек, не распробовав его соков, как укорять младенца в неумении сочетать звуки в слова, как выбрасывать только вылупившегося и не обросшего перьями птенца из гнезда лишь потому, что тот еще не научился летать. Это не просто жестоко – это чудовищно. А отец практиковал этот метод не первый год, ставя мне в вину то, что я, девятнадцатилетний принц, находящийся в его ежовых рукавицах, держащих меня в цепях, не оправдал его ожиданий. Прошу прощения, Ваше Величество, но позвольте мне насладиться хоть каплей свободы, доверьтесь мне хоть единожды – я предстану в лучшем из своих обличий. Говоря о свободе, я не имею в виду свой неконтролируемый образ жизни, кой, к слову, даже не скрываю, не утруждая отца в поиске компромата о моем времяпрепровождении, позволяя отчитать сразу же за все мылимые и немыслимые грехи, - я говорю о свободе личности, ведь в данный момент, как бы я не куролесил, как бы не вырывался из-под отчего надзора – сознание мое находится во власти короля, дырявящего его своей тиранией.       «Кем ты стал?» - интересуется каждый Божий день мой заботливый батюшка, словно не имеет представления о травле, разведенной им же, словно изо дня в день не закрывает глаза на мои мучения в четырех стенах его деспотии, будто мы не виделись пару десятков лет, и вот он, добродушный старик, караулящий своего блудного сына у ворот семейной обители, наконец, встречает меня с распростертыми объятиями, будто ему самому неизвестна причина моей обособленности и замкнутости в его гудящей своре крыс, снующих из угла в угол, реагируя на каждый его чих. «Кем ты стал?» - могу задать тебе тот же вопрос, папа, вот только молчу уже на протяжении пятнадцати лет, упорно игнорируя твои выпады, пытаясь из раза в раз понять, что сделало тебя таким? А ты наседаешь, словно я пружина, сжимающаяся все сильнее и сильнее под твоим давлением, гнетущим и растаскивающим меня по частям снова и снова, когда ты глядишь на меня этим пронзительным взором, сдирающим кожу и мышцы, обнажая скелет. Ты срываешься вновь и вновь, морально избивая меня, и поражаешься, когда я стремлюсь дать отпор, вместо того, чтобы забиться в угол и захныкать, как пятилетний мальчонка, лишенный сладостей на несколько дней. Возможно ты не понимаешь, однако я человек, нуждающийся в опоре, а не притеснении и унижении, и ты не смеешь обвинять меня в этом – каждому требуется взаимопомощь от родного человека, а не нескончаемые разборки по поводу и без. Людям нужны люди, а не звери, кишащие вокруг, как змеи, готовые в ту же секунду ужалить тебя в руку, держащую твою заветную мечту. Я не в коем разе не поучаю и не занудствую, стараясь внушить примитивные правила морали, - я просто прилично утомился карабкаться со дна кратера, куда ты, дорогой папочка, низвергаешь меня, в первую очередь загоняя к краю обрыва, а затем, с плотоядной ухмылкой произнося «Да здравствует король», толкаешь меня вниз.       Вот только пружины имеют свойство разжиматься. И сейчас, когда я сам настоял на этой беседе, по своей инициативе придя в этот злополучный кабинет, стены которого хранят воспоминания лишь о повышенном тоне его хозяина и молчании покорного гостя, когда впервые я бросаю вызов королю, а не он захлебывается в желчи по поводу моих прегрешений, когда обсуждаются не юношеские глупые мечты, а решается моя судьба, я не намерен выслушивать оскорбления вышеприведенного рода, стоя переминаясь с ноги на ногу и потупив взор в пол, - я буду отстаивать свою позицию, не позволив отцу использовать свое тело в качестве боксерской груши затем, чтобы выплеснуть накопившиеся за день негативные эмоции, - я дам отпор, приняв в кое-то веки вызов, брошенный много лет назад.       А ведь это действительно началось давно, возможно даже слишком давно, чтобы помнить о точной дате, или просто это продолжается так долго, что одна экзекуция вытесняет собой другую, стирая из памяти определенны детали: одна высокомерная лыба сменяет прошлую, тщедушные высказывания оставляют царапины в теле, увеличивая охват ранения, взгляды, заставлявшие конечности цепенеть, становятся все суровее и суровее, - так что постепенно я переставаю акцентировать на всем этом внимание, заранее прогоняя в голове укоренившийся сюжет, и лишь это проклятое, будто врожденное клеймо «кем ты стал?» все еще имело значение.       И, кажется, пора бы привыкнуть к этому унижению, тешившему себялюбие отца, смириться что ли с судьбой отброса в его монарших глазах, однако что-то, клянусь, сам без понятия что именно, все еще возбуждало в моей крови тягу к борьбе, вынуждая сопротивляться горьким болезненным словам, ударяющим по сердечной плоти. Иногда мне чудится, что отец делает это все, прокручивая вновь и вновь одно и то же представление из раза в раз, не ради измывания над моими чувствами, не чтобы сломить волю. Возможно, в теории, в моем искромсанном опухолью боли мозгу, что это что-то для него значит – что он лишь притворяется чудовищем, высасывающим из своего единственного родного человека все соки, отравляя существование, что эта тирания не более чем маска, необходимая для скрытия боли, сжирающей его изнутри. Оттого я сознательно подвергал свой организм этим страданиям, потому что в глубине души верил, что мой отец поистине несчастен, что именно его жизненный путь, вобравши в себя неимоверное количество испытаний, сделал его надзирателем моей жизни. Я часто задумывался, рассуждая о месте собственной персоны в его мире, отводя себе едва ли не ключевую роль, возлагая на свои плечи тяги мученика, у коего на роду предначертано умереть жертвой человеческого самодурства и примитивного мышления.       Романтизм. Идеализация образов. Беспочвенные мечты.       Людям, особенно только вышедшим в свет, или же наоборот, познавшим его сполна и доведенным им до безумия, свойственно все вышеперечисленное. На деле же отец – если и был несчастен – в корне не прав: вешая обвинения в порочности и интригах, упрекая в неразумности и неправильности действий, насмехаясь над их мировоззрением, не совпадающим с твоим, самозабвенно пожимая плечами, он забывал об одной простейшей, как процесс потребления воздуха, истиной – люди вокруг него от его отчаяния не становятся менее реальными, менее ранимыми и восприимчивыми к оскорблениям. Поэтому, убеждая человека в его незначительности в этом мире, ты, сам того не подозревая, делаешь его подобным себе – таким же черствым и бесстрастным. И эта чума идет по миру, заражая людей один за другим, пока круг не замыкается на его прародителе. Ведь что бы ни говорили, жестокости на этой планете куда больше, чем сердечных чувств. И это, на удивление, не странно: воспринимать потустороннюю резкость куда проще, когда в твоей душе обитает свой, домашний холод. Не так ли? Признайте, даже события мировой истории подкрепляют мои слова: назовите хотя бы одну войну, начавшуюся не из-за разногласия, хотя бы одну смерть из-за которого была не насильственной, а мир, наступающий неизвестно через какой срок в любом случае становится длительным или не очень перемирием. Да и само это гордое громкое слово «мир» - такое себе окончание проблемы.       «Горе побежденным». В этом словосочетании сливается больше горя, нежели пережили люди в военный период. Это сложно представить, однако порой мирные соглашения заключаются на таких условиях, что неизвестно, что хуже, быть выжившим или же слегшим на поле брани. Война никогда не несет блага ни с материальной, ни с духовной стороны. И сейчас я говорю даже не о культурных памятниках, уничтожающихся в пылу пожаров, ни нажитое людьми достояние, какую бы ценность оно не представляло, как ты это цинично не звучало. В первую очередь я говорю об отпечатке, что оставляет война в душах людей: когда орды солдат гибнут во имя идеи, навязанной им теми, кто потом потопчутся на их останках, ставя свою подпись на листке пергамента с договором о «мире», когда ребенок, голодавший неизвестно сколько, так и не увидит своего отца, обагрившего своей кровью то блюдо из мертвецов, приведенных ранее, когда женщина, дрожавшая от страха за жизнь своих детей, за жизнь своего мужа-воина, за свою жизнь, так и не сможет перестать лицезреть везде белый комочек простыни, хранящий обтянутый тончайшим слоем кожи трупик ее дитя, замерзшего в стужу, когда угнанные в плен девушки, насилованные захватчиками, воздевая глаза к небу в немом вопросе, получат лишь невнятное колыхание ветра и капли дождя, таящие на их оскверненной коже, когда солдат, переживший в годы, проведенные в армии, столько, что хватит на не повторяющиеся кошмары на каждую ночь до конца его жизни, разберет на месте своего дома, за кой сражался и кой защищал, лишь угольки и жалкие воспоминания, когда слезы высыхают, а страдания прекращаются, когда боль становится обыденность, а обыкновенный смех – чем-то неестественным, когда уже привыкшие к резне люди боле не способны глядеть в осколки остатков привычного им мира, когда жизнь становится нескончаемым Адом, а довоенное время кажется таким далеким, сказочным, чем-то из сна, несбыточным и вымышленным. Война – это водоворот, необратимо тащащий на дно в логово своих детей: хаоса, страданий и боли. А самое жуткое – она бесконечна: в региональных или Мировых масштабах, сосед с соседом или нация с нацией, ради золота или веры, - люди воюют каждый день. Люди жадны до собственной же плоти, будто истреблять себе подобных – смысл их жизни, словно в этом их главное наслаждение. И эта война, будем откровенны, нескончаема, сколько бы веков, тысячелетий не минуло – кровожадность наша не убудет. Скорее солнце взойдет на западе и сядет на востоке, скорее Мировой океан пересохнет, а континенты превратятся в песок, чем люди перестанут вгрызаться друг другу в глотки. И это отвратительно настолько, что кажется бредом, вырванным из какого-либо фантастического романа о будущем, где одна война будет стирать в порошок семьдесят миллионов человек, а счастливыми будут лишь мертвые, ведь им что снег, порошащий стеклянные очи, что пепел от кострища, поглощающего их бездыханные тела, что теплая кровь товарища, заливающая окаменевшие черты лица, - им все равно.       Все люди солдаты.       Нет, конечно, не все обучены фехтованию, не каждый владеет копьем, щитом или луком, - но каждый ведет свою борьбу, отстаивая дорогое сердцу: все бьют по флангам врагов, претендующих на их «суверенитет», все отстаивают свои идеалы, сталкиваясь в сражениях с оппонентами, протестующими против них, каждый поднимает свое знамя, ведущее войска на противника, каждый находит для своей микроармии необходимые слова, возбуждающие ее дух, каждый несет потери на фронтах своих чувств. Я – солдат, мое дело защищать близкое сердцу, и ничто боле не имеет значения. Отец – солдат, сражавшийся полвека без передышки и победивший ценой жизни своей любви. Я – начинающий свою карьеру молодой офицер, зеленый в маневрах и переговорах с оппозиционерами, отец же – опытный генерал, познавший соленость пота и крови и пресность траншейной жизни, в коей человек чахнет. Я пытаюсь избежать столкновений, потому что имею наглядный пример, к чему приводит война, отец же, будто до сих пор не поняв, что потерял в ходе этой мясорубки, продолжает поднимать на меня кулак, вынуждая отвечать снова и снова. Будто жизни жены ему мало, словно он заплатил не сполна и жаждет большей крови, будто на его век выпало мало несчатий, словно он страдал недостаточно… - Я люблю Лианну, - шумно выдохнув, я решился подступить не со стороны выгоды своего брака со Старк, а с позиции чувств, ведомых отцу не хуже меня, - ты любил Игрейн… - Прекрати упоминать имя моей жены в этом контексте! – Взревел отец, зажмуриваясь. - Прояви хоть каплю уважения ее памяти, - задохнулся он от возмущения, указывая рукой в сторону холста, обозреваемого им минутой ранее, словно сейчас на месте этой картины располагался портрет королевы. – Да, я любил твою мать, и не смей манипулировать мной, используя этот факт. - Я. Не. Пытаюсь. Тобой. Манипулировать! – Похолодев от ярости, я сжал губы, прикусив нижнюю со внутренней стороны, в то же время стараясь найти в себе силы не накинутся на монарха за это абсурдное, совершенно ничем не подкрепленное предположение. – Я лишь пытаюсь донести до тебя, что хочу жить в крепком, счастливом браке, как когда-то ты… - Поверь мне, милый сын, - с привычной издевкой, уже въевшейся в манеру говорения правителя, начал тот, - то, что вы с леди Старк по обоюдной договоренности называете громким и благородным словом «Любовь» скоро пройдет, и вы опротивеете друг другу. Нет! – Раньше, чем я успел что-либо вставить, заткнул меня отец, разворачиваясь лицом и вытягивая вперед руку с тычущим в мое побагровевшее лицо пальцем. – Заруби на носу, дорогой мой, любовь складывается не из зажиманий по углам, как озабоченные подростки, не из обменов развратными взглядами, когда вам кажется, что все кругом слепые, и не из ночевок друг у друга в постелях! – Шипел король, произнося каждую букву, точно по учебнику: отчетливо и отрывисто, забивая в душу гвозди убойным молотком – с таким омерзением, словно уличил меня за последним из перечисленных.       Я не спорил, догадываясь, что отец не из воздуха наколдовал эти претензии. Мы с Лианной действительно несколько забылись, отдавшись воле наших чувств: один раз, целуясь в башне западного крыла замка, мы настолько увлеклись процессом, что оба пропустили мимо ушей приближающиеся шаги прислуги, а когда очнулись, отрезвленные кротким, застенчивым смешком, увидели лишь удаляющуюся широкими шагами тень. Мы и представить не могли, что история получит огласку, выйдя за стены комнаты сплетниц-служанок, и дойдет до короля. Возможно наши переглядки послужили поводом для каких-либо толков – сомневаюсь, что отец выслеживал каждый наш взор, обращенный друг к другу, - однако я понятия не имею, как монарх проведал о месте ночлега миледи. - Если ты думаешь, что слуги ничего не видят, это не значит, что это так, - отвечая моему озадаченному взору, промолвил отец, поднимая брови. – И на будущее, - как бы вскользь упоминая, он почесал переносицу, - когда в постели спят, на покрывале не оседает пыль, а если в кровати ночью находится один человек – на утро она не выглядит раскуроченным воронами чучелом. Может быть, я скажу нечто сенсационное, но… - Отец! - Потупив взор в пол, сконфуженный «замечанием» монарха, я потребовал прервать этот сатирический монолог. - Извини, но не это ли ты называешь любовью? – Огрызнулся мужчина, брезгливо кривя губы. – За любовь не бывает стыдно. Мне, например, ни капли не совестно ни за одно мгновение, проведенное с Игрейн, - подняв пораженный его откровением взгляд, я столкнулся с совершенно осознанным, ясным взором с оттенком гордости и нежности, - все потому, что чувство, питаемое нами друг к другу, зиждилось не на похоти, а в первую очередь на духовной связи, - я, было, открыл рот, дабы разразиться в эпопее, доказывающей нерушимость нашей с Лианной цепи, как отец опередил меня, - а впрочем, ты никогда не видел разницы между постелью и истинным чувством.       На этот выпад, призванный проделать во мне тлеющую дыру, я предпочел промолчать, оставив при себе бессмысленный аргументы.       А смысл убеждать этого замкнутого самого в себе старика, что мы с Лианной пережили вместе столько, что вместе нам просто невозможно не быть! Он ведь не знает об истории сира Сервина, разделившего в этом году титул «Короля Огненного меча» с Артуром Пендрагоном, вероятно догадывается, однако вряд ли осведомлен обо всей правде произошедшего в лесу во время прогулки леди Старк и принца Рейегара Таргариена, не предполагает об общей любви к малютке Арье. Нет, он не в курсе, что именно Старк, переодевшись в доспехи, вышла против меня на арену и сразилась в честном бою, он и вообразить себе не может, что именно Старк способствовала своей выходкой с едва ли не фатальным концов нашему с кронпринцем примирению, он даже не допускает мысли о моем обещании, данном Лианне, моей клятве спасти невинное создание, обреченное этим «святым угодником» на смерть.       Не берусь утверждать, что мы прошли не меньший путь в создании этой «связи», нежели отец с матерью, однако наши отношения не были вспышкой страсти, поработившей нас, загнав в койку, - это было долго зревшее, выведенное в непригодном для жизни растение, наконец, расцветшее и заблагоухавшее. Миледи не была бредом моей фантазии, потерявшейся в пожаре хаоса реалии, вопящей: «Тебя тоже унесет!» - она и являлась тем самым ураганом, утягивающим в небытие. Она предстала тем самым легендарным восточным ветром, вырывающим тебя с нагретого места в домашнем кресле перед камином с убаюкивающе потрескивающими угольками и гонимый в зимнюю стужу, по дороге стаскивая одежду, так что в итоге ты совершенно нагой, обдуваемый немилостивыми порывами, бросаешься в прорубь с ледяной водой, чтобы смыть с себя копоть, осевшую на закостеневших конечностях, и выныриваешь далеко за пределами твоего крохотного мирка, заключавшегося в четырех стенах, привычных взору, и протекающей крыше. Всплываешь на поверхность и, словно заново обретая зрение, видишь свет по-новому: кругом бесконечное море, пузырящееся, накатывающее, парящее, поднимающееся из самой утробы дна. И ты выбираешься на льдину посреди этой пучины и садишься, спустив ноги и вкушая эту невинную, нетронутую человеческими пороками прелесть: изумрудные капли брызгают в лицо, застилая взор, тонкое кружево пены вьется вокруг покрытых мурашками ног, девятый вал накрывает тебя с головой, прилепляя волосы к лицу, окутывая тело блаженством. И ты дышишь этим штормом, точно никогда не знал альтернативы, вновь и вновь впитывая в легкие этот чистый, солоноватый, девственный аромат. А когда буря рассеивается, океан успокаивается, восстанавливая шаткую однотонность зеркальной глади, ты, воздевая очи к небу, лицезреешь этот неповторимый, случающийся лишь после доброго ненастья закат, как бы расставляющий все по местам, одурманивая водную стихию своей обворожительность, веля угомониться: алое, откровенно багряное, словно октябрьская листва, небо, отражающееся в шелке морских волн, подставляется взору, вынуждая неосознанно приоткрыть рот, и только сизые облака по краям этой совершенной картины напоминают о недавнем буйстве; где-то вдалеке гогочут чайки, скатывается галька, волна разбивается о прибрежные камни, а ты сидишь на своей тающей льдинке, пораженно глядя на небосклон, плывущий перед глазами, отпечатываясь на сетчатке. И не верится в это чудо, запечатленное тобой в столь редкий момент, и лишь онемевшие ноги, ласкаемые водными потоками, удостоверяют его неподдельность. - Я женюсь на ней, и мне плевать, что ты скажешь, - холеным голосом, чувствовалось, раздражавшим все родительское существо, проговорил я, натянув улыбку на тридцать два зуба. – А если ты хоть посмотришь косо в сторону нашего бракосочетания, я отрекусь от престола и на правах не обремененного властью человека покину Камелот вместе с Лианной. – Часто моргая от распирающего сосуды негодования, я упустил момент, когда на лице отца образовалась идентичная, провоцирующая набить эту самодовольную физиономию, ухмылка. - Тебе-то самому твои ультиматумы не надоели? – Закатив глаза, точно молясь Богам даровать мне рассудок, вздохнул правитель, складывая руки на груди. – Помнится, не так давно, ты грозился тем же, если я не позволю тебе взять в жены служанку, найденную тобой не пойми в какой конуре этого дворца, - и вновь этот вразумляющий взор, мол, "очнись, сейчас происходит то же самое". Но, Святые Небеса, это не то же самое! – Ты хотел жениться на каждой второй этого замка, а сейчас даже не помнишь имен своих избранниц, да ты едва ли узнаешь их в лицо, идя навстречу по улице. Почему улице? – Предупреждая мой вопрос, огласил его король. - Потому что во дворце ни одной из твоих «невест» уже не водится, уж я об этом позаботился. А ты ведь даже не заметил, меняя своих подстилок, как воду в утреннем тазу, что они постепенно испарились. А эта, последняя, что до Старк грела твою кровать, а потом по какой-то необычайной случайности укатила с Ланселотом в Миерин, - отец щелкнул пальцами, выдерживая драматическую паузу, - ты давно о ней вспоминал, копаясь под юбкой у своей волчицы? - Прекрати…       Я помнил подобный разговор, точно он только закончился, и я, выйдя с заснеженного двора, где мы дрались с Ланселотом, все с той же саднящей губой и ущемленным достоинством, направляясь в свои покои, чтобы перевернуть пару вещиц, выпустив пар, ненароком оказался в кабинете монарха. В тот день мы обсуждали то же, меня обвиняли в том же, приводя те же аргументы, меня бесили так же, возможно, даже в меньшей мере, раз сейчас, закаленный той потасовкой, я все равно взбешен до такой степени, что удержать тело на месте трудно, ведь то так и рвется вперед, кинуться вепрем на этого лысеющего яка. - А что так? – С наигранным изумлением поинтересовался король, супя брови и цокая языком. – Просишь остановиться, вместо продолжения боя, - разочарованно, будто вся эта зловонная речь была тактическим ходом проверки крепости моих чувств. – В чем твоя проблема, сын?       Правда, пап? В чем проблема?! Ты спрашиваешь это спустя девятнадцать лет, что моришь мой мозг, осаждая рассудок, выжидая, когда мои мысли признают твое господство? Мило, просто изумительно! Ничего не скажешь. Главное время и обстоятельства сложились как нельзя удачно. «В чем твоя проблема, сын?» - с такой интонацией, будто я спросил «почему небо голубое?», будто тема нашей беседы столь мелочна и незначительна, что на ее обсуждение и времени не следует тратить. Конечно! Куда королю империи разбираться в насущных проблемах его отпрыска, когда можно наорать на него, обвинив в несамостоятельности, замахнуться для большего эффекта и послать обдумывать свое поведение. Это ведь так удобно. А когда конфликт достигнет своего апофеоза, пирамидой черепов выстроенного на песчаной почве в знак непримиримости двух сторон, вдруг очнуться от многолетней спячки, вновь взбаламутив трясину этого топкого болота, успевшего поглотить в себе смысл и цель этой войны. Гениально. - Сначала ты мелодичнее сирены пел о своей любви к леди Старк, потом, повышая голос, убеждал меня, отстаивая свою позицию, а затем, как я посильнее надавил, пытаясь донести до тебя всю легкомысленность и необдуманность твоих намерений, ты тут же залег на дно, - констатируя факты, отец снова, видимо почувствовал упадок духа в рядах моих доказательств, двинулся в атаку, начав физически притеснять меня. - Заметь, еще минуту назад ты был лев для телят, а сейчас жмешься передо мной, как нашкодивший щенок, - покачав головой, точно вся эта комедия порядком наскучила ему, правитель оперся на угол своего стола. – Где ты гнев потерял, Артур? – Задал он риторический вопрос, устало склонив голову на плечо. – Или он вышел вместе с уверенностью в твоих чувствах к Винтерфельской деве?.. - Ни в коем случае, Ваше Величество, - ехидно отозвался я, пожав плечами в той же расслабленной манере, что охватила этот эпизод наших разборок, знаменуя краткую передышку между противоборствующими сторонами в затянувшемся сражении, - просто на меня снизошло, я понял, почему тебя не устраивает Лианна в качестве моей невесты,- сымитировав озарение, ответил я, разводя руками в стороны, стойко встречая очередную гримасу родителя, - ты желаешь видеть при мне копию моей матери, считая, что леди Старк недостаточно хороша для меня… - Я считаю, что она не подходит не только тебе, но и Камелоту, - Прервал меня король, веля жестом закрыть рот. – Рано или поздно ты займешь мое место, это факт. Но так же фактом является то, что ты развалишь империю, воздвигнутую ни за одну сотню лет…Помолчи, - предрекая мои действия, отец взмахнул рукой, - поэтому тебе нужна такая супруга, что сможет сдерживать твой пыл, а леди Старк… - Он замялся, видимо, подбирая выражения понежнее. – Вы два стервятника, которые разорвут Камелот. А тебе нужна не просто любимая и обожаемая, тебе нужна уважаемая леди, что не только наплодит тебе наследников, но и сделает все возможное, чтобы им что-то досталось после вашей смерти, - подытожил монарх, вновь вставая на две ноги и торжественным маршем шагая к своему креслу. – Исключительно поэтому я противлюсь вашей свадьбе, а не по твоим надуманным причинам, - правитель уселся на подушку и, положив ладони на стол, нахмурился, точно пытаясь припомнить, чем занимался до моего визита. – Как ты понял, благословения от меня ваша пара не дождется, - уже не глядя на меня, он потянулся к кипе бумаг, усеивавших стол, и чернильнице с пером. – Свободен, - пробегая глазами по первому докладу, вертя между пальцев очин, пробурчал он. - Ты желаешь видеть рядом со мной такую же жену, какая была у тебя, вот только ты не учел, что такого никогда не случится, потому что единственная женщина, обладавшая всеми необходимыми качествами, умерла восемнадцать лет назад, - монотонно, изрек я, глядя в упор на отца, на мгновение застывшего на месте, прервав чтение на полуслове. - Пошел вон, - выдержав секундную паузу, отозвался король, как ни в чем не бывало продолжив работу.       Еще с мгновение постояв на месте я, отвесив вычурный поклон, развернулся и, развязной походкой, мол, «зачем куда-то торопиться», двинулся в направлении выхода, обдумывая дальнейшие действия.       Почему бы и вправду не отречься, доказав весомость моих намерений? Вот уж отец запаникует, узнав об этом: сразу начнет торговаться, стараясь переубедить меня, ну а я, что я, потребую немного – лишь Старк рядом со мной. А может бежать вместе с возлюбленной, сохраняя право наследовать престол? Ох, отец спустит всех собак, пообещает полцарства тому, кто разыщет нас, а мы, что мы, будем жить себе в лесном шалаше, пока нас не унюхает одна из отцовских шавок. Вот уж будет скандал, отец от него до конца жизни не отмоется… «Тебе нужна не просто любимая и обожаемая, тебе нужна уважаемая леди, что не только наплодит тебе наследников, но и сделает все возможное, чтобы им что-то досталось после вашей смерти», - конечно, король ведь нас обоих на сквозь видишь, чтобы делать подобные заявления. Да он родного сына не знает, что уж о Лианне говорить. Он видит в нас лишь детей, играющих в жизнь, не смыслящих ничего в государственной важности вопросах и смеющихся в лицо серьезности. Он хочет видеть меня собой в те далекие годы, хочет найти мне «Игрейн» и повторить постановку, сорванную восемнадцать лет назад. Его же не волнуют мои пристрастия и вкусы, его до сих пор гложет обида за украденное счастье. Да.       Он живет этой обидой, кроющейся за жестокостью и непреклонностью принятия решений. На деле же ему до сих пор больно за свою искалеченную судьбу, что он лелеет надежду пройти все заново, лишь со мной в главной роли. Он просто не понимает…       Горько усмехнувшись, я остановился на самом пороге распахнувшихся передо мной дверей и, обернувшись, спокойно, как никогда спокойно и мирно, словно позабыв о часовой баталии, разрешенной полным крахом моих надежд, промолвил, обращаясь к занятому искусственной деятельностью отцу: - Не только ты лишился жены в тот день, пап, - словив на себе меланхоличный взор короля, оторвавшегося от письмен, я продолжил, - я потерял мать.