Если он против, я - за

Два года спустя

      — Еся! Ося! Бродница! — Евтушенко заражал мужицки звонким смехом очередной кабачок.       Бродский деловито зашагал от стойки к другу.       — Звучит так, Женя, будто вы меня блудницей ругаете, а не зовете! А вроде бы отец-мать меня именем не обделили.       Конформист счастливо утер выступившую от смеха слезу, пробираясь пальцем от морщинок у века вниз к переносице.       — Иосиф, я, простите, обязан придумать вам в ответ на Евтуха обидную кличку. Значит, как Женя, так ходи евнухом, а вам, дорогой мой, без стеснения положено пред дамами представляться?       — Мне казалось, Галина* вас и с такими прозвищами принимает. Разве нет? — Бродский растянул губы в заинтересованном хитро-скромном оскале и опрокинул в себя очередную из многих в тот вечер рюмок коньяка.       Евгений устало взъерошил волосы, облокотившись на стол. Увидел, что любимая клетчатая кепка помятым увальнем расположилась на грязном полу кабака и, пьяно пошатнувшись, поднял ее.       — Друг мой, по моему мнению, нашим вдрабадан набравшимся телам необходимо по домам. А о думах давайте в следующий раз.       — Я безоговорочно против, что вы собираетесь молчать! Как говорится, я, ваша жилетка, тут и к тому же готов. Правда, у меня только свитер, — Бродский растерянно оглядел себя.       — И все же я настаиваю! — громогласный вскрик, хриплый смешок Евтушенко на себя самого, а затем — шатающаяся компания из двух друзей-поэтов идет по старой Москве, пытаясь отыскать заблудшую в поисках заработка редкую теперь бричку.       Им повезло: в сером закутке ночи нашелся такой же серый извозчик, незнамо что ловивший около четырех утра на Малой Московской.       — Товарищ, нам на… — Евгений обвел враз растерявшимся взглядом скупую на жизнь улицу и задержался на друге, выдохнул. — Иосиф, Галя меня сегодня совсем не ждет.       Бродский догадывается и тянет:       — И ближайшие пару дней тоже, так? — получает слабый кивок. Бодрым сочувствием переносится на товарища извозчика, называя тому свой адрес.       Евтушенко уже удобно примостился возле дружеского плеча, полулежа головой на неудобной спинке деревянного сидения. Что-то тихо пробормотал о неприличии, а потом, когда Бродский с выдохом облокотился о скамью, неожиданным движением перекатился в словно ждавшие объятия мужчины. Тот лишь замер на секунду, что-то обдумывая, и согласно приобнял одной рукой Женю, вторую оставляя на колене.       Поездка оказалось тихой, лишь стук четырех пар копыт пегой и серой по мостовым и темным улочкам, да удары-перекаты колес о каменные плитки покрытий, но и они не нарушали подобие идиллии, сложившейся у хмельного задиры. Обрывки положительных воспоминаний и мечтаний кружились в бедовой голове Иосифа. То, что в нем просыпалось, а точнее проснулось около года назад, как он считал, было неправильным, отъявленно дерзким: крепнувшие чувства любви-безумия к собрату-поэту, к своеобразной евгеньевской манере во всем пугали его и не давали ни минуты покоя. Из-за этого и неописуемо громкие скандалы с совсем не умиротворенной — а он так стремился к этому чувству последнее время — Маришей**. А рассказать об этом было некому: Иосиф и так не отличался открытостью и доверчивостью, да еще и умудрился по уши увлечься Женей Евтушенко — тем, кому он мог бы доверить подобное, не будь мужчина сам виноват в возникшей ситуации.       Но как можно винить человека, который ни на долю секунды не заставил усомниться в своих открытых дружеских пожеланиях?       Бродский презирал себя. Даже не за то, что ему нравился мужчина, не за то, что он обманывал мать своего недавно родившегося сына. А за то, что этим мужчиной был Евгений. Бродский не мог просить у него большего, чем тот уже ему дал. Он был обязан ему преждевременной свободой, преданностью, дружбой, не давшей в ней усомниться, поддержкой. Он не мог связать друга еще и своей не в меру лезущей любовной привязанностью и глупостью — это было бы несправедливо, как по отношению к Евтушенко, так и по отношению к своей гордости после явного отказа. Другого Иосиф не ждал и на другое не надеялся.       Бричка надрывно прекратила шествие. Евтушенко проснулся и, зевнув, поправил ворот пальто.       — Иосиф, держите. — Евгений протянул ассигнацию. — Вы были не обязаны из-за моих слов везти меня к себе домой.       Бродский недовольно хмыкнул.       — По статусу мне обязано принимать скоропалительные решения, не дожидаясь разрешения. Засуньте себе деньги сами знаете куда! Вы у меня в гостях. Почти. — Иосиф пригласительным жестом направил хмурившегося поэта внутрь четырехэтажного немного обветшалого доходного дома. — В силу обстоятельств пришлось поселиться здесь, пока обительствую в Москве.       — Спасибо, Осип! — Евтушенко вдруг словно воспарил из унываюшего потерявшегося мальчишки в веселого и довольного жизнью молодого мужчину. Он круто провернулся на каблуках и медвежьей хваткой задержал друга, а потом приспустил объятия, превращая их в нежные соприкосновения двух заботящихся друг о друге людей.       Бродский успел носом хватануть приятный запах, а затем задержал дыхание, продлевая нотки терпкого алкоголя, табака и мяты на своей слизистой. А Евтушенко же, неумело смутившись, выпустил человека из рук.       — Иосиф, Галя не может забеременнеть большой период времени, нам очень не хватает кого-то третьего, из-за этого в семье сейчас не ладится.       Бродский, еще не понимая, что его догадка перевернет все с ног на голову, может удалить Евгения от него насовсем, спохватываясь, произносит:       — Ты должен уговорить ее на ребенка из детского дома, — долгий пристальный взгляд в затуманенные глаза Евтушенко. — Ты… Вы ведь уже думали об этом, Женя?       Мужчины в молчании идут к подъезду, затем поднимаются на предпоследний этаж, Бродский долго возится с ключом, после, наконец, открывает неподдатную дверь, но Евгений мягко ставит его в полуоборот и, кладя руку ему на плечо, шепчет-кричит:       — Я бы без тебя не смог. Спасибо.       Бродский же, не думая ни о чем, вдруг приподнимается на носках ботинок и безобразно, невероятно чудовищно и угловато прикасается вмиг ставшими сухими губами до уголка рта Евтушенко. Тот, секунды две простояв в ступоре, захватывает бунтаря в объятия и, не щадя благопристойности, отдается в поцелуй.       Но Иосиф очухивается первым: вдруг вздрагивает, всхлипывает-кашляет и отстраняет от себя Евтушенко. А затем приоткрывает дверь квартиры и заходит внутрь, оставляя ее открытой, абсолютно выцветшим голосом объявляя:       — Рад помочь.