Метрополис-3: Война

      Ника разбудил шум десятка голосов. Они раздавались отовсюду сразу, даже откуда-то изнутри черепа, отражались эхом в пространстве вокруг, накладывались на новые слова, образуя причудливую песню. С первых же сознательных секунд ему захотелось повторить её, но хлёсткие, словно удар зубилом о камень, слова иного, неизвестного языка совершенно не желали покидать горло. Тело он не ощущал в привычном смысле слова. В мироощущении лиса он сам был пульсирующим в ритм пения огоньком, черпавшем энергию откуда-то извне. Его не беспокоило ни прошлое, ни будущее, а страхи с сомнениями отступили, подобно тьме, разгоняемой лучами восходящего солнца. Он жив, получает удовольствие от тепла, и это главное. В своём эгоизме, доведённом до абсолюта, он не думал ни о Леониде, спасшем его шкуру, ни даже о Джуди, ради которой он раз за разом вставал после падений. Так хорошо ему было лишь в детстве, на лапах матери, укрывавшей от скучных забот и ядовитой суеты взрослой жизни.       «Ты помнишь, как её зовут?» — мелькнул в голове беззвучный вопрос, заданный, казалось, самому себе.       «Мария» — размеренно ответил тот же голос.       Он помнил каждую её шерстинку, каждая улыбка счастья бережно хранилась в воспоминаниях, как и каждая пролитая слеза, задававшая цену счастью. Мать была для него не просто набором пережитых и запомненных эмоций, но символом самопожертвования, самоотдачи и любви. Она, как и он сам, была огоньком во тьме, который освещал путь, согревал и защищал от монстров взрослого мира: работы, ненужной ответственности и мелочных забот. К ней Ник тянулся всегда, независимо от ситуации. Это непреодолимая внутренняя тяга, пересиливающая даже инстинкт самосохранения, оставаясь незаметной, скрытой за бесконечными слоями масок повседневных действий.       «Вижу, не забыл, хоть и запрятал воспоминания в глубины памяти. Ты бы хотел вернуться к ней? Естественно. Но её нет, не обманывай себя. Тогда, может, просто в Зверополис?» — лис продолжил задавать вопросы самому себе.       Пламя лиса опасно всколыхнулось, едва не погаснув. Его матери действительно уже не было в живых. Он ведь сам опускал гроб в её могилу. Горе оставило неизлечимое клеймо на его разуме, и он сделал единственное, что только можно было сделать в его случае — затёр момент утраты, постоянно обманывал себя. Ложь настолько въелась в него, что стала правдой. Иного он просто не способен был принять. Зверополис же его заботил инстинктивно, для поддержания лжи. Ничего иного, никаких стоящих воспоминаний. В процветающем городе его никто не искал и никто не всплакнёт о его уходе. Он не нужен ни городу, ни его жителям. Возвращаться, по сути, незачем, кроме как для обслуживания своих облачных замков, ставших каменными.       «А кроме иллюзий с миражами есть что-то, ради чего стоит так стремиться назад?»       «Джудит…» — сам собой вырвался ответ, слова которого он не услышал, но почувствовал.       Ради неё уже было столько пройдено, но впереди лежало ещё множество испытаний. Иногда — совсем редко! — ему казалось, что стоит, наконец, остановиться и попробовать прожить так, как хочется, без ответственности за ближних и без запретов на мясо. Да и другой, теневой он, призывал к иному пути. Новая жизнь манила своей простотой философии, но в то же время отталкивала радикальностью решений, которые придётся неизбежно принять.       Внутренний огонёк совершенно не двинулся, но почти полностью погас, лишённый собственного топлива — надежды. Джуди не давала ему угаснуть, заботилась о нём всегда, везде и несмотря на обстоятельства. Ник не думал об этом ранее, но она стала символом, к которому он инстинктивно тянется в поисках тепла. Своей любовью и заботой она неизменно согревала его, почти как мама когда-то. Но крольчихи уже давно нет рядом. Образ её день ото дня смазывался в воображении, а угроза потери росла. Месяц, может, два, и Джуди начнёт превращаться в обман, которым будет утешаться одинокая душа. Она всё больше и больше будет оставаться в ушедшем прошлом, пока, наконец, не станет красивой сказкой, очередным бастионом лжи самому себе. Тогда уже ничто не заставит возвращаться ни в Зверополис, ни к прежней, «цивилизованной» жизни.       Стезя одинокого мутанта из иной реальности становилась всё ближе.       «Оставайся тут. Мир большой, разве не создадите Вы в нём своё собственное счастье?»       Огонь внутри разгорелся с новой силой. Ведь действительно: мир необъятен, в нём не просто можно, а нужно жить. Повседневность в нём трудна, но гораздо интересней, нежели в ином мире, ставшем таким далёким и нереальным. Уйти с Джудит — вот, что ему нужно, вместе они справятся.       «С Джудит? Мы говорили не о ней, но хорошо, пусть даже так. Но не просто уйти, а оставить прошлое позади. Начать сначала. Новый свет для новых судеб!»       Нику понравилось собственное определение, хоть и смущало странное обращение, будто с ним говорили его собственным голосом. В нём текла энергия действия, а не раздумий. Время мыслей подходило к концу. Хор голосов всё нарастал, тепло тела превратилось в опаляющий жар, которого Ник, в конце концов, не выдержал, заорав от боли, но не слыша при этом самого себя. Телесные и душевные страдания стёрли все немногочисленные чувства, скрыли за собой само время. Безмятежная бессознательность, наконец, приняла уставший разум в свои объятья. Причудливое пение смолкло, а вместе с ним канула в глубины подсознания и короткая беседа с самым загадочным существом — с самим собой.

***

      — Просыпайтесь, друзья.       Кто-то мягко тряс его за плечо. Сон, казалось, такой реальный, оставил после себя смутное чувство тревоги, будто кто-то проник туда, где не может быть никого иного, кроме самого Ника. Втянув носом воздух, он в полной мере ощутил приторный аромат курева. Фимиам приятно щекотал ноздри, заставив его болезненно (аж в ноги отдало) чихнуть. Тепло, приятно гревшее во сне, оказалось жаром тела и горевшего рядом костра. Лис шерстью чувствовал его буйный нрав, готовый в любую секунду проявиться, сто́ит только подкинуть дров или неудачно словить искру. Приоткрыв глаза, он увидел молодого, но в то же время седого парня со стеклянным взглядом слепца, сидевшего рядом с ним прямо на голом камне. Он производил впечатление бедного калеки, испытавшего на себе тяжесть судьбы, но при взгляде — всего лишь мимолётном взгляде! — в его глаза возникло чувство растерянности. Они были не просто белёсыми, как дым, но словно огонь с молоком, в своём невозможно союзе, закованные в глазные яблоки. От юноши исходили осязаемые даже шерстью волны спокойствия, а ещё нечто, что Ник не смог бы объяснить, потому что для таких чувств ни в одном языке не существует слов. Но он зверь и способен воспринимать не только слова. В голове возник образ бинта, пропитанного мёдом, со стекающими каплями крови. Капли растворились ароматами веры, силы, смерти, безумия и невероятной, невозможной для людей доброты и опеки. Ошарашенный образом, лис мгновенно проснулся, присел на своём ложе, оказавшемся голым, непроглядно чёрным камнем без единой трещины или шероховатости.       — Кто вы?! — прикрылся простынёй лис. — Я… я жив? Это не наваждение?       — Конечно жив. Мы вас вылечили, — улыбнулся паренёк. — Вы голодны?       Как бы он не хотел сказать «нет», чтобы продолжить разговор, сделать этого не получилось. Горло словно сдавило тисками, обёрнутыми в мягкую ткань, так что отказаться было нереально, зато согласиться — легко. Более того, другой он был рад именно такому повороту событий. Утоление голода было первоочередной его задачей, и это, как обычно, было камнем преткновения двух личностей. Парень ушёл, оставив Ника одного, накрытого тряпьём, голодного, бороться с собой. Возможно, слепец не знал, а может, наоборот, специально так сказал, сделав ударение на последнем слове, но внутри лиса действительно ворочался голод. Он изъедал не только плоть, влияя на выпадение шерсти и прочие физические атрибуты, он благословлял на чуждое, ужасное изменение саму душу. Как бы он не старался контролировать себя, как бы не убеждал, что старается действовать на благо, факты говорили об обратном — мгновенное, такое даже не заметишь, желание сомкнуть пасть на лице мальчишки у него промелькнуло и исчезло, но остаток остался.       Когда спустя несколько минут юнец вернулся с небольшой кастрюлькой в руках, лис уже хотел зажать себе пасть, чтобы внутреннее желание нормально поесть не вышло криком. Он так сосредоточился на себе, на неожиданно обострившейся внутренней борьбе, что даже не заметил странности — ослеплённый двигался увереннее зрячего. Перед ним прошуршала поставленная на пол кастрюля, и человек отошёл в сторонку. Наплевав на нормы приличия, Ник залез в неё мордой, став есть как настоящее неразумное животное, глотая куски какой-то каши даже не особо прожёвывая. Но кроме неё было ещё кое-что — небольшие сырые куски мяса, проглоченные вместе с кашей, но всё-таки замеченные. Когда первый кусочек достиг желудка, на душе словно стало чуть-чуть легче.       Съев всё и вылизав тару языком, он наконец удовлетворённо присел на пол и по-нормальному огляделся. Помещение оказалось пещерой с низким потолком, очагом посредине, углублениями для посуды и предметов, небольшим отверстием в потолке, видимо, для вентиляции, а также камня непомерно чёрного цвета, служившего, по всей видимости, и столом и кроватью. Ничего, казалось бы, сверхудивительного, в метро есть места много интереснее, если бы не странные руны, которыми были иссечены стены, пол и потолок жилища. Разобрать их значения было невозможно, однако они компенсировали это своим количеством и разнообразием. Чем бы ни были эти странные надписи, они ко всему прочему едва заметно светились, словно люминесцентные грибы или мутировавший мох, своим особым, медовым цветом, располагая душу к спокойствию и созерцанию. Лис даже сначала не поверил в увиденное, подумав, что это свет огня так затейливо играет, но после того, как подошёл и посмотрел поближе, сомнения развеялись.       — На здоровье, друзья. — заговорил парень, как только Ник удивлённо отошёл от стены. — Теперь, когда ваш голод отступил, мы можем вас в некоторой степени просветить.       — Спасибо, — запоздало поблагодарил Ник. — Но я тут один, разве нет?       — Нет, вы оба уже неразрывно связаны друг с другом. Не спорьте, пожалуйста, — предостерегающе поднял руки слепец. — Мы знаем о вас обоих больше, чем конкретно тебе хотелось бы.       Как можно лечить и при этом быть слепым Уайлд решительно не понимал. Но и удивился не так чтобы сильно — слишком уж много необъяснимого он уже успел повидать. Поэтому просто сел поудобнее и кивнул, готовый слушать.       — Вы умираете, друзья. Умираете у себя в голове, — парнишка указательным пальцем ткнул себя в висок. — Раньше, ещё до того как случилась Беда, мы назвали бы это «раздвоением личности». Простите, что так резко и без долгих предисловий, я просто экономлю ваше время. Всё это из-за того, что вы, Николас, пытаетесь догнать своё прошлое, упорно игнорируя объективное настоящее. Не рекомендуем этого делать. Прошлая жизнь сама найдёт вас, если так будет угодно судьбе. Вы оба предупреждены.        На несколько секунд парень замолк, словно мысленно сверяясь с составленным заранее планом речи, после чего умиротворённо продолжил:       — Сейчас перед вами два пути — помочь нашему хорошему другу, Леониду, или отправится своей дорогой. Возможно, второе даже лучше всего. Но в любом случае, вас ждёт провал, точнее, то, что вы будете считать провалом. В час отчаяния всегда помните, что поражения от победы неотличимы, и со временем одно можно превратить в другое. За ложем лежат штаны. Оружия, еды или медикаментов не дадим, они вам без надобности. Больше нам нечего вам сказать, но вы спрашивайте. Если сможете.       Паренёк, по мнению Ника, либо очень много знал, либо просто был очень мудрым, что не мешало назвать его повёрнутым хотя бы из-за манеры речи называть себя во множественном числе, а его на «вы». Сначала лис хотел спросить про глаза и седые волосы подростка, но передумал. Некоторые вещи лучше не знать — целее будет шкура. Затем открыл было рот, чтобы узнать, где они находятся, но вместо вопроса из горла вырвалось лишь нечленораздельное бульканье. Что с ним происходит, он не мог рационально объяснить, но инстинктами чувствовал, что во всём виновато место, в котором он сейчас находился. Вероятно, в этом были как-то замешаны разрисованные на стена руны. Мысль о том, что настенные знаки выглядят более живыми, чем некоторые люди, вдобавок способные заткнуть ему рот, повергла лиса в панику, растворившую в себе все вопросы. Решительно встав на лапы, ему столь же решительно захотелось бежать — в душе всё вопило о смертельной опасности. Он не чувствовал ни единой раны, хотя торс был затянут качественным, что особенно удивительно для метро, бинтом, лишь слабость в теле напоминала о прошлых невзгодах. Такая забота о здоровье лишь сильнее встревожила его. Перемены всегда имеют свою цену, а Ник в упор не видел ценника, которые ему обязательно сунут под нос в самый неудачный момент. Натянув штаны с ремнём, он буквально выбежал из своей комнаты. Следом последовал и юноша.       За ширмой оказалась самый обыкновенный грот с многочисленными ответвлениями и закрытыми тканью нишами. Как и в его комнате, всё было иссечено загадочными светящимися жёлтыми рунами, даже сталагмиты со сталактитами. Людей почти не наблюдалось, всего-то пара человек в серых балахонах с накинутыми капюшонами в центре пещеры. Они, стоя, будто бы молились чему-то, лежавшему на чёрном камне перед ними. Рядом с ними стоял Леонид. Он был для Ника как маяк нормальности в этом маленьком и замкнутом и необъяснимом мирке. Он — символ разумности, затмевающий собой все руны, словно говоря: «Спокойно, Ник, я рядом, больше тебе ничто не заткнёт глотку, наслав на разум панику».       — Лео! — попытался крикнуть Уайлд.        Но не смог. Символ рассыпался прахом. Его горло с силой, на сей раз до боли, сдавило, напоминая, кто он такой и каковы его права. Однако подойти к молодому Москвину ничего не помешало. Он, как и другие, молился на круглую, с небольшими треугольниками по краям и высеченной в середине руной, янтарную подвеску. Ника происходящее не на шутку пугало всё больше и больше, поэтому он не придумал ничего лучше, чем одёрнуть Леонида рукав куртки. Эффект не замедлил себя ждать. Фигуры в балахонах резво разошлись по комнатам, на ходу продолжая что-то шептать, а Леонид, приглашающе мотнув головой, пошёл в сторону одного из проходов. Дёрнувшись за ним, Ник неловко споткнулся и упал бы, не схватившись вовремя за угол чёрного камня.       Установилась неестественная тишина, в которой чувствительные уши лиса различили звук, отдалённо похожий на рвущийся лист бумаги, а в следующую секунду на пол шлёпнулся, с опозданием соскользнув как отколотый кусочек льда, угольного цвета камень. И вновь стало тихо, как в склепе, только в отличии от последнего, Уайлд ощущал на себе многотысячное, тёплое, но от этого только ещё больше ужасающее, внимание. Инстинктивно подобрав кусочек упавшего камня, Ник встал, отряхнулся и хотел было извиниться перед местом, как бы глупо это не звучало, но на миг что-то вновь перекрыло ему дыхание, словно намекая, что его порыв неуместен.       — Ну почему с тобой так сложно?.. Беги за мной и не оборачивайся, — слова шепчущего на ухо Леонида громом звучали в черепе.       К тому моменту, как он осознал, что рунических знаков вокруг больше нет, его ноги изрядно заныли. Изнуряющий спринт совершенно не отложился в памяти, но лиса это не беспокоило. Главное, что вокруг была всего-навсего обычная пещера, освещаемая лишь светом фонарика Лео.       — Что это было?! — вывалив язык, привалился на стенку рыжий.       — Бездомные… бродяги, — очень просто пояснил парень, отвинтив крышку фляжки, наполненную водой. Отпив из неё, он передал флягу Уайлду и присел рядом. — Поверь на слово, лучше их так и называть про себя. Вслух лучше молчи. Они не любят афишировать своё существование и жестоко карают тех, кто попусту мелет языком.       — Они что, такие могущественные? — удивился лис.       — Не то, чтобы могущественные… Но на чудотворцев потянут. Правда, за каждое чудо платят непомерно много. Например, тот парень, что тебя вылечил, ослеп и поседел. Давай не будем углубляться в эту тему, она очень неприятна для меня. Ты подвеску забрал?       — Эту-то? — Ник достал из кармана янтарное украшение. — Что в ней особенного?       — Да, она. Носи с собой, это их цена за помощь.       — Серьёзно? Так что в ней такого? — настырно повторил вопрос Уайлд.       — В твоей не знаю, а вот моя помогает… ну, в общем помогает, — расстегнув куртку и вытащив свою подвеску, он показал лису точно такой же кругляш с треугольниками по краям, но с иной руной, больше похожей на букву «Y» с ещё одной палочкой посредине сверху. — Вообще, они ничего вредного не дадут, так что просто не расставайся с амулетом. Достаточно в кармане носить.       Слова молодого Москвина не особо убедили его, но и желания выкинуть безделушку не было. Осмотрев её, Ник ничего необычного или тем более опасного не заметил. Решив пока ничего не решать, он засунул её обратно в карман, в котором почувствовалось что-то липкое, тёплое и угловато-твёрдое. Вытащив на свет кусочек камня, он неожиданно понял, что от того пахло кровью. Не звериной, но и не человеческой. Осколок, словно заживающая рана, пытался покрыться защитной багровой коркой, и от этого зрелища хищнику стало очень не по себе. Не желая носить с собой паранормальную штуковину, он попытался перевернуть ладонь, сбросив её на пол, но рука не стала его слушаться, и дело было уже не в чём-то божественном, а очень даже знакомом.       В нём самом.       Нет уж, Никки, такую глупость я не дам тебе совершить, чего бы мне это не стоило.       Какого чёрта ты мне мешаешь и каким образом?!       Благодаря силе воли, мой дорогой лис. Твоя плата за лечение — подвеска, а вот моя лежит в этом камешке, так что у меня нет выбора. Положи его в карман или, клянусь тебе, я твоими костьми лягу, но сведу нас обоих с ума!       А силёнок хватит, отброс воображения?       Не называй меня так, у меня теперь есть имя! — прорычал внутри него голос.       Не может быть у тебя ни имени, ни мнения, ни права на слово. Ты не существуешь. Нет тебя и никогда не было. Есть лишь…       Шайн. Майндфул Шайн. И ещё, мыслю — значит, существую. — прервал его голос. — У меня есть право на слово, даже не потому, что я часть тебя, а потому, что именно ТЫ довёл нас обоих до этих проклятых диалогов с самим собой, затем до клетки, а теперь и до долга этому мальчишке! И-д-и-о-т! Сколько ещё тебе надо ошибок совершить, чтобы понять, что я — не враг. Я твой единственный союзник и друг, который не пожелает тебе плохого. Я один в этом поганом мире забочусь о твоей шкуре. Да, забочусь, как умею! Тебе это не всегда нравится, но факта это не отменяет. И как ты меня за это благодаришь? Проклятия, оскорбления и игнорирование. Тебе было бы приятно, если бы с тобой так обращались, эгоист чёртов?!       Спорить с самим собой было сложно. Ник и правда был виноват в своих злоключениях. Шайн действительно иногда предлагал здравые варианты действий, которые Уайлд отвергал лишь потому, что они были предложены тёмным двойником, и лису тоже не понравилось, если бы с ним обращались так же, как он сам обращается со своей теневой сущностью. Но полностью согласится с Майндфулом, наконец, обретшим своё имя и фамилию, ему не позволило упрямство.       Ты хотел зайку сожрать, только за это ты достоин всего перечисленного тобой. — неуверенно возразил Ник сам себе.       Ключевое слово — «хотел». А знаешь, почему? Будем честны, если бы ты сожрал человека, тебя бы пристрелили несмотря на заслуги, с обычными мутантами то же самое, а вот с Джуд всё иначе. Она была ценна для того Ордена, может, даже казалась незаменимой, но она тоже лишь особый мутант в глазах людей. Ты отделался бы изгнанием и порицанием, а это не наказание. Ну, может, за неё попытались бы отомстить, но это мы тоже как-нибудь пережили бы. А теперь о причинах — ты от голода и дрянной человеческой пищи облезаешь. Тут-то уж спорить не будешь? Я всего лишь пытался накормить тебя. Если бы твой единственный друг умирал от недоедания, ты был бы сильно разборчив в средствах? Нет, конечно. Меня, кстати, голод и пробудил, так стоит ли удивляться моей агрессивности и неуправляемости на первых порах?       И вновь Уайлд не нашёл логичных аргументов, чтобы возразить и оспорить прозвучавшие в разуме доводы. Ему лишь осталось с горечью сжать зубы и положить кусочек камня в карман под одобрительное животное урчание Шайна. Леонид, явно заметив неспешность в действиях лиса, ничего не сказал, будто не зная, что в таких случаях вообще можно сказать либо просто оказался достаточно благоразумен и осведомлён, чтобы не прерывать мысленный диалог. Зато когда артефакт из рунических пещер оказался в кармане, он не замедлил поднять болезненную для лиса тему.       — Когда я тебя освобождал, то спросил про нюх на неприятности. Ты не врал?       — Нет, не врал. Выбираться из помойки я умею, как и прыгать в неё. Только не тяни, выкладывай сразу свои условия, в этом мире ничего ведь не происходит за бесплатно, верно?       Конечно верно. Теперь мы на поводке. Невидимом, но ощущаемом. Спасибо за то, что освободил от принудительного рабства, добро пожаловать в добровольное рабство. — язвительно прокомментировал Майндфул.       — Ну… Может, в другое время я бы оказал тебе помощь бесплатно… — замялся Москвин-младший, после чего задумался над тем, как именно преподнести то, что он хочет от лиса и, сообразив, наконец, выложил. — Мне нужна твоя помощь. В экспедиции.       — Экспедиции? — удивлённо прибодняв бровь, посмотрел на артиста лис, не ожидавшей от него такой авантюры.       — Мне нужно дойти до… города. Его ещё называют Изумрудным, ну как в той сказке… он расположен в районе старого университета, но есть проблемка — путь по тоннелям развален, придётся идти либо по поверхности, либо по неотмеченным коридорам. Оба маршрута смертельны, почти никто ещё не возвращался обратно и никто не переходил Реку… но, с другой стороны, ни с кем не было тебя и твоего нюха. Так что, поможешь?       — А у меня есть выбор? — грустно усмехнулся Ник, осознавая, что променял короткое шило на длинное.       — Нет. Я пацифист и не люблю применять силу, но мне очень надо туда, так что у нас обоих выбора нет.       Скажи, что тебе надо подготовиться.       Ты чего это удумал?!       Вновь спасти твой зад. Простите, мсье, что больше не молчу, как мышка, встревая в Ваше общение. Уроки из прошлого я вывел и более отсиживаться на задворках не намерен. Если ты слишком туп для этого, то я возьму на себя ответственность за твоё просвещение — предложи ему помощь Джудит. Пока ты её ищешь, этот артист погорелого театра может неожиданно умереть от встречи с разочарованным отцом. Ну, в крайнем случае, с Джудит будет проще выжить.       И ты не хочешь её слопать? Я должен поверить ТЕБЕ?       Можешь не верить, но тогда предложи план получше, чем немедленно грести за тридевять станций в мифический и непонятный Изумрудный город.       — Да, выбора нет, ты меня спас. Дай мне время подготовиться, нужно найти ещё одного помощника, точнее, помощницу, без которой я никуда не сунусь. — Ник не придумал ничего лучше, чем в третий раз за минуту согласится с Шайном. — Её зовут Джудит Хоппс, она из Ордена, возможно, ты о ней слышал?       — Приходилось пару раз. А где гарантия, что ты не сбежишь? — забрал свою фляжку Леонид.       — Да никаких, в общем-то, — подумав, ответил Уайлд. — Что я должен сделать, чтобы ты мне поверил? Ещё раз оказаться при смерти рядом с тобой?       — Одного раза было достаточно.       — Тогда договорились? Мне нужно попасть… эм-м, куда-нибудь на обжитую станцию, куда идти?       — Не знаю. Просто иди прямо, — указал рукой на ответвление в пещере Леонид. — Куда-нибудь да выйдешь. Как найдёшь свою эту Джудит, приходите на Киевскую. Там ищите начальника станции, он мой друг и должник, зовут Аркадий Семёнович Дерягин. Как придёте, покажите ему свою подвеску, он поймёт.       — Нет, вы точно сектанты какие-то, — невесело усмехнулся Ник.       — Не волнуйся, мой друг. Этим станции не нужны, последователей они не набирают да и не афишируют себя, мягко говоря. И вообще, какая разница, кто во что верит? У меня свои цели, у Дерягина свои, у тебя, я уверен, тоже есть какой-то план. Так что не надо начинать полемику, а ещё лучше вспоминай их пореже.       — А куда ты пойдёшь?       — Друзей искать. И, возможно, тебе помочь, — улыбнулся Леонид, ясно давая понять, что не хочет говорить на тему выбора пути. — Ладно, я пошёл. Не попадайся больше в руки к красным, я больше не смогу тебя вытащить.       — Постараюсь. — про себя пообещал Ник, глядя на удаляющуюся спину молодого Москвина.       Чем был знаменит Изумрудный город лис не знал, но решил непременно узнать на ближайшей же станции, не только дабы обезопасить себя, но и ради любопытства. Что могло понадобиться артисту так сильно, что он решил рискнуть всем — предать своего отца, партию и даже призвание? Ответа Уайлд не знал и даже не мог представить себе его конечную цель. Зато свою точно знал, и она не терпела разлёживаний на камнях. Ёжась от холода, он побрёл в указанном направлении, стараясь держаться поближе к стенам и идти потише.       Путь по природным тоннелям занял немало времени. Хотя лису было очень трудно судить о часах — в темноте и тишине начисто теряешь чувство действительности, — но по его прикидкам выходило что-то около часа, хотя оставались подозрения, что гораздо меньше. Впереди не забрезжил свет, не раздавались непонятные шумы и даже запахи не особенно изменились, но камень сменил бетон, и это не могло не порадовать. Из тисков неизвестности он выбрался в привычную для себя среду. Можно долго петлять по ходам и ответвлениям, но всегда в конце концов путь заканчивался на станции, а вот природные пещеры могли и поглотить его, ведя по тупикам, оставляя без пищи, воды и воли к жизни. Ник так обрадовался знакомым стенам, что не сразу расслышал голоса.       Приоткрыв в темноте дверь, он неожиданно понял, что был не один. Впереди, буквально за ближайшим поворотом, разговаривали два человека, но о чём — было не слышно. Уши улавливали лишь невнятный шёпот, подобный статическому шуму. От дурного предчувствия, внутри всё съёжилось в комок. Даже будь Ник человеком, не факт, что в него не стали бы стрелять и не так уж важно, с перепугу или нарочно. Главное — впереди были люди, которые о нём не знали. Просто выйти из темноты и представиться было нельзя, оставаться на месте тоже. Ни убить, ни поговорить, ни обойти. От кажущейся безнадёжности положения он в напряжении провёл лапой по стене. Тихое шуршание никто бы не заметил, не будь он внимательнее. Стоило лапе на секунду остановиться и шорох пропал, а через секунду снова раздался, но уже за спиной. И хоть оружия ему не выдали, одно у него всё же всегда имелось для самообороны — инстинктивно полоснув с разворота когтями темноту, он понял, что слишком рано развернулся, не почувствовав ровным счётом ничего. Лапа просто загребла воздух, а затем глаза ослепил болезненно резкий свет.       — Твою мать! Да тут мутант! — раздался истошный, испуганный крик почти над самым ухом.       Чёрт… кажется, мы влипли!       Ослеплённый, Ник ничего не мог сделать, лишь попытался отступить назад, но получилось довольно неуклюже, а затем и вовсе упал на спину, получив сильный удар прямо в лоб. Дезориентированный и сбитый с толку неожиданным нападением, он всё же попытался подняться, но удар ботинком в нос повалил его обратно, выбив на несколько секунд весь дух из тела. Однако упрямая, жестокая частица хищника всё же осталась при нём и не собиралась молчать.       Защищайся! Нельзя сдаваться!       Уайлд и не собирался покорно лежать, всем сердцем желая сопротивляться, но бойцом он был слабым, а на инстинктах далеко не уедешь против человека. Удачно брыкнувшись ногами и явственно различив болезненный вскрик, он в третий раз дёрнулся, что бы встать и у него даже почти получилось, но неизвестному пришла помощь. Удар по рёбрам выбил из лёгких воздух, а затем чьи-то руки схватили его за голову и едва не размозжили её о стену. На пару секунд сознание померкло, а когда вернулось, всё, что Ник понимал, это что его жестоко избивают пара ног. Боль сводила мышцы, в какой-то неразличимый момент он с ужасом понял, что не способен бороться, противопоставив нападающим лишь свои когти и рефлексы. Всё, на что у него осталось сил — это прикрывать голову лапами, хотя помогало слабо.       Уайлд! Нет, нет, нет, не сдавайся, чёрт тебя дери! В тебе есть силы! Ты должен попытаться ещё раз!       Я не могу.       Можешь! Я точно знаю, в тебе всё ещё жив хищник, доверься ему!       Я уже пытался. Прости… плохо…       После особо болезненного попадания в живот, боль почти оборвала ниточку сознания, а до лиса с кристальной ясностью дошло, что его забьют насмерть. Было непонятно, почему не пристрелили, но это было неважно. Имел значения лишь факт, что милосердия не будет, что будут бить, пока тело не перестанет дёргаться, а под ботинками не захлюпает его кровь.       Не можешь найти в себе силы жить, значит, я найду их для нас сам!       Он хотел было отказаться от помощи, но не смог — желание выжить любой ценой всего на секунду оказалось сильнее разумности, и этого хватило. Внутри поднялась настоящая буря ненависти, играючи сдувшая сопротивление самому себе. Огненный потоп злобы заполнил его вены, словно раскалённое железо выжигая из него чувства и придавая сил. Прежний Ник абсолютно перестал контролировать себя, словно погрузившись под воду, откуда и наблюдал за последовавшей бойней.

***

      Перестав прикрываться, лис неожиданно резво вцепился в ногу одного из нападающих и так резко дёрнул головой, что едва не сломал себе шею. Второй человек на секунду опешил, не ожидая столь активного сопротивления от, казалось бы, поверженного мутанта, за что сразу же поплатился — ловко развернувшись в набежавшей непонятно откуда луже крови, Шайн выпустил на задних лапах когти и с размаху засадил их в пах человеку, заоравшему не хуже резанного. Крики боли приносили извращённое удовольствие, но как следует насладится страданиями слабых людишек он не мог себе позволить, не зная, сколько их ещё в округе. В свете упавшего фонарика лишь двое были серьёзно ранены ниже пояса, третий же казался более-менее здоровым. Тот самый урод, давший ему в лоб, прижимал руку к левому бедру, куда и пришёлся удар размазни Уайлда. Испытав укол отвращения к слабостям цивилизованной версии самого себя, Шайн поднялся и хладнокровно, словно каждый день подобным занимался, добил всех троих, разорвав обоим глотки, раскроив третьему о стену череп. Короткий обыск трупов подарил ему самодельный короткий нож.       Взявшись тёплыми от стекавшей чужой крови пальцами за рукоять, он испытал чувство доселе ему неведомое — радость, словно не нож был в его лапах, а ключ к счастью. Извращённому, жестокому и аморальному, но счастью, какого никогда не было у гонимого Уайлдом бывшего темного осколка сознания. Он мог сделать что угодно, пойти куда угодно, убить кого угодно или даже себя, если посчитает нужным, и Ник не сможет ему помешать. Свобода, столь ожидаемая в темнице разума, стала ощущаемой. Но её могли отобрать люди, а этого он никак позволить не мог, и, в отличие от Уайлда, всегда готов нанести упреждающий смертельный удар любому, кто хоть отдалённо вызовет чувство угрозы, которая как раз ожидала его за поворотом.       Выключив единственный источник света — фонарик, валявшийся на полу, — Шайн осторожно заглянул за угол. Впереди не было видно почти ничего, лишь сквозной узкий коридор с пятью дверными проёмами без дверей да комната в самом конце. Из двух помещений лился тусклый свет, отбрасываемый огнём. Большего рассмотреть он не успел, пришлось укрыться за бетоном — местные жители заметили его и незамедлительно открыли пальбу. От адреналина затряслись пальцы, но лис был рад этому. Несмотря на смертельную опасность, Шайн наслаждался грохотом выстрелов и ругательствами людей, но ничуть не расслабился при этом. Перед ним стояла сверхзадача — обезопасить Ника и самого себя. Без огнестрельного оружия задача сильно усложнялась, но всё ещё не была такой уж нереальной. Только не для Майндфула. Вернувшись к телам, он с трудом, но всё же поднял самое лёгкое на вид тело и, прикрываясь им как щитом, неспешно вышел из-за угла. Труп сразу же задёргался под напором свинца, а коридор наполнился оглушительным шумом панической стрельбы и отрывками проклятий. Он совершенно не вникал, что ему кричат, лишь упрямо шёл вперёд, хоть лапы и готовы были отвалится от тяжести тела. Подобравшись на дистанцию рывка до ближайшего прохода, лис, отпустив лишний груз, нырнул в комнату, где его уже ждали пара бородатых мужчин. В морду Шайна уставились стволы двух полуразряженных пистолетов. Сухой щелчок одного из них подписал приговор обоим мужчинам. Ударив по рабочему оружию, отводя от себя линию огня, он набросился на неудачливого стрелка, так и не успевшего его пристрелить. Хватило всего пары секунд, чтобы вывести бойца из строя, пару раз сомкнув на его лице зубы и вонзив для гарантии в грудь лезвие ножа. Но оставался ещё один противник. Когда лис обернулся, он уже отбросил заклинивший револьвер, доставая из набедренного кармана кинжал. Схватив с пола одно из орудий убийства, Шайн с надеждой в сердце нажал на спусковой крючок и оружие не подвело.       Имея на руках настоящий, хоть и весьма сомнительный, пистолет, зачистить оставшиеся комнаты от людей не составило труда для Майндфула. Ещё семеро умерло от пуль, прежде чем он понял, что никого не осталось. Техническое ответвление, скромно обжитое и, что удивительно, имевшее, как показал осмотр, всего один выход на пути, было обезопасено. Лаза в пещеры, откуда он и пришёл, лис так и не нашёл. Зато, заглянув в последнюю, прикрытую тряпьём просторную комнату, из которой явно выносили ненужный хлам, он нашёл себе добычу — четыре женщины, спрятавшиеся за импровизированной баррикадой. Лишь предчувствие спасло его от гибели — пуля, выпущенная одной из девиц, досталась всего-навсего многострадальному боку, и то вскользь. С особым удовольствием взяв штурмом горе-воительниц, оказавших очень слабое сопротивление, он полностью отдался терзавшему желудок голоду. Горячее, сдобренное кровью, человеческое мясо показалось ему деликатесом, пищей богов, которой он упивался, отрывая зубами куски с окровавленных тел. Жуя очередной кусок, Шайн мысленно подвёл итоги своей короткой десятиминутной жизни: себя и Ника, он, конечно, спас, хоть и ценой пары надломленных рёбер, разбитой морды, да легкого ранения; потребность в нормальной, хищной еде утолил, убив всех, даже женщин, одна из которых, судя по животу, могла быть беременной, но его это совершенно не трогало; оружие на будущее тоже достал, повысив шансы на выживаемость в разы. Всё складывалось как нельзя лучше. Единственное, о чём ещё можно было мечтать, так это о транспорте. Но мечтать, как говориться, не вредно. Закончив трапезу, наевшись до отвала и перевязав раны найденными бинтами, Майндфул, как был, весь перемазанный в крови, так и упал на одну из коек в комнате, отведённую под общую спальню. Тишина и темнота его полностью устраивали, а вместе с сытостью — ещё и клонили в сон, однако поспать ему так и не не дали.       В женской комнате из-за зановешенного угла раздался плач. Удивлённый таким поворотом, Шайн хорошенько осмотрел помещение и обнаружил маленького ребёнка, завёрнутого в грязное тряпьё. Как малыш не проснулся раньше, оставалось загадкой. Единственная версия, пришедшая в голову, была связана со снотворным или, что более хуже, другими особо опасными веществами. Возможно, ближайшие тоннели были весьма опасны, а дитё своим рёвом могло привлечь на маленький лагерь различных монстров, вот женщины и уложили кроху баиньки. В чём бы не была истинная причина, лишний груз ответственности ему был ой как не нужен. Выспаться, набраться сил и отправится на поиски нужной ему станции — вот и всё, что ему хотелось, но никак не нянчиться с ребёнком! Уже взявшись за нож, он хотел навсегда прервать ещё одну жизнь, как внезапно понял, что в слышит знакомый голос в своей голове. Уайлд, наконец, освоился в темнице разума и научился не только наблюдать, но и говорить. То, что Майндфул услышал, его никак не воодушевило, но после секундного замешательства, поняв, что они поменялись ролями, хорошее настроение вернулось с процентами.       Улыбнувшись самой многообещающей улыбкой, лис вслух, получая удовольствие от каждого слова, обратился к Нику, словно тот стоял рядом        — Теперь ты стал мысленным фантомом, мой дорогой друг. Всего лишь тенью моего разума. Я могу просто не обращать на тебя внимания, игнорировать, как это делал ты. Неприятная перспектива, правда? Теперь ты понимаешь, каково это, быть заложником у самого себя, неспособным повлиять на происходящее. Всё, что ты можешь — это словоблудить в тщетной попытке убедить себя в своей же правоте. Ты говорил: «я не прав, я не существую», а теперь я могу тебе сказать то же самое, и на твоих глазах полакомиться этим гадёнышем. Ещё менее приятная перспектива, да? Знаешь, мне любопытно, что ты предпримешь. Тебе правда жалко эту дичь? Тогда докажи мне, что твоя оберегаемая мораль действительно есть, что она жива в тебе, а не всего лишь маска, прикрывающая твою настоящую суть, от которой ты бежишь, как последний трус!       Продолжая скалиться окровавленными зубами, Майндфул стал очень медленно опускать кончик ножа к груди рыдающего младенца. Острый металл едва коснулся грязной кожи, как лапа сильно задрожала в напряжении, будто на весу держала гирю. Под лезвием выступила капля и этого словно оказалось достаточно. Убрав нож, Шайн рассмеялся, словно услышал самую весёлую шутку в своей жизни. От бурного веселья из его глаз потекли слёзы, а в груди неприятно заныли повреждённые ребра. Отсмеявшись, он не без удовольствия снова обратился к Уайлду.       — Нет, Никки, это не победа, одна жизнь ничего не стоит, тем более, человеческая. Я всё ещё здесь, а ты — там, сидишь и наблюдаешь. Как думаешь, если я немного начну следить за собой и своими повадками, кто-нибудь догадается? Думаю, нет. Никто не заметит подмены и это меня устраивает. Подожди, я угомоню как-нибудь мелочь, и мы с тобой основательно поговорим на моих условиях, дорогой мой друг…