Решающая встреча

      Спустя два месяца «совместной жизни» у Юнги складывается такое впечатление, будто он уже несколько лет как женат, и это его жутко бесит. Однако ещё больше раздражает тот факт, что ему это нравится.       Несмотря на то, что Чимин поступил в академию искусств, где его предельно нагружают, парни очень часто проводят всё свободное время вместе. До появления в его жизни этого рыжего солнца, Юнги возвращался домой с осознанием того, что ему здесь, в общем-то, совершенно нечего делать, как и на работе, но сейчас всё изменилось. Как только стрелки часов оказываются на нужном месте, он срывается со своего рабочего места и спешит домой на всех порах, но только для того, чтобы опять оттуда уйти.       Чимин – это не тот тип людей, которые проводят всю свою жизнь оградившись от окружающего мира, поэтому таскает брюнета туда, куда только в голову приходит. Они часто ходят в кино, где Юнги всегда позволяет рыжему самому выбрать фильм. Тот постоянно выбирает излюбленные мелодрамы, которые тот не переваривает, но терпит, потому что только так может по-настоящему наслаждаться обществом Чимина. Ему безумно нравится, когда парень опускает свою голову на его плечо, пытается покормить попкорном или переплетает пальцы рук во время трогательных моментов. Он вытягивает на поверхность всё светлое, что есть в Юнги. То, что долгие годы спало где-то очень глубоко.       Тот портрет, который Чимин нарисовал для поступления, и тот образ, в котором он предстаёт, настолько крепко засел у него в голове, что парень собрался с духом и, перешагнув через все свои принципы, перекрасился. Поражённое лицо Чимина, когда тот впервые увидел его в новом представлении, нужно было видеть. Отвисшая челюсть, вытаращенные глаза и полное отсутствие способности говорить. Пак нисколько не ошибся, нарисовав парня именно таким, потому что светловолосый Юнги – что-то преступно запредельное, нереально фантастичное.       Больше всего Юнги наслаждается теми моментами, когда они с Чимином проводят время на крыше. В один из вечеров, не обращая внимания на то, что уже холодный ноябрь, они лежат на расстеленном покрывале, прижавшись поближе к друг другу и закутавшись в один тёплый шерстяной плед. Говорить ничего не хочется, да и просто молчать им комфортно вместе. Юнги смотрит на чёрное, как ночь, небо так, будто видит его впервые, а потом тянет руки вверх, пытаясь прикоснуться к чему-то неощутимому. - Чимин, ты когда-нибудь задумывался над тем, какие мы все маленькие? - Хён, ты опять про мой рост пытаешься пошутить? Сам-то ненамного выше. - Да нет, я про другое. Это конечно всё очень ванильно, но ты посмотри на небо. Видишь сколько там звёзд? Кажется, что сейчас протянешь руку и соберёшь их всех до одной себе в карман. А на самом деле они в тысячах километрах от тебя. И вот представляешь, эти звёзды там, где-то далеко-далеко такие большие-большие, а ты здесь такой маленький и никчёмный по сравнению с ними. - Чего тебе вдруг это пришло в голову? – взволнованно спросил Чимин. - Ай, не знаю. Совсем недавно понял, каким же идиотом я был на протяжении стольких лет. Ничего вообще не осознавал. Крутил своей жизнью, как последний придурок, брал и ничего не давал взамен. Только сегодня понял, что если давать что-то другим, то потом это принесёт пользу тебе. Как я стал таким? Получается, что я вообще ничего не стою? - Юнги-хён, не знаю, откуда у тебя в голове появились такие дурные мысли, но лучше прекращай с этим, ладно? Ты один из самых прекрасных людей, которых я когда-либо встречал. А встречал я многих, сам знаешь. Снаружи пытаешься казаться холодным и грубым, но в этом нет ничего плохого. Все защищают себя так, как могут. Я-то знаю, что у тебя есть сердце, а внутри ты мягкий и отзывчивый. Я бы даже сказал сахарный, ха-ха. Так что не занимайся самобичеванием, хорошо?       Юнги повернул голову и увидев, что парень лежит с закрытыми глазами, невольно залюбовался им. Но как только на него посмотрели в ответ, он резко отвернулся и снова уставился в небо. Заметив падающую звезду, он решил загадать желание. Прикрыв глаза и мысленно загадав желаемое, он выдохнул и решительно открыл было рот, чтобы сказать кое-что очень важное, но Пак его перебил: - Юнги-хён, в академии есть одна девушка, которой я нравлюсь. Недавно она предложила мне встречаться, и я не знаю, что делать. Она милая и довольно забавная, а ещё, кстати, очень похожа на тебя, только как будто в женской версии. Мне кажется, что она очень симпатичная, но меня что-то останавливает. Как думаешь, стоит что-нибудь попробовать?       Челюсть блондина резко захлопывается, в светящихся глазах что-то потухает, а сам он подскакивает на ноги. Нежность превращается в ничто, сменяясь на злость и негодование, которые множеством взбешённых изголодавшихся ядовитых змей выползают, извиваясь и жаля всё, до чего только могут достать. - Девушка, да? – сквозь зубы рычит Юнги, - Делай, что хочешь. Мне плевать.       Посмотрев на Чимина убитым взглядом и горько вдохнув ночной воздух, который будто сжигает дотла всю дыхательную систему, застревая где-то в глубоко в альвеолах, и ничего не сказав, он уходит прочь с крыши. Юнги собирает все силы в кулак, пытаясь сохранять лицо непроницаемым, но на сердце становится до невозможности тоскливо. Он пытается улыбнуться самому себе, только получается лишь кривая ухмылка в точности как у Джокера.       Он врывается в свою комнату и громко хлопает дверью. Он и представить себе не мог, что его чувства окажутся такими сильными. Злится, что допустил подобное. Злится, что разрешил себе чувствовать. Отпускает себя и даёт волю слезам. Чтобы уменьшить душевную боль, он со всей силы бьёт по стене, что падает картина, которую недавно ему подарил Чимин. Стекло с лёгкостью разбивается о дощатую поверхность, а осколки звонко разлетаются по всей комнате. Опускаясь на колени и закрывая лицо руками, он заходится почти что истерическим смехом. Он насмехается над своей глупостью, над тем, что решился позволить себе чувствовать, хотя знал, чем это всегда заканчивается. До боли в груди пытается выдавить, выцарапать, отвязаться к чёртовой матери от этого гнилостного чувства. «Надо же, как глупая школьница влюбился в парнишку, который проводит с тобой время лишь потому, что бесконечно тебе обязан. Это уже край, Мин Юнги».       Юнги кажется, что время замерло, а поэтому не слышит, как спустя несколько минут, а может быть и часов, Пак возвращается домой. Кажется, что обогреватель сломался и работает наоборот, потому что температура здесь упала градусов на десять. Вокруг царит кромешная тьма, и Чимин, не включая света, растерянно слоняется по квартире в поисках блондина и наконец находит. В комнате широко распахнуто окно и пахнет влажностью. Так всегда бывает перед дождём, но ему кажется, что сегодня будет сильная гроза. Ветер дует всё сильнее, взвевая белым дымом полупрозрачный тюль, чёрной тенью, перебирающийся на стену. Юнги сидит на полу, посреди осколков и невидящим взглядом смотрит куда-то перед собой. Парень подходит ближе и опускается на пол прямо напротив него, но хён этого не замечает.       Понятно, что никакой девушки из академии не существует, потому что Чимин уже давно не может смотреть на кого-либо, кроме Юнги. Как человек, у которого на генетическом уровне заложено видеть незначительные мелочи со стороны, он до полнейшего идиотизма остаётся слепым перед всем, что касается его самого. Не получается адекватно понять отношение хёна, и он решается на эту тупую проверку, которая, к слову сказать, соответствует его ожиданиям.       Слегка склонив голову набок, он внимательно его изучает, как будто впервые видит. Юнги до безумия идёт блонд. В волшебном сочетании с молочно-бледной кожей, он кажется прекрасной и непозволительно дорогой куклой из магазина игрушек. Такой нереальный, что Чимин боится, что тот может распасться на атомы, оставив его наедине со своим тронутым разумом, одержимостью, помешанностью, которая ночами умело дёргает за нужные ниточки, заставляя выплёскивать противоречивые чувства на холсте. Пак чувствует, что тяжело болен, только эту заразу нельзя обнаружить. Это чума, которая вместо миллионов чужих жизней, готова выпотрошить без остатка его самого. Всерьёз испугавшись, что Юнги и в правду может раствориться в воздухе, он осторожно, еле ощутимо, переплетает свои с пальцами блондина, трётся о его руку щекой, выцеловывает каждый сустав, но на самом деле цепляется как за спасательный круг, будто это его последний шанс не пойти мёртвым грузом на чёрное заледеневшее дно.       Тяжёлые капли дождя начинают падать, разбиваясь о подоконник, спешат, пролетают через открытое окно и оставляют мокрые следы на чёрном паркете. Постепенно усиливаясь, начинается настоящий библейский потоп и сверкает первая молния. Разбуженный, чем-то разъяренный, холодный ветер, озлобленным диким зверем врывается в тёмное помещение, поднимая в воздух лежащие на столе бумаги. На лице Юнги всё ещё заметны тонкие дорожки слёз, и на этом нелепом допущении сердце Чимина пропускает удар. Протягивая дрожащую руку вперёд, он нежно прикасается к щеке, стирает влажные следы, нежно поглаживая скулу.       Чимину кажется, что блондину очень холодно, поэтому сильно обвивает руками его талию и прижимается к груди. Вдыхает родной запах, такой естественный, с тонкой примесью чего-то сладкого, любимый запах. Через лёгкую хлопковую ткань рубашки он чувствует частое сердцебиение. Чимину кажется, что он согревает Юнги, но на самом деле он его распаляет, сжигает, заставляет кровь, разогретую гораздо выше предельной нормы, течь по сосудам с бешенной скоростью.       Единственный источник света в окружающей темное – неоново-белое свечение молнии и тусклое жёлтое мерцание далёкого уличного фонаря. Заглядывая в глаза блондина, как испуганный щенок, Чимин шестым или сто шестым, чувством улавливает в них отражение собственных. Юнги плавится под прикосновениями рыжеволосого, не может терпеть, но не двигается с места. Пытается успокоиться, но дыхание будто нарочно становится рваным, сердце, кажется, выпрыгнет из груди, а руки начинают трястись. Не разрывая объятий, тянет Чимина на себя, так что он оказывается на его бёдрах, а лицо останавливается где-то напротив. Буквально ощущая кожей смущение, нахмуренный носик и милые покрасневшие щёчки, ради которых он находит в себе силы подниматься по утрам, Юнги очерчивает подушечками пальцев линию скул, подбородка, мягко массируя и вырисовывая узоры, понятные лишь ему одному. Он не спешит, потому что хочет вдоволь налюбоваться, запечатлеть этот момент в своей памяти навсегда. Проводя очередную линию, задевает верхнюю губу и задерживается на пухлой нижней. Руку обдаёт горячее дыхание. Такое же неровное, сбитое, оно в точности такое же, как и у него самого.       Только сейчас он заметил, что слабость прошла, тянется вперёд, приближаясь вплотную, но не прикасаясь к губам. Он даёт ему последний шанс, последнюю возможность выбрать самому и еле сдерживает облегчённый стон, когда тот поддаётся ближе, робко целуя его искусанные до крови губы. Вопреки всяким убеждениям нет никакого привкуса металла. Видимо Пак был прав, и он вправду какой-то сахарный, потому что во рту чувствуется лишь сладкая глюкоза. Юнги углубляет поцелуй и забирается руками под чёрную толстовку. Холодные прикосновения только сильнее распаляют кожу. Систему нельзя охлаждать, потому что так она лишь ещё больше разогреется. Касаясь пальцами сосков, он покручивает их сначала грубо, а потом нежно, словно демонстрируя на наглядном примере свои собственные ощущения. Чимин остро реагирует на каждое прикосновение, пошло стонет в поцелуй, выгибается, поддаётся вперёд, только бы быть ближе. Юнги чувствует, что долго на этом не продержится, потому что Чимин просто нереальный. Хватаясь за края толстовки, он срывает её и не глядя швыряет куда-то вдаль.       Снова сверкает молния, догоняемая очередным громовым раскатом, пробуждая самые дикие чувства, навязчиво заставляя блондина поспешить. Словно обезумев, он целует в подбородок, оставляет влажные дорожки на шее и ключицах, больно вгрызается, но после нежно зализывает. От нереальности происходящего, невозможности столько чувствовать, Чимин обвивает ногами его талию, ёрзает на коленях, бесстыдно трётся о стоящий член. Юнги рычит, сметая в стороны многочисленные осколки, переворачивается, оказываясь сверху и подминая рыжего под себя. Складывает его до невозможности, вжимает в плоскость до хруста костей. Глаза застилает мутная белая пелена, когда он заглядывает в глаза парня, а затем целует его жадно и требовательно. Спускаясь ниже, прикусывает кожу, задевает соски и облизывает их, вызывая громкие стоны, спускается к напряжённому прессу, надавливая на низ живота, замирает. Он ожидал чего угодно, но увидев полный желания, умоляющий взгляд Чимина, звереет, бесцеремонно срывает джинсы вместе с нижним бельём и обхватывает рукой возбуждение.       Пошло облизнув губы, он проводит языком по всей длине, едва доходя до самого чувствительного места и нарочно его избегая, дразнит в отместку за дурацкую детскую шутку. Оставляет множество поцелуев, обжигая горячим дыханием. - Юнги, пожалуйста, - скулит Чимин, на выдохе, а ему этого достаточно. Плотно обхватывает губами головку, массируя языком уздечку, продвигается вперёд, вбирая всё больше. Расслабляет горло и проталкивает член дальше. Он чувствует себя дорогущей проституткой, но если и так, то Чимин – его единственный желанный клиент, ради которого он согласен работать бесплатно. Пак долго не выдерживает и после ещё нескольких толчков в горло кончает протяжно громко и долго, растекаясь по полу бесформенной лужей, и вновь заводясь от требовательных прикосновений. - Ты всё ещё одет, - шепчет Чимин, протягивает руки и нарочито медленно расстёгивает пуговицы рабочей рубашки, задевая подушечками пальцев бледную кожу. От каждого нового прикосновения блондина будто простреливает пулемётной очередью, оставляя после себя сладостно ноющие открытые раны. Напряжение в брюках уже почти невозможно терпеть, когда Чимин так вовремя освобождает его от лишнего тряпья. Отстраняясь и на время пропадая из комнаты, он убегает куда-то в темноту квартиры, стучит ящиками и возвращается, согревая в руках прозрачный флакон.       В избытке размазывая на руках пряное массажное масло, Юнги опускается к парню, нежно целует ключицы, втягивает губами кожу, в то время как рука спускается ниже, еле ощутимо раздвигает ноги и, мягко надавливая на вход, с лёгкостью проталкивает один палец. - Блять, Чимин, ты же готовился, - несдержанно хрипит, оттягивая зубами мочку уха.       Вслед за первым проходит второй палец, растягивая парня на манер ножниц, за ним следует третий. Убирая руку, он шире раздвигает его ноги и медленно входит, наполняя Чимина до отказа и вызывая протяжный вскрик. Немного ждёт, даёт время привыкнуть к размеру, а затем начинает медленно двигаться. Нервы натягиваются до предела, ощущения становятся в разы ярче. Он ускоряется, окончательно срываясь, толкается размашисто, задевая простату, и в очередной раз убеждается, что ему катастрофически мало. Хочется ещё. Ещё ближе, ещё глубже, ещё горячее.       Чимина размазывает. Пустоту вокруг заполняют громкие пошлые стоны и грязные шлепки тел. Слипшиеся волосы разметались в разные стороны, с каждым новым толчком его будто ещё сильнее прибивает, приколачивает к полу. Руки Юнги блуждают по всему телу, пересчитывая рёбра, до синяков сдавливая бёдра, очерчивая невидимые линии на животе. Ему кажется, что он не переживёт эту ночь, его разорвёт от всех этих ощущений, потому что такое невозможно. Нормальный человек не может столько чувствовать. Запредельное возбуждение, сладостная извращённая боль, эйфория, любовь… - Я люблю тебя, - бесповоротно слетая с тормозов кричит он на пике наслаждения, когда Юнги кончает одновременно с ним, толкается в последний раз, задевая чувствительное место.       Замечая влажные блестящие дорожки на кругленьких щеках, слизывает их, расцеловывает каждый миллиметр солёной бархатной кожи. Успокаивая нежными поглаживаниями, стягивает с кровати огромное пуховое одеяло, закутывает их двоих с головой и заключает в тёплые объятия, прижимая как можно ближе к сердцу. - Слышишь, как сильно бьётся? – спрашивает так тихо, что слова еле разбираются, но всё же получает в ответ робкий утвердительный кивок, - Это всё из-за тебя, Пак Чимин. Что же ты со мной делаешь?