derive.

Йен уложил нож в руке в боевой захват и решительно вошёл в кухню. Микки резко развернулся, вздрогнув, и затем с облегчением выдохнув. Йен, явно сконфуженный, максимально незаметно запихнул нож в задний карман джинсов, но всё же, нахмурив брови, с явной неприязнью спросил: - Что ты тут делаешь? - О, долгая история. Я тебе тосты сделал. Рыжий с недоверием принял из рук брюнета чашку с чёрным кофе и тост с ветчиной. Крепкий напиток слегка обжег ему язык, разливаясь жизнью по телу и облегчая похмелье. Микки, скрестив руки на груди, наблюдал за Йеном, и это не прошло незамеченным - Галлагер поймал этот пристальный взгляд и искренне рассмеялся. - Спасибо, Микки. Но всё же, что ты тут делаешь? Микки кратко пояснил ночную ситуацию, стараясь обойти тот факт, что Лип уехал к Мэнди. Но Йен глупым не был; правда, бестактным тоже, так что просто, скептически подняв бровь, слушал. - Так значит, ты пока будешь в городе? Мик не успел ответить, но Йен не дал возникнуть паузе: - Хорошо. Знаешь, хорошо. Всё же я рад тебя видеть, ну, живым. "Знал бы ты, как я рад", - подумал Микки, но ничего не сказал. Рыжий немного помялся на месте, после чего направился в ванную, пояснив это тем, что не может прийти домой к Калебу грязным, отчего Микки почти явственно почувствовал, что ему между ребер как будто вонзают заточку. Он закурил, стряхивая пепел в раковину. Было слышно, как из душа полилась вода. Йен смывал с себя следы попойки и улицы и думал. Напряжённо, как никогда. Калеб был важен для него - но Микки... Микки - это совсем другое. Отчаянный дурень, больше которого Йена не любил никто. Галлагеру было очень жаль Микки. Но это была не та жалость, которую проявляли бы к обиженному ребёнку - она касалась их обоих. Йену было жаль, что они всё проебали. На этой мысли дверь в ванную скрипнула. Микки стоял на пороге, убрав руки в карманы. В глазах читалось то, что читают в глазах умирающих оленей, распутниц, идущих на плаху, желание жить без смысла в этой самой жизни, пополам с неизбежностью. - Я хочу поквитаться, Йен. Мы переспали перед моей свадьбой. Понимаешь? - Ты не любил Светлану, - парировал Йен, впрочем, не пытаясь прикрыть ни сантиметра тела, по которому стекали капли оседающего пара. - Но и ты Калеба не любишь. Йен ничего не сказал, лишь повлёк Микки за руку к себе. Одежда Милковича мгновенно намокла и прилипла к телу, и Галлагер со смехом помог ему избавиться от мешающей ткани. Вода казалась им холодней их тел, хотя в ванной было нечем дышать от пара. Микки оставлял сотни следов от поцелуев на губах Йена, щеках, глазах, плечах, украшенных солнечными веснушками, ключицах, а Йен почти плакал. Да, их отношения строились на сексе, но как же он не понимал, что Микки никогда не сможет стать семейным человеком, что его любовь необъятна, в отличие от правильной и сдержанной любви Калеба. И что он совсем не хочет это отпускать. Хоть и должен. Микки спросил низким, сорванным от страсти голосом: - Можно? Йен лишь позволил припереть себя к стене, давая Милковичу возможность поднять себя на руки, и обхватил руками сильные, жилистые плечи. Микки не спешил; хоть и выступившие вены на шее говорили о том, что они еле держится, чтобы не начать втрахивать Йена в стену так, что кафель бы потрескался. Йен улучил секунду, чтобы поднять брюнета за подбородок и вглядеться ему в глаза. Он готов был поклясться, что за этими расширенными зрачками читался весь спектр чувств, и это рвало его на части. А Микки просто запоминал каждую янтарную крапинку в радужке, каждую каплю воды на ресницах, каждый сосудик. Разрядка настигла их обоих быстро; они ещё минут пять стояли под струями воды, тяжело дыша. Йен просто прятал лицо на шее Микки и молчал. Потом двое долго лежали на кровати, просыхая и медленно целуясь, но Йен все же остановил Микки и спросил: - Ведь ты же понимаешь, что я всё равно женюсь? Милкович помедлил, но все же ответил: - Да. Да. Понимаю. Только... Сделай мне одолжение. Не забывай про меня совсем. Йен грустно улыбнулся, проводя тылом запястья по щеке Микки, слегка колючей от трехдневной щетины, останавливаясь на любимом шраме: - Обещаю. Через 15 минут Микки сидел в опустевшей квартире, возвращаясь к ощущению того, что он снова в камере строгого режима. - Кажется, я научился делать выводы, - прохрипел он в никуда.