Ты — моя зависимость

      Выйдя из спальни Асоки, Энакин плотно закрыл за собой дверь и направился к старому, рваному дивану дабы взять сухую одежду, раздражённо слушая, как с него на пол с громким стуком падали холодные капли воды. Впрочем, Скайуокеру это сейчас было всё равно, он настолько погрузился в собственные мысли, что не замечал никого и ничего вокруг. Энакин был зол, раздражён, как-то сбит с толку и даже смущён от того, что совсем недавно чуть не произошло. Лишь теперь, придя в себя и осознав всю картину происходящего, будто взглянув на неё со стороны, генерал испытал гнев и ужас. В данный момент джедай просто ненавидел себя за то, что он не только посмел поднять руку на Асоку, на девушку и явно более слабое существо, но и позволил себе вести себя с ней ещё более непростительно, обнимать, целовать, лапать… А вот это всё могло зайти намного дальше, до точки невозврата, после которой пути назад уже не было бы, но, слава Силе, Энакин вовремя смог остановиться и отдёрнуться прочь.       И хотя по сути ничего такого особенного и не произошло между ними с юной и наивной влюблённой Тано, Скайуокер всё равно чувствовал стыд за свои действия и безграничную непомерную вину.       «Почему? Почему она не сопротивлялась или не остановила меня?» - мысленно задался вопросом генерал, быстро снимая с себя мокрую одежду и облачаясь в другой костюм, подобранный с дивана, - «Хотя, разве меня тогда можно было остановить? Я был так зол, так взбешён, что теперь даже не уверен, что не нанёс Асоке сильного вреда своими ударами. Но даже не это самое страшное, самое страшное то, что я позволил себе её поцеловать, поддался мгновенному, моментальному порыву и изменил Падме. Или почти изменил? Нет, всё же изменил. А ведь всё могло бы зайти и дальше, я мог бы сорваться и… Нет, даже думать не хочу об этом, что могло бы случиться потом! Мне противно даже вспоминать, как отвратительно я повёл себя с Асокой, словно какой-то маньяк-педофил позволил себе домогаться юной девочки-подростка… Скайуокер, ты отвратителен, ты подонок, мерзавец, извращенец…» - продолжая и продолжая мысленно себя ругать всякими разнообразными нецензурными словами, абсолютно точно и явно осознавая всю недопустимость и непристойность своих действий, генерал, наконец-то, надел на себя новый, сухой костюм.       Изъедаемый чувствами вины, стыда, абсолютного отвращения к самому себе, и даже какого-то лёгкого страха оставаться с Асокой в одной квартире теперь, после всего случившегося, джедай подобрал с пола свою мокрую одежду и пошёл обратно в ванную дабы повесить её. Зайти к избитой, оскорблённой и почти изнасилованной Тано, а свои сегодняшние поступки Энакин расценивал именно так, Скайуокер сразу и не решился. Во-первых, теперь он даже не знал, как сможет посмотреть ей в глаза, уже не говоря о том, что чувствовать будет он рядом с собственной женой, когда обо всём об этом узнает и Падме, ну, а, во-вторых, опять застать тогруту в полуголом или абсолютно голом виде как-то не хотелось. Особенно опасной сея мысль казалась теперь, когда Энакин, наконец-то, осознал истинную природу своих чувств к юной ученице. Да, Скайуокер всегда понимал, что любил её, любил сильнее кого бы то ни было на свете, между ними существовала такая мощная, такая прочная связь, как в Силе, так и просто духовная, но он никогда даже не подозревал, что любовь эта может быть совсем не такой, как генерал представлял. Совершенно не воспринимая Тано как женщину, джедай наивно полагал, что она была для него кем-то вроде друга или родственника, что-то вроде дочери, или, скорее, младшей сестры. Но сегодня, сегодня этот взгляд, этот поцелуй, как будто всё перевернул в его жизни. И Энакин впервые отчётливо осознал, что его чувства к Тано были сравнимы разве что с его чувствами несколько лет назад к Падме. И Энакин с ужасом понял, что всегда любил свою юную ученицу так же, как и собственную жену. А, может, даже и больше? Нет, вот такое он подтверждать явно не хотел.       Быстро встряхнув головой, с мокрых волос которой тут же полетели в разные стороны холодные капли, дабы избавиться от подобных рассуждений, Скайуокер временно положил свой прежний костюм на край умывальника и стал вытирать полотенцем собственные пряди, как будто это могло помочь не думать, не помнить, забыть, но оно не помогало. Странные, страшные, ужасающие и постыдные мысли продолжали и продолжали лезть ему в голову, и от этого просто невозможно было избавиться. То, что генерал любил свою бывшую ученицу, теперь уже и для него было очевидно. Интересно, догадывался ли об этом Оби-Ван, когда давал ему совет ни коим образом не способствовать чувствам Асоки? Энакину хотелось думать, что нет. О таком извращении, о таком… Скайуокер даже не мог подобрать к своей любви к юному падавану правильного синонима… Точно никто не должен был знать. Сам генерал считал его «внезапно возникнувшее» влечение к совсем маленькой тогруте, с которой у них была огромная разница в возрасте нереальным извращением, какой-то жуткой формой педофилии, за которую его не только следовало посадить, но и вообще четвертовать публично, уже не говоря о том, каким огромным, глобальнейшим предательством это было по отношению к Падме.       Энакин понимал, что все его чувства к Асоке, какими бы благими ни были оправдания их возникновения, были просто аморальны, невероятно запретны, до безумия извращенски-постыдными, и он как мог пытался от них избавиться, пытался не думать, пытался вырвать из собственного сердца, чтобы быть верным только своей супруге, любить только её одну так, как и положено. Тогда почему же Сила столь отчаянно не позволяла этого сделать, зачем вообще дала возможность такой привязанности, заранее обречённой на смерть, возникнуть между ними с ученицей? И, ко всему тому же, постоянно сводила их обоих в самых разнообразных, способствующих этому греховному союзу ситуациях? Энакин не знал ответа на этот вопрос, впрочем, он и знать его не хотел, как и признавать того, что глупая наивная влюблённость Тано в её мастера была взаимной. Что бы там ни было, что бы там ни произошло и что бы он там к тогруте на самом деле не чувствовал, генерал решил держаться, твёрдо, уверенно, отстранённо, причём держаться подальше от Асоки настолько, насколько это вообще позволяла ситуация. Нет, джедай не намеревался бросать сорвавшуюся наркоманку одну на произвол судьбы и уходить от неё, не знать, что с ней и не видеть месяцами, как раньше, но строго держать себя в руках, в каких-то жёстких и даже жестоких рамках – да. Энакин решил рубить на корню все свои душевные порывы, все свои желания и похоти относительно юной бывшей ученицы, стараться вновь не замечать её принадлежности к женскому полу и думать лишь о Падме. Того, что было сегодня, уже не изменить, и Скайуокер обязательно и честно признается жене в случившемся, однако больше такому он не позволит повториться никогда. Он будет душить, рвать на части, изничтожать чувство любви к Асоке до тех пор, когда оно окончательно исчезнет. Он ни за что и никогда не позволит себе быть тем извращенцем, который посмеет сотворить нечто такое с юной тогрутой, что было у него тогда в душе на уме. И да, он снова научится любить подобным образом только одну женщину, только выбранную им когда-то и предназначенную ему женщину, свою супругу – Падме Амидалу! И это будет так, как решил и сказал он!       Закончив вытирать полотенцем собственную голову, генерал понял, что неплохо было бы навести в доме хоть какой-то порядок. По крайней мере, собрать с пола разлитую ими повсюду воду, не хватало ещё и соседей затопить, которые, слава Силе, не додумались вызвать полицию. Мысленно поблагодарив их про себя, Скайуокер принялся шуровать тряпкой по полу то в одной комнате, то в другой, продолжая и продолжая думать о случившимся.       Энакин понимал, что зашёл слишком далеко и был слишком виноват и перед Асокой, и, тем более, перед Падме. Жена любила его, жена верила ему, а он тем временем позволял себе домогаться молоденьких девочек на стороне. Это было верхом бесстыдства, это было верхом какой-то омерзительности. И Скайуокер отчётливо понимал, что никогда и ни за что не простит себе такого, и абсолютно признает справедливым, если подобного не простят ему и Амидала с Тано, причём не просто не простят, а обе пошлют далеко и надолго, при этом хорошенько врезав по морде похотливому извращенцу. Да за такие деяния ему не то, что врезать нужно было, его вообще нужно было посадить, изолировать подальше от нормального общества и, тем более, тех, кто мог стать жертвами джедая.       «Да уж, какой я после этого джедай? Как минимум насильник и педофил…» - недовольно скривившись, про себя отметил Энакин, - «А ещё и садист, вообще не мужик. Как? Ну, как можно было поднять руку на девушку? Что бы она там ни сотворила, этого ни за что и никогда нельзя было делать?» - как-то спонтанно переключившись на сие мысли, наверняка сочтя их более безопасными и менее болезненными для себя, продолжил заниматься лёгкой, поверхностной уборкой Энакин.        Выдраивать всю квартиру заново сейчас у Скайуокера не было ни настроения, ни сил, сметать и собирать осколки разбившегося явно не к добру зеркала, поднимать и расставлять по нужным местам разбросанные вещи… Потому генерал ограничился минимальным вытиранием воды. Быстро и ловко покончив с этим, джедай с облегчением отметил, что Асока до сих пор не выходила из своей комнаты и даже не устраивала ни скандала, ни погрома, лишь как-то едва слышно перемещаясь и шуршала внутри. С радостью сочтя, что наркоманка-таки внемлила его словам о том, чтобы переодеться и лечь спать, Энакин, всё же, на всякий случай, решил заглянуть к ней, а заодно, и, к своему огромному стыду, узнать, насколько сильный вред он нанёс его бывшей ученице сегодня.       Как-то нерешительно подойдя к двери, ведущей в спальню Тано, Скайуокер очень осторожно открыл её и заглянул внутрь, в тайне опасаясь, что девушка либо опять намеревалась сбежать, либо пострадала так сильно, что даже не смогла переодеться. Но на счастье генерала, Асока всё же успела привести себя в порядок, однако та картина, что увидел джедай, его совсем не порадовала.       Маленькая, хрупкая, избитая и униженная тогрута, переодетая в чистую идеально белую закрытую пижамку, сжавшись в комок, лежала на левом боку на большой двуспальной кровати и вся тряслась. Видимо, холодный душ оказался слишком сильным испытанием для Асоки, впрочем, как и насилие над ней, и весь этот взрывной скандал, потому как сейчас Тано выглядела так, что даже всегда грозный и непоколебимый Энакин готов был разрыдаться, смотря на неё. Видимо, Асоке было очень плохо не только из-за всего того, что она совсем недавно пережила, но и из-за невероятной ломки. Она вся как-то побледнела, что на редкость хорошо было заметно при её необычном цвете кожи, время от времени резко дёргалась, плотно сжимая при этом хорошенько натёртые пухлые губы так, как будто ей было больно и, крепко обнимая одеяло, которым она укрылась только по плечо, словно мягкую игрушку или своё последнее спасение, при этом стеклянным взглядом смотрела куда-то в стену. Под красными заплаканными глазами Тано образовались едва-заметные тёмные пятна, лекку её тоже как-то весьма жалко обвивали свою хозяйку, а тонкие, худощавые наманикюренные пальчики, слабо вжимались в подушку, под головой наркоманки. К тому же Асока громко и тяжело дышала, чуть всхлипывая и с каждой минутой начиная дрожать и сотрясаться от всё сильнее учащавшихся конвульсий, ломящих её нежное тело из-за нехватки наркотика зависимому организму.       Одно только радовало в этой ситуации – тогрута ещё не успела накачаться как следует до прихода Скайуокера. Однако это было абсолютно ничем по сравнению с той болью, которая тысячами игл вонзилась в сердце генерала, когда он увидел, что натворил. Сейчас джедаю стало так противно от самого себя, так гадко, невыносимо, просто неописуемо мерзко, что он готов был совершить харакири собственным световым мечом, лишь бы загладить свою вину, лишь бы Асоке больше не было так больно и плохо, лишь бы она только не плакала. Причём о подобного рода наказании для себя на мгновение Энакин даже всерьёз задумался. В данный момент его душу изъедала столь мощная «кислота» сожаления и сострадания, что на глазах его тоже едва не выступили слёзы. Увидь Скайуокер Тано в таком состоянии раньше, он просто придушил бы захватом Силы или разрубил бы на меленькие кусочки того, кто посмел столь ожесточённо обидеть маленькую девочку, а сразу непременно подошёл бы к тогруте поближе, по-дружески обнял, искренне пожалел бы. Но кого он мог наказать за это сейчас? Себя, наркотик, судьбу? Да и обнимать Асоку генерал больше не мог, просто не имел никакого морально права, ни обнимать, ни жалеть подобным способом, ни вообще трогать. Нельзя! Однако так хотелось… И в этом уже не было каких-то грязных и пошлых мыслей. В данный момент генерал думал о подобного рода проявлении чувств только в качестве сострадания, проявления заботы и тепла к тому, кого он безгранично любил. Однако нужно было держаться.       Всеми силами стараясь не поддаться сему желанию, Энакин медленно подошёл к большой двуспальной кровати и чуть сильнее укрыл жалкую, слабую и всю трясущуюся тогруту, так, чтобы снаружи осталась только её голова, её заплаканное и кое-где поцарапанное лицо. Совершив этот, казалось бы, банальный, но столь тёплый жест заботы о пострадавшей, Скайуокер решил уйти, мысленно отмечая, что неплохо было бы принести Тано воды и ещё одно одеяло. Генерал молча развернулся, про себя укоряя и стыдя собственную персону за то, сколько боли и страданий он причинил Асоке не только сегодня, но и вообще, а затем попытался сделать пару шагов в сторону выхода. Однако…       Однако не успел Энакин сдвинуться с места на расстояние более десяти сантиметров, как резко подскочившая на кровати девушка на редкость крепко ухватила своего бывшего мастера за руку и умоляюще произнесла:       - Пожалуйста, останься. Мне так плохо и холодно, обними меня.       От неожиданности Скайуокер даже вздрогнул, словно вкопанный замерев на месте, и, неспешно повернувшись к Тано, ещё раз с жалостью окинул ту тёплым, заботливым взглядом.       «Она не сердится и не обижается на меня, даже после того, что я сотворил?» - безмолвно изумился генерал, ещё сильнее ощутив всю неловкость от собственного поведения, весь ужас от себя самого и всё сострадание к такой наивной, такой милой девочке, почти ребёнку, которая во имя любви была готова простить ему всё, что угодно, от этого джедаю стало ещё более мерзко из-за случившегося.       Наверное, потому он до сих пор нерешительно молча стоял напротив бывшей ученицы, абсолютно не зная, что делать и как реагировать на её весьма необычную в такой ситуации просьбу. С одной стороны, сердце Энакина, его душа, всё его естество просто разрывались от желания поддаться, согласиться на слова тогруты и, наконец-то, пожалеть её как следует. Но с другой стороны, трогать её было нельзя, больше нельзя, ни под каким предлогом и оправданием. Это было нечестно, несправедливо, неправильно и просто изменой Падме. Тем не менее, сейчас Асока выглядела ещё более нежной, слабой, беззащитной, чем, когда лежала под одеялом свернувшаяся в комок и сильно тряслась. Никуда эта дрожь не делась и в данный момент, что ещё пуще укрепляло умоляющий эффект вида тогруты.       Понимая сомнения и нерешительность своего мастера, Тано сильно огорчилась, однако по-прежнему не сдалась.       - Пожалуйста… - ещё более жалобным тоном произнесла она, пристально всмотревшись в глаза Скайуокеру своими чуть подрагивающими зрачками.       Бездонные голубые радужки Асоки невольно сверкнули подступающими слезами, и сердце Энакина просто растаяло.       Он больше не мог держаться, больше не мог стоять и смотреть на страдающую, просящую его защиты, внимания, тепла и ласки Тано, словно истукан, большая бесчувственная глыба льда с Хота, и Скайуокер поддался.       - Хорошо, но только на этот раз, - тихо ответил генерал, не в силах больше видеть девушку в таком плачевном состоянии.       Его согласие было против всех тех правил и норм, что джедай буквально только что для себя установил, но, во-первых, к хаттам эти препоны и запреты, когда на твоих глазах страдал столь и дорогой близкий человек, и ему нужна была твоя помощь и поддержка, а, во-вторых, ничего такого в том, чтобы пожалеть Асоку, тем более в столь трудной ситуации, не было. И Энакин решился, всего раз, один единственный раз поступиться собственными правилами ради кого-то другого, прежде чем навсегда отказаться от былых дозволенных «нежностей» к ученице.       Мягко и осторожно взяв тогруту за руку, Скайуокер не спеша отцепил её хрупкие пальчики от своего запястья, а затем, быстро обойдя кровать, забрался на неё с другой стороны. Устроившись чуть поудобнее, генерал нежно коснулся плеча девушки, мягко укладывая ту обратно на подушку и, укрыв Тано одеялом по самый подбородок, крепко обнял всё ещё всхлипывающую и всю трясущуюся наркоманку. Теперь Асока в полной мере могла духовно ощутить любовь и заботу собственного учителя, передававшуюся ей с теплом его тела, с лаской его объятий. Это было такое трепетное, такое нежное, такое невообразимое чувство, что оно в какой-то мере даже превозмогало все неприятные побочные эффекты ломки. Любовь Энакина и любовь Тано к Энакину были сильнее зависимости, сильнее всего на свете. От этого хотелось кричать, хотелось плакать и нет, не от боли и страданий, как положено, а от счастья, непомерного и всепоглощающего счастья потому, что он был рядом, потому, что он обнимал её. Покрепче прижимаясь к генералу тогрута попыталась принять наиболее удобную позу для отдыха, конвульсии, вызываемые нехваткой наркотика, постепенно начинали исчезать, боль от них отступать, а дрожь проходить, и с каждым мгновением Асоке становилось всё приятнее и лучше. Она приобретала спокойствие и умиротворение.       - Спи, - тихо прошептал ей бывший учитель, чуть сильнее обхватив девушку одной рукой, замечая, что тогрута совсем успокоилась и, кажется, начинала чувствовать лёгкую усталость, постепенно всё больше и больше прикрывая глаза.       И Асока заснула, заснула в его тёплых и нежных объятьях, пожалуй, впервые в жизни переборов ярое желание принять наркотик и дикую ломку из-за него.       Сон, который снился Тано в эту ночь тоже окрасился в приятную, лёгкую, светлую нежность их объятий перед ним. Асока видела то, чего так давно не было в её жизни, но чего так сильно не хватало ей всё это время, с того дня, как девушка покинула орден.       Юная тогрута опять была на задании со своим безгранично любимым мастером, и это были приятные и весёлые видения. На сей раз они оба почему-то оказались на Шили. Сепаратисты послали на планету небольшую группку «жестянок» с целью… Впрочем, какая разница, какая у них там была цель? Главное удовольствие было крушить и ломать несчастных дроидов мечами на пару с Энакином, как и раньше, глупо и весело перебрасываясь какими-то идиотскими фразочками, соревнуясь, в общем, развлекаясь. И это было так здорово, так увлекательно так… Да, просто было так, как положено и велено Силой.       Ловко взмахнув ярким зелёным мечом, Асока эффектно разрубила на кусочки очередного дроида, что попался на её пути и с любопытством осмотрелась по сторонам. На удивление Тано больше живых и целых врагов рядом не оказалось.       - Это был последний, - весело констатировала факт девушка, а затем, резко развернувшись лицом к своему мастеру, игриво спросила, - Ну, и сколько у тебя дроидов на этот раз, Скайрокер? У меня сорок пять, - тут же самодовольно похвасталась перед учителем она, надеясь, что в этот раз смогла превзойти его в количестве поверженных роботов.       - Сорок семь, - как всегда спокойно и непоколебимо, с дерзкой улыбкой на лице остудил пыл юной тогруты он, точно зная, насколько падаван будет разочарована.       - Ну вот, опять проиграла… - услышав результат Скайуокера в этом соревновании, тут же с напускным недовольством протянула она, вместе с тем, сменив на слегка расстроенное и обиженное выражение лица.       Хотя, на самом деле Асока не на столько была разочарованна собственным проигрышем, насколько рада тому, что всё вернулась на круги своя. Похоже и Скайуокер тоже был этим доволен. Потому как губ его вдруг коснулась лёгкая, сияющая улыбка, и генерал таким привычным, таким родным тоном пошутил:       - Если ты когда-нибудь выиграешь, Шпилька, я ведь так могу счесть, что ты сильнее, и влюбиться в тебя. И тогда мне придётся жениться на тебе, чтобы ты меня защищала и всегда была рядом.       От слов его Асока невольно вздрогнула и раскраснелась, что было заметно даже на её оранжевой коже. Энакин ещё никогда не говорил ей такого, и то, что он позволил себе шутку подобного рода, одновременно и приятно удивило тогруту, и огорчило её, ведь, наверняка, Скайуокер был не серьёзен. Как жаль. Действительно жаль.       Трезво осознавая эту суровую реальность, Тано тяжело вздохнула и, смущённо ковыряя носом красного сапога землю, при этом глядя себе под ноги, с грустью застенчиво ответила:       - Я и так буду… - тихо прошептала столь много значащее для тогруты обещание она, а потом, слегка расстроенно подняв на джедая голубые глаза, выдавила грустную улыбку и добавила, - Не стоит так шутить.       - А я и не шучу. Я, правда, люблю тебя, Шпилька, - эхом отдался его голос сквозь пространство и время, Энакин подошёл чуть ближе и мягко взял Асоку за руки, тоже всматриваясь в её зрачки, и реальность начала меняться.       Яркий, тёплый, нежный белый свет разлился повсюду, сгущавшимися клубами тумана, застилая всё вокруг. Местность, где находились Тано и Скайуокер вдруг исчезла, местность, где он впервые признался ей в любви, наконец, решился на то, чего Асока так долго ждала и то, что переполняло сердце и душу девушки счастьем. Исчезли деревья, разрубленные дроиды, небо и земля. Остались лишь они, Шпилька и Скайрокер и их неземная любовь.       Пейзаж вокруг плавно сменился на совсем иную картину, не менее светлую, не менее яркую и радостную. Сейчас Асока и Энакин стояли посреди луга, изумрудного луга, покрытого сотнями и тысячами разнообразных красивых цветов, сочной окраски, причудливой и изящной формы. Лёгкий ветерок плавно колыхал листву ближайших деревьев, время от времени срывая мелкие зелёные листики и, кружа в безмятежном танце, опускал их на землю. Прозрачная гладь воды, кристально-чистого озера Шили шла лёгкими небольшими волнами, мерцая при этом яркими отблесками в лучах летнего солнца. Красиво и переливисто пели птицы, всё вокруг просто светилось от счастья и любви, что пронизывала не только пару, но и, казалось, каждую частицу их окружения и всего мира.       Тано и Скайуокер всё ещё продолжали стоять друг напротив друга, мягко держась за руки и завороженно смотря в глаза.       Энакин как обычно был одет в один из своих строгих чёрных джедайских нарядов, поверх которого был накинут свободный тёмный плащ, но на руках генерала сейчас не было перчаток, он редко их снимал на людях, стыдясь собственного протеза, однако для Асоки, для неё одной, он решился это сделать в такой день, чтобы не только чувствовать тепло её любви духовно, но и ощущать тепло её тела через прикосновения. Абсолютное и полное единение возлюбленных.       Асока же, как и полагается молодой тогруте в день брачной церемонии, была облачена в ослепительное, пышное, снежно-белое свадебное платье и создавала впечатление образа принцессы. Верх её наряда без рукавов был выполнен в виде корсета, завязывающегося красивыми атласными ленточками сзади, вдоль всей спины, и был украшен сотнями и тысячами драгоценных камней, которые мерцали и играли в золотистых лучах солнца при каждом лёгком движении девушки. Длинная и пышная, гладкая белоснежная юбка уходила подолом в пол, мягко касаясь изумрудных травинок под ногами Асоки. Нижний край её и вся задняя часть тоже была украшена мелкими «бриллиантиками», прикреплёнными на ткань в виде изящных узоров, копирующих рисунок на лифе. Такие же камешки были и на полуперчатках Тано с открытыми кистями, что лишь одной лямкой цеплялись за средние пальцы на руках, тем самым позволяя и ей дотрагиваться оголённой кожей кожи своего возлюбленного. Что же касается необычной для людей головы тогруты, то она была украшена не менее изящно и обильно. Монтралы девушки покрывало серебристо-бриллиантовое украшение, наподобие короны, идеально подходившее по форме и размеру к её рожкам, с задней стороны которого тянулась длинная, белая, прозрачная фата. Ну, а два передних лекку Асоки были обрамлены такими же инкрустированными блестящими камнями металлическими спиральками. И на этот раз Энакин не собирался их грубо и бесцеремонно срывать с Тано, разве что в первую брачную ночь, но об этом она подумает потом, а сейчас…       Сейчас тогрута и её возлюбленный молча стояли подле настоящего, истинного монаха-жреца Силы, призванного соединить их жизни и души навеки вместе, и внимательно с лучезарной улыбкой на лице от непомерного счастья слушали слова, которые они сами же попросили его произнести во время церемонии.       - Энакин, - спокойно и размеренно обратился «священник» к жениху, - согласен ли ты всегда обучать Асоку, как своего падавана, терпеть её выходки, защищать от посягательств сепаратистов: нападений Гривусов и Дуку, а также наглых домогательств всяких смазливых Лаксов, и дразнить Шпилькой до конца дней своих, пока смерть не разлучит вас?       Да, речи, заготовленные для этой свадьбы были весьма нетрадиционными, забавными и даже в какой-то мере глупыми, но это был стиль Шпильки и Скайрокера, это было «их», а потому казалось абсолютно правильным и у местным в такой день. В конце концов это же была их свадьба.       - Да, - абсолютно не задумываясь, усмехнувшись шуткам в брачной клятве, уверенно ответил Энакин, как будто сейчас он не принимал одно из самых важных жизненных решений, а просто соглашался с чем-то совершенно простым и естественным.       Услышав слова жениха, монах перевёл свой взгляд на Тано и далее стал зачитывать вопросы, предназначенные для неё:       - Асока, согласна ли ты всегда доставать своего учителя, вечно спорить и соревноваться с ним, кто больше положит «жестянок», а в случае победы всегда быть рядом и защищать своего мастера, а также вечно дразнить его Скайрокер, до конца дней своих, пока смерть не разлучит вас?       Забавные и милые слова «священника» заставили тогруту ещё сильнее улыбнуться, от радости, от счастья, от забавности самого их значения. Если только слова, простые слова производили на девушку такой эффект, как, ну, как она могла не согласиться на всё это ради своего возлюбленного, как могла не желать быть рядом с ним и сказать нет? Её ответ был однозначным:       - Да.       Громко и чётко выразив своё согласие, Тано чуть сильнее сжала в собственных пальцах кисти возлюбленного, просто расцветая от счастья, как и тысячи растений на этом лугу. Казалось, её душа готова была вырваться в данный момент из груди и воспарить высоко-высоко к звёздам, так хорошо было девушке сейчас. И дальше могло быть только лучше.       Когда жрец, наконец-то предложил им обменяться кольцами, Асока невольно взглянула на небольшую узорную подставочку, на которой лежали украшения, будто боясь там увидеть те самые обручальные кольца, а точнее одно их них, что она продала за наркотики, но они были другими, тоже классическими золотыми, но другими.       Подчиняясь просьбе служителя Силы, Энакин взял одно из них и с лёгкостью надел на тонкий, изящный пальчик Асоки, выражая абсолютное удовлетворение на лице. Теперь была очередь Тано проделать то же самое и с его кистью. Мягко и аккуратно взяв настоящую конечность в свои ладони, девушка тоже попыталась надеть ему кольцо, Скайуокер был не против, и, казалось бы, всё шло идеально, однако вдруг картина изменилась…       Лишь только обручальное украшение быстро скользнуло вниз, вдоль пальца Энакина, как всё вокруг стало мрачным и иссиня-чёрным. Тёмные волны «смога» грусти, печали, отчаяния злобы и страданий распространились повсюду, вокруг Тано, застилая собой, стремительно поглощая и солнечный луг, и блестящее озеро, и яркий свет, и даже жреца.       Растворился в этих почти беспросветных волнах тьмы и образ Энакина, быстро и пугающе преобразовавшись совсем в иной силуэт. И теперь перед Асокой уже стоял не её возлюбленный, а мрачная и хмурая, ужасающая своим грозным, остервенелым выражением лица и пронизывающим ледяным взглядом Падме. Женщина, как обычно была облачена в роскошный наряд, в чёрные царские одеяния, с такими же тёмными и мрачными украшениями, что придавало её образу ещё больше злобности, мистики, таинственности и даже вызывало у доселе счастливой Тано лёгкую дрожь.       Амидала не стала особо церемониться с глупой и наивной соперницей и сразу повела себя резко, отчётливо дав понять той её истинное место.       - Милое колечко, - дразня разглядывая обручальное украшение, предназначенное для Энакина на её руке, язвительно произнесла Падме, - Думаешь он действительно любит тебя? Думаешь, он действительно будет с тобой? – тут же насмешливым голосом вопросила женщина, быстро снимая кольцо с собственного пальца, - Да никогда! Слышишь, этого не будет никогда! – освободив наконец-то её нежную бледную кисть от чужого украшения, Амидала громко выкрикнула эти слова, как будто они были единственной и не оспоримой истиной, после чего со всей силы бросила обручальное кольцо наземь и безжалостно растоптала его ногой.       Несмотря на то, что украшение было сделано из достаточно дорогого и прочного метала, кольцо почему-то хрустнуло под изящной туфелькой сенатора и разлетелось на тысячи маленьких желтоватых искорок, последних огоньков света в этой непроглядной тьме.       Видя, что Падме творила с их с Энакином кольцом, с их символом вечной любви и верности только друг другу, Тано невольно рванулась вперёд, стараясь спасти украшение, но опоздала. Кольцо было бесповоротно и необратимо уничтожено. Не успев спасти последнее ценное, что осталось от её недавних воспоминаний об их счастливой альтернативной жизни со Скайуокером, тогрута едва не врезалась в свою обидчицу, но та, резко выставив руки вперёд, грубо толкнула соперницу назад. И от её прикосновения к белоснежному платью Тано на нём остались тёмные, словно чернильные, сапфировые пятна, пятна от КХ-28, который наркоманка просто не могла не узнать.       - Я его жена! Он мой! Он принадлежит мне, и только мне! – резко и абсолютно безжалостно произнесла Падме, с любопытством наблюдая, как будто ставшие живыми синие пятна на платье Асоки, начали расползаться всё сильнее и сильнее, и злобно рассмеялась.       Видя, что происходит с её дорогим светлым нарядом, как его заполоняет, словно вирус, на глазах разрастающаяся и становящаяся всё более чёрной и мрачной «грязь», Асока попыталась очиститься, попыталась избавиться от этого жуткого, омерзительного действа, что, к тому же, всё сильнее и сильнее, по мере окрашивания наряда, навевало на неё грусть, боль, печаль, страх, безысходность и муки. Тано отчаянно боролась с погружением в эту краску, наркотик, в эту вязь каких-то негативных эмоций, она дёргалась, кричала вырывалась, но ничто не помогало, и со временем тьма полностью поглотила её. Тьма, пустота и одиночество. И лишь откуда-то из далека в её голове эхом отдавался такой злобный, такой издевательский и язвительный смех Падме. Смех, победительницы, что отняла у глупой и наивной соперницы её совершенно неправдоподобное, нереальное счастье.       Асока проснулась в холодном поту и резко уселась на кровати, тяжело и прерывисто дыша. Энакин, который до этого обнимал тогруту сейчас слегка перевернулся и спал в ином положении, нежели, когда лёг рядом со своим падаваном, а рука его уже давно сползла с худощавого тела ученицы. Это отчего-то показалось каким-то символичным для Тано. Даже сейчас, когда Скайуокер был так близко от неё, был рядом с ней, а Падме находилась далеко и никак не могла этому помешать, у них с мастером ничего не получалось. Он будто невольно сам отстранялся от собственной ученицы, а Сила посылала и посылала Асоке воспоминания и видения, что у её возлюбленного была жена. А ведь, правда, была. И как бы нежен с ней ни был генерал, как бы ни старалась тогрута забыть, что она у него была не первая и не единственная, и даже вообще по сути не была, ничего не менялось. Энакин любил Падме, Энакин принадлежал Падме, и образ тёмной императрицы из сна глаголил истину - «Скайуокер принадлежит только ей! И он не будет с Асокой или даже кем-то другим никогда!», - а её, глупую и наивную тогруту, поглотит наркотик, полностью поглотит его тьма и бездна отчаяния, боли, пустоты и одиночества. Мысленно повторив эту фразу, девушка быстро встала с кровати. От всего пережитого ей во сне и наяву, неприятные ощущения ломки опять вернулись. Если судьба Тано всегда быть одинокой, всегда жить без любви единственного дорогого ей человека, отдавая его столь сильной и мощной сопернице, то пусть лучше её поглотит наркотик, пусть так и будет! Трезво осознав собственные желания от абсолютной безысходности, Асока вдруг поняла, что никакие обманные и фальшивые ласки из жалости не помогут ей избавиться от ломки, как не помогут и укротить в душе бушующее пламя её безответной любви, а значит в данный момент ей нужен был наркотик – единственное средство, что способно заглушить всю эту боль, все мысли про этот бред! И она отправиться за ним прямо сейчас, и она получит заветную анестезию от зависимости от несчастной любви любой ценой!