Если он против, я - за

      Поздний час. Осенний мрак начинает закрадываться в укромные уголки улиц, выбирая себе местечко рядом с нечаянно залетевшей туда чахлой листвой. Тусклые фонари не стремятся освещать редким прохожим дорогу. Тучи хмурятся, грозясь разразиться дождевым потоком. Такова была Москва в осень 1965 года, когда Иосиф Бродский, осужденный за тунеядство семью месяцами ранее, вернулся из ссылки в Норинскую.       Поэт ждал пока еще незнакомца, но уже друга — Евгения Евтушенко, стоя на Тверской возле даже в то время известного ресторана «Арагви» и выкуривая «Шипку» одну за другой.       Мужчина волновался, косясь на подрагивающие пальцы и мысленно чертыхая куда-то запропастившегося Рейна*.       Вот-вот ему предстояло увидеться с незнакомцем, что помог ему выбраться из захолустной деревеньки, куда его недавно сослали. Однако, он не имел представления о причине, заставившей Евтушенко писать письма "верхушке" и даже подключить все свое влияние, дабы того освободили как можно раньше.       Поведение Евгения многих тогда повергло в шок, в особенности, конечно, самого сосланного. Хотя бы потому, что оба были лишь наслышаны и почитали талант друг друга, но даже не были знакомы.       Наконец, Иосиф увидел вдалеке две мужские фигуры, одна из которых, несомненно, принадлежала Рейну, к которому сегодня в первую очередь направился с поезда Бродский.       Рядом с ним шел в клетчатом пальто и неизменной, как потом окажется, кепке высокий худощавый человек с сумкой через плечо.       Они протянули друг другу руки: Бродский с заминкой, восторженно оглядывая нового приятеля, Евтушенко — весело, без смущения протягивая ладонь человеку, которому недавно помог.       Рейн стоял в стороне, наблюдая за всей этой сценой. Он давно знал о встрече двух поэтов, а теперь лишь гадал, что выйдет из дружбы двух этих людей.      Так они и познакомились: непривычно смущенный задира Иосиф Бродский и сверкающий широкой белозубой улыбкой конформист Евгений Евтушенко.      После они направились в переполненный ресторан, в который смогли пройти тоже лишь с помощью тогдашнего влияния Евтушенко. Иосиф принимал эти благоволения с большим удивлением, радостью от новой встречи и восхищением, а сам Евгений — с благодарственной полуулыбкой.       …Дело приближалось к раннему утру, настенные часы показывали начало четвертого. А в заведении плескалась и кипела опьяняющая жизнь.       Троица сидела за одиноким столом, для специальных гостей оттащенным в сторону.       Недоумение, сколько Бродский ни старался, не сходило с его лица.       — Что с вами такое, друг мой? — Евтушенко поднял стакан, глядя на собеседников. Рейн уже слепо моргал глазами, прикрывая зевки.       — Это вы мне, Евгений? — Иосиф переполошился и также схватился за выпивку. — У меня тут загвоздка: до сих пор не могу понять, что сподвигло вас помочь мне.       Евгений, хмурясь, коротко засмеялся:       — Какая, к чертям, разница? Ведь я помогал вам не как личности, а как таланту. А сейчас вижу, что, знай бы я вас, еще раньше бы побежал строчить прошения! Да и несерьезно это все: Бродский — бездельник! Иосиф невольно обомлел от непредсказуемости ответа, а Евтушенко продолжал:       — Да и как же может не понравиться, — и продекларировал: — «За ними поют пустыни, вспыхивают зарницы, звезды горят над ними, и хрипло кричат им птицы: что мир останется прежним, да, останется прежним, ослепительно снежным, и сомнительно нежным, мир останется лживым, мир останется вечным, может быть, постижимым, но все-таки бесконечным. И, значит, не будет толка от веры в себя да в Бога…И, значит, остались только иллюзия и дорога»**. — А закончив, с довольным видом улыбнулся, пробуя строчки на вкус и продолжил. — И вообще, знаешь… Называй меня Женей! Не люблю церемоний.