Яблочный пирог

Они жили как Боги. Ведь должна же быть в мире религия, где разврат, чревоугодие, да и вообще прожигание своей бесконечной жизни в удовольствиях – прерогатива Богов? У них всегда были деньги, тачки, алкоголь и дурь, а ещё штабеля еженощных партнёров, готовых на всё ради халявной пары иссиня-белых дорожек. Копы подобострастно тянули жало, как и лизоблюды-метрдотели, распахивающие двери баров и ресторанов перед ними в любое время. Когда на руках ликующего Рика появилось действительно рабочее и суперэффективное ширево, настал звёздный час Стэнли Пайнса. Изворотливый и языкастый, он упрямо и терпеливо вился ужом, пока не выполз на самый верх: из вонючей выгребной ямы – прямо под палящие лучи кроваво-красного солнца. Его шёпотом с придыханием звали мистер Страйф, для своих он был просто «босс». Он любил золото и исполнительность. Он изъявил желание лично пронаблюдать действие уникального наркотика, и его подчинённому не нужно было повторять дважды. Подчинённый остался жив и доволен, как, впрочем, и Страйф. Сумма, которую он предложил за рецепт наркотика, подкосила ноги даже Санчезу, хотя деньги до сих пор не были самоцелью его работы. В свирепой и кровопролитной борьбе рациональность одолела жадность. Собрав в кулак всю природную наглость, Стэнли Пайнс выступил с таким контрпредложением: Рик рецепт не сдаёт, но соглашается верой и правдой служить Страйфу, лично изготавливая наркотик на постоянной основе в любых необходимых количествах, разумеется, за куда более низкую, но регулярную плату. Вдобавок к этому прилагались нетривиальные по своей остроте мозги Санчеза и исполнительная, талантливая, разносторонняя рабочая пчела по фамилии Пайнс. Страйф оглядел этих совсем зелёных голодранцев, либо слишком уверенных в себе, либо слишком глупых, раз набрались дерзости торговаться с ним, и вдруг весело усмехнулся: «Ладно, заключим сделку: даю вам все средства для производства. Если за месяц ваша дурь мне отобьётся, тогда беру вас на ваших условиях. А если нет… Скажу так: после вашего со мной разговора, вы очень заинтересованы, чтобы она отбилась». Конечно же, всё прошло как нельзя лучше, но в тот момент ни Рик, ни Стэн даже не подозревали, насколько для них было важно, чтобы всё прошло именно как нельзя лучше, ведь иначе не только всей последующей истории не случилось бы ни для одного из них, но и ни одного из них не случилось бы ни в какой другой истории. Страйф организовал Рику лабораторию со всем необходимым и поставил только одно условие: готовая партия через строгий промежуток времени. А уж как это будет реализовываться – будет ли тот работать каждый день понемногу или аврально, лишив себя сна, еды и питья, в самый последний момент – его не интересовало. Рик был в своей охраняемой лаборатории Царь и Бог, единоличный владелец, он мог пропадать там, сколько ему захочется, покупать на заработанные деньги любое оборудование: увлёкся физикой, машиностроением, бортничеством – на здоровье, но без вреда основному производству и обо всех потенциальных доходах отсчитываться. С некоторых пор на радость боссу и его головорезам Рик начал заниматься усовершенствованием их технического оснащения собственными изобретениями или доработками чужих. Страйф благодушно подкидывал ему за дополнительную плату работёнку по новым сферам освоения, а один раз подкинул паренька. «Просто так надо, понял? – потирая виски, сказал он Рику. – Нет у меня времени для такой херни. Пока что этот недоумок будет приходить к тебе пару раз в неделю и убираться, полы там мыть, пробирки, что у тебя ещё, а потом разберусь, куда его деть. Следи за информацией, чтобы ей не было возможности утечь». Недалёкий, но очень старательный и до зубовного скрежета аккуратный был этот паренёк. Сильно раздражал поначалу царствующего над личным хаосом Рика тем, что осквернял своей тупостью его святилище, но потом Санчез даже с ним примирился. Под руку не лезет, не вякает, тихо восхищается – пусть уж будет, что ему… Да, как Боги. Как Боги, они прожигали свою, кажущуюся бесконечной безоблачную жизнь. Его покачивало и немного вращало, а в ушах стоял неутолимый шум. Как на море. За исключением того, что он никогда не был на море и мог только предполагать, как там оно всё. Но даже притом что он не был на море, одно он мог сказать точно: ни на каком море не может быть так хуёво. Рику потребовались не поддающиеся оценке человеческим сознанием усилия, чтобы просто поднять веки, ещё и ни разу не задавшись при этом вопросом «а зачем?». Нет, это совсем не море. Немного посеревший, но чистый потолок. На нём не было видных в уголках, так и не забеленных окончательно следов от протекающей с крыши воды. Да, точно, это и не дом. Это небольшой, но аккуратный и недешёвый номер в прекрасном баре. Прекрасный он, правда, по вечерам, а ночью так и вовсе роскошный, но не утром. Только не утром. Рику срочно нужно было опохмелиться. Умереть можно и потом, а опохмелиться надо обязательно. А если он ещё и сможет найти щепоточку «снега» или хотя бы косячок, то можно даже ещё пожить в бренном мире, лишённом всякого смысла к существованию. Жить. Как же, сука, хочется жить. То, каким образом Рик спускался обратно в бар, нельзя было назвать даже отдалённо ходьбой. Он точно знал, что за стойкой ему не удержаться, поэтому упал на первый попавшийся диван и растекся по столешнице. По какой-то причине не хотелось даже блевать или ссать – организм будто решил, что ему проще уже в глухую отрицать свою жизнь, чем пытаться как-то снова вклиниться в её ритмы. Бармена не было ещё за стойкой, а у Рика не было сил его звать. На что они остались – это дышать и, пожалуй, ещё изредка моргать. Отчего-то было страшно закрывать глаза надолго. Может, вот как оно – умереть и стать той самой неупокоенной душой? Ты смотришь, но ни на что больше не можешь повлиять, и у тебя есть бесконечно много времени, чтобы подумать обо всём, просто потому что ты уже не способен от этого сбежать, и это единственное, что тебе остаётся. Да, и вот ещё что роднит с безвременно насильственно усопшим: хочется поквитаться. Поквитаться с тем, кто стал первопричиной всему случившемуся дерьму. Жизни, которая с каких-то пор задорно и безвозвратно покатилась к ебеням. С каких-то пор… С каких пор всё окончательно вышло из-под контроля? Какой замечательный вопрос, надо же… Так подумать: а когда что-то вообще было под контролем? Рик едва качнулся в подобии смешка, и взгляд его упал на солонку. Вернее, на уродливое искажённое пятно своего отражения. А впрочем, сейчас бы Рик уже не удивился, если бы оно оказалось самым что ни на есть настоящим его отражением. Ни один ебучий священнослужитель, немой от природы и принявший до кучи обет молчания, не будет и вполовину настолько честен, как этот чувак в отражении. Он скажет всю правду, хочешь ты этого или нет. Наверное, когда вдруг Рик понял это, он и возненавидел его так сильно. Свет мой зеркальце… Заткнись!