История одной жизни

      

      «Вне поля зрения»

             Наверное, здорово, когда ты знаменит, богат, и можешь себе позволить всё, что только пожелаешь. Захотел крутую машину – пожалуйста, выбирай любую, захотел новый синтезатор – не вопрос, вот дорогостоящая модель. Хочешь угостить всех друзей в пабе выпивкой? Или поехать отдыхать в роскошный отель за рубежом? Всё для вас – только и успевай расстёгивать кошелек и доставать оттуда крупные купюры. Наверное, об этом и мечтал Алан Уайлдер, когда уехал искать славы в другом районе. Перед этим я имела наглость спросить, почему он так стремится отойти от пути, по которому идут его братья.       — Это что-то вроде подросткового бунта или тебе действительно не нравится классика? — Алан, как обычно вскинул бровь, внимательно выслушивая вопрос.       — Как акция протеста, да, — высказался он, но затем добавил: — Не то, чтобы я был против обучения детишек музыке, но это скучно.       — Значит, если ничего не удастся, и ты все-таки сдашься...       — Есть запасной вариант. На самый крайний случай. — Алан всегда был серьёзен в вопросах своей дальнейшей жизни, и меня это восхищало в нём. — Не пойми меня неправильно, Чарла, я лишь хочу, чтобы меня помнили. И сам хочу ярких воспоминаний и, думаю, красивой жизни.       Я задумалась над этим. Дэйв стремился быть в центре внимания по другим причинам. У него не было «запасных вариантов», он просто шел напролом, даже если что-то не получалось – он делал так, чтобы в конечном итоге это получилось. Он бы ни за что не сдался. И был готов к любым трудностям и переменам в привычном укладе жизни.       Алан же смотрел шире и чуть дальше в будущее. С заделом. Ему хотелось и стабильности, и движения одновременно. И, наверное, денег.       Но, глядя сейчас на успех Depeche Mode, я понимаю, что слава не приносит сиюминутную прибыль. Хотелось бы донести эту мысль до Уайлдера до того, как он уехал.       Я постучала пальцами по столу, глянув на наручные часы. Затем осмотрела неизменную кухню семьи Гаанов и встретилась с теплым взглядом хозяйки дома, сидевшей напротив. Ее приветливость говорила о полном доверии, а то, как она хлопотала перед каждым моим приходом – о том, что она ценила нашу с Дэйвом дружбу. Мне казалось, что эта милая женщина совсем не умеет злиться.       — У Дэвида снова сегодня интервью? — поинтересовалась она. — Успеете вернуться к началу телепрограммы?       — Да, Depeche должны сегодня встретиться с NME. Мистер Миллер заверил, что интервью займет не больше полутора часов, так что мы успеем посмотреть «Razmatazz», — я кивнула и смущённо опустила взгляд. Всё-таки никак не могла свыкнуться с тем, что миссис Гаан уже знает о нас с Дэйвом, в то время как мои родители даже ни о чем не догадываются. — Вам не бывает странно осознавать, что Ваш сын становится все популярнее день ото дня? Его после дебютного клипа на телевидении будут узнавать еще чаще…       Миссис Гаан понимающе улыбнулась: «Ты переживаешь, потому что от всего сердца желаешь ему счастья, Чарлин. Он же такой непутевый, но такой занятой в последнее время. Даже я, его мама, не упомню всего. Однако думаю, ты не дашь ему пропасть. Ему с тобой повезло, он бы без тебя точно стал очередным пьянчугой».       Я улыбнулась в ответ, раскрасневшись ещё больше. Приятно знать, что мама Дэйва одобряет наши отношения. Но я была уверена в том, что из дурной компании Дэвид вынырнул сам.       Большая тарелка с блинчиками, посыпанными шоколадной крошкой и сахарной пудрой, источали изумительный аромат, соблазняя начать трапезу не дожидаясь неспешного Дэйва. Я снова взглянула на часы и нахмурилась. Электричка из Бэзилдона отправится через сорок пять минут, а Дэйв ещё даже не позавтракал! Это было несправедливо. Я ради этого дуралея из бабушкиного дома вынырнула, даже толком не расчесавшись, а он позволяет себе неторопливо собираться.       «Пойду, проверю, что он там так долго», — всё-таки встала из-за стола я, оставив миссис Гаан наедине со своими размышлениями.       Направившись мимо гостиной прямиком в спальню мальчишек, я краем глаза заметила небольшой конверт с поздравительной открыткой из Саутэндского Колледжа искусств и несколько писем от фанаток, заляпанных отпечатками губных помад.       Знали бы эти бедные девочки, до безумия влюбленные в красивого фронтмена, как он хихикает над каждым таким письмом, неприятно зачитывая их писклявым голосом перед толпой друзей. Он ненавидел и обожал эти моменты искренности, описанные в таких благоухающих духами письмах.       «Они думают, что я "зайчонок", которого нужно от всего и всех оберегать! — возмущался он, затем обращался ко мне с ужасом: — Я в самом деле настолько плохо выгляжу?»       Он всегда так сильно пекся о своем имидже, что иной раз забывал про все остальное, поэтому сейчас, зайдя в комнату, и застав Дэйва сразу с четырьмя вешалками в руках, я не удивилась, а лишь потянулась и хохотнула: «Ты ведь не всерьез хочешь надеть этот галстук?».       — Почему нет? Мне он нравится...       Выбор наряда давался ему особенно тяжело. Дэйв задумчиво положил вешалки с одеждой на кровать, затем, нахмурившись, почесал затылок; его лохматые кудри непривычно легко колыхались от каждого резкого движения его рук. Заметив это, я возмутилась и вспрыснула руками:       — Ты даже волосы ещё не уложил?! Дэйви, мы так точно пропустим встречу с NME!       — Не могу решить – их слишком много! — пожаловался парень. — Эти чёртовы рубашки мне скоро сниться начнут!       Я подошла к шкафу, достала оттуда рубашку нежно-розового цвета, кинула ее на гладильную доску и схватилась за нагретый утюг.       — Я не могу на интервью показаться в этом, — недовольно простонал Дэйв, — я в ней выступал позавчера.       — Клянусь, Гаан, если ты сейчас не пойдешь завтракать и продолжишь действовать мне на нервы, я тебя прихлопну по дороге к Лондону! — прорычала я, стараясь не шуметь.       Не дай бог миссис Гаан услышит, как я тут с Дэйвом общаюсь! Но меня просто дико бесил нагретый утюг, означающий только одно: Дэйв выглаживал каждую рубашку, прежде чем решить, в чем конкретно пойти.       Друг ещё немного потоптался возле зеркала, старательно приводя в порядок волосы, обильно покрывая их лаком, и вышел из комнаты в домашней пижаме.       Судя по возмущенному тону, с которым он поприветствовал свою маму, я всё-таки испортила ему с утра настроение. Но винить себя некогда – до электрички оставалось полчаса, а нам ведь ещё нужно было успеть дойти до станции и купить билеты.       Разумеется, мы оба нервничали. Он – из-за предстоящего интервью с представителями большого музыкального журнала, я – из-за прощальной вечеринки сеньора Роверси, премьеры дебютного клипа на новый сингл DM и предстоящего разговора с родителями.       Прощальная вечеринка, устроенная британским подразделением журнала "Elle" перед возвращением сеньора Роверси в Париж, состояла из двух программ: посещения театра и торжественного банкета, гостями которого должны стать самые влиятельные люди со всех домов мод Лондона. Я должна была держаться как леди, не вызывая отвращения, но и не привлекая излишнего внимания. Напоминать Паоло, кто есть кто, если он вдруг запнется и забудется. Он этой показушности тоже не любил, но владельцы модных журналов и всякие кутюрье обожали работы Паоло Роверси, и не могли отпустить его, не поблагодарив за плодотворное сотрудничество как следует.       Именно поэтому я должна была присутствовать на торжестве. Ко мне "плодотворное сотрудничество" тоже относилось, ведь я полгода носилась с моделями, снимками, парикмахерами, гримёрами и стилистами, как ужаленная, стараясь сделать рабочий процесс легче и удобнее для всех, включая именитого фотографа. Это были полгода безумия, но они не прошли бесследно – теперь хотелось двигаться дальше, что-то делать, чтобы не застрять на месте.       Но больше всего меня пугал не праздничный банкет, и даже не вероятность пропустить программу «Razmatazz», на которой состоится премьера, а именно родители: что-то мне подсказывало, что они не будут такими же понимающими, как миссис Гаан. Они могли не принять того, что Дэйв предложил мне пожить вдвоем в доме моей бабушки, тут, в Бэзилдоне. Недолго, всего до выхода сингла... ровно три недели.       Я тщательно подбирала правильные слова, но была уверена, что весь разговор пойдет не по плану. Родители все еще видели во мне маленькую девочку, которой не стоит окунаться во взрослую жизнь... Но я уже побывала в ней, и готова поклясться, что, в отличие от Пола Уайтхеда, совместная жизнь с Дэвидом Гааном могла бы стать поистине счастливой. Мы могли бы ужиться вместе. Просто нужно попробовать. Именно это я хотела им сказать.       — Чер? — Дэйв обеспокоенно выдернул шнур утюга из розетки и коснулся моей ладони. — С тобой все в порядке?       Я дернулась, снова взглянув на часы. Пятнадцать минут до электрички. Насколько же сильно я провалилась в свои мысли?!       — Да. Просто... — не успела оправдаться, как Дэйв уже потянул меня к выходу, спешно накидывая рубашку и застегивая пуговицы. Он начал было завязывать галстук, но я его опередила: — Давай помогу.       — Я забеспокоился, Чер. Ты даже не заметила, как я вошёл, — озадаченно протянул Дэйв, вскинув подбородок. — Ты в последнее время какая-то рассеянная.       — Все в порядке, — проговорила я, прикусив губу. Врать Дэйву – все равно, что врать самой себе, он ведь все интуитивно чувствует. Но не могу я ему сказать, что проблемы с памятью и такими «зависаниями» происходят неожиданно при разных обстоятельствах. И в больницу пойти не могу. Пока я на чем-то сосредоточена – никаких проблем действительно не возникало. — Нам уже пора бежать. Будешь брать сумку?       — Сложу вещи в твою, если ты не против.       Я пожала плечами и, ухватившись за дверную ручку, поспешила выйти из дома.       Ласковое солнышко раскинуло свои лучи по всем лужайкам улицы Боннигейт, приветливо шуршали листья на кронах высоких деревьев и маленьких садовых кустарниках, где-то вдалеке слышались гудки автомобилей и веселый смех вышедших на прогулку детей – город встречал первый выходной этой недели суетливыми походами в магазины и составлением планов на семейный досуг.       Жителям Бэзилдона этот день казался просто еще одной субботой, отличным днем для отдыха, неспешных прогулок и посещений концертов многочисленных групп, игравших тут и там в пабах. Поэтому прохожие смотрели на нас, бегущих по тротуару, задыхавшихся от собственной спешки, с удивлением и неодобрением.       Я видела перед глазами черные расползающиеся круги и ощущала жгучую тяжесть в горле и груди, стоя в очереди за билетами. Старалась отдышаться, но каждый вдох, каждое движение вызывало неприятный приступ тошноты и предобморочного состояния.       — Я… сейчас умру, наверное, — сдавленно пробормотала я, демонстративно размахивая ладонями перед своим лицом, стараясь хоть ненадолго ощутить прохладную свежесть.       — Пойдем! — поторопил Дэйв, смахивая со лба капельки проступившего пота. — Поезд уже подъехал!       Мы неслись и по лестнице-переходу, и по платформе, размахивая руками машинисту, чтобы он не приводил электричку в движение, и даже по вагонам, стараясь найти сидячие места.       — Видишь, успели все-таки! Теперь можно ненадолго расслабиться. — Дэйв, севший напротив, ликовал и сильнее сжимал мои ладони. Он тяжело дышал, часто сглатывал, но выглядел очень счастливым.       — Ты радуешься, потому что наконец попадешь на обложку журнала? — все же решила поинтересоваться я, отвлекая Гаана от окна.       — Это не радость. Это нервы. Я очень переживаю, на самом деле, — ответил Дэйв, вмиг став серьезным. — Но сегодня ты рядом, и мне немного спокойнее.       Широкая улыбка не сходила с его лица еще долго: станция Бэзилдона давно скрылась из вида, дома сменялись полями, поля – лесополосой, и так от остановки до остановки, до конца маршрута.       Мы были на месте.       Хорошо ухоженный задний дворик «Blackwing studios» эхом отражал голоса молодых людей – Винса Кларка, Дэбби Данахей, Мартина Гора, Энни Суинделл, Энди Флетчера и Джоанн Фокс, которая, завидев нас, тут же подскочила со ступенек, на которых расположилась веселая компания, и помчалась к нам.       «Вы как раз вовремя! — Джо быстро и легко чмокнула нас обоих в щеки и повела к остальным, по пути продолжая вводить в курс дела: — Дэнни, который Миллер, уже встретил агента вашего интервьюера, а также независимого фотографа журнала «NME» – Энтони, кажется… фамилию опять забыла, — Джо, остановившись перед ребятами, хлопнула Дэйва по плечу, от чего тот не выдержал и опустился на ступеньки рядом с тучным Винсом. — Как его зовут-то?»       «Антон», — подсказала Дэб.       «Корбэйн! Легче запомнить как карабин», — весело дополнил Энди, сделав при этом два прицельных выстрела из двух пальцев прямо Мартину в голову. Мартин поправил шляпу и щелкнул другу по носу в отместку. Энн тут же шикнула, стараясь утихомирить назревающий конфликт.       Я напряглась, но не от этих двух, а от фамилии фотографа. Она была мне знакомой, но не сразу сообразила, где ее слышала.       «Так вот, — продолжила мисс Фокс, на мгновение уставившись в яркое пятно на небе, — из того, что мы пока знаем, сегодняшнее интервью переносится на завтра, потому что в журнале что-то произошло и они не смогли к нам прислать нужного человека. Зато фотограф тут, и завтра тоже проведет с вами полдня».       «Значит, как следует постреляем!» — не унимался Энди.       Я хохотнула.       В целом, ребята выглядели расслабленными, кроме, может, Винса. Я не побоялась спросить у Джо, что с ним произошло, но она впервые ответила, что не знает причины. «У него свои тараканы в голове», — отмахнулась Дэб, и я немного успокоилась.       Когда к нам, наконец, вышел высокий нескладный паренек с тяжелой сумкой за плечом, я даже подпрыгнула от неожиданности! Юноша был настолько похож на бывшего ассистента сеньора Роверси, что я тут же спросила:       — Мартен? — а затем покраснела, как помидор, как только парень подошел еще ближе.Поняла же, что обозналась – зачем вскочила?       Этот человек и Мартен были похожи только высоким ростом, низко посаженными густыми бровями и широкими ладонями, похожими на лопаты.       — Антон, — кивнул мне он, чуть улыбнувшись. — Знаешь моего брата?       Хотя у него тоже присутствовал этот труднопонимаемый акцент.       — Да-да, он работал у сеньора Паоло Роверси помощником до меня, — отчего-то я старалась говорить попроще, вероятно, подумав, что фотографу тяжело понимать мою речь. Но я была просто поражена.       Ребята тоже засуетились, не до конца понимая, что происходит.       — Он обычно не рассказывает о своих делах, — продолжил улыбаться Антон, — даже не знал, что он увлекается фотографией.       — Он отличный фотограф!       — Но я лучше.       Я тряхнула головой и замолчала.Взглянула на недоумевающего Гаана, перевела взгляд на заинтересованных девчонок, а затем обратила внимание на ухмылку Антона. Сразу захотелось провалиться сквозь землю.       — Ладно, давайте начнем фотосессию, — Антон быстро распаковал фотоаппарат. В глубине его сумки я заметила полароид, но промолчала. У меня с собой тоже был аппарат моментальной съемки, но картриджей осталось всего три.       Заметив краем глаза наблюдавшего за общением Дэниела Миллера, я решила отойти к нему, чтобы не мешать процессу. Энн, Дэб и Джо последовали за мной, о чем-то возмущенно перешептываясь.       — Подскажи мне, пожалуйста, — вдруг обратился мистер Миллер, — хорошие ли получатся фотографии?       Я быстро оценила обстановку и то, как фотограф расставил парней: угол обзора хороший, светотень приемлемая, по крайней мере, на заднем дворике лучшего места для фотосессии не найти, и ребята не сливаются на фоне белой стены. Мистер Корбэйн встал так, чтобы в объективе было видно и всех четверых участников Depeche Mode, и темный церковный крест. Он также игрался с передним и задним планом, переставляя ребят то ближе, то дальше от себя, но особо остро я отреагировала, когда Антон поставил Дэйва перед собой и заметно перевел фокус объектива.       — Смотря какая из них попадет на обложку, — я нахмурилась, сложив руки на груди. Не стала говорить, что фотограф намеренно замыливает передний план. Просто надеялась, что ошибаюсь – он мог использовать нестандартный объектив. — Мистер Антон Корбэйн ведь не просто так работает на NewMusicalExpress.       — Спасибо за мнение, — кивнул Дэниел, затем задумчиво ушел обратно в студию, оставив нас одних на крыльце под церковным козырьком.       Девчонки решали, как относиться к фотографу. Он показался им неприятным, самоуверенным и смотрящим на Depeche Mode свысока.       «Нос-то задирает, а сам – страшилище!» — высказалась тихоня-Энни.       «Да, но парней, кажется, все устраивает», — Дэб кивнула в сторону смеющихся ребят.       «Они по-любому над его глупой рубахой насмехаются, — нахмурилась Джо. — Вот же громадина. Обернулся полотном и грудь выпячивает».       Я их разговора не поддержала – тихонечко выудила из сумки полароид и запечатлела, как Антон, закинув ногу на ступеньку, согнулся ближе к земле, ища интересный ракурс, а три парня перегруппировались и дружно встали возле креста.       Осталось два картриджа.       Подписав почти высохшим маркером фотокарточку «Для NME: А. Корбэйн + DM, BWS 21.08.81», я бережно убрала ее в пустую коробку из-под конфет, которая идеально подходила по размеру для хранения снимков, и только после этого присоединилась к беседе подруг о новой коллекции бюджетной косметики.       В целом, фотосессия продлилась примерно полчаса. Антон Корбэйн быстро поблагодарил всех за сотрудничество, также быстро собрался и ушел обратно к Дэниелу Миллеру. Ребята вернулись к нам и поделились собственными впечатлениями о фотографе.       Одно слово для его описания – «неплохой». Антон им показался «неплохим фотографом и неплохим парнем с неплохими шутками», только уставший. И да, его взбесило мое приветствие.       Я затихла, снова погрузившись в раздумья, только теперь они были мрачнее и давили на голову, как неудобная зимняя шапка, которую нельзя снять. Я старалась отвлечься, но даже болтливый Дэйв не смог вывести меня из ненормального мысленного удушья.       Распрощавшись со всей Бэзилдонской сворой возле вокзала, я все в той же задумчивости побрела на встречу к Паоло Роверси, прекрасно осознавая, что своим грустным лицом испорчу всем настроение. Впрочем, в театре никто не смотрел на чужие лица, кроме актерских, разумеется. Я не выходила между антрактами ни в буфет, ни в дамскую комнату, так что никто не заметил моих слез, жуткой гримасы из-за приступа боли в пояснице.После театра, выплакав все, я уже чувствовала себя гораздо лучше, так что на самом банкете, следуя по пятам за именитым фотографом, даже смогла стать полезной – разливала бокалы с шампанским и приторно-сладко улыбалась каждому, кто подходил с сеньору Паоло попрощаться.       Сам сеньор вглядывался в одну модель, которая ему служила Лондонской музой, и все старался протиснуться ближе к ней, но она видела его и отходила все дальше и дальше, скрываясь в толпе гостей, пока совсем не исчезла из поля нашего зрения.       «Как жаль, что я так и не смог открыть ей свое сердце», — сокрушался чувственный Паоло.       «Зато вы раскрыли ей дверь в безумный мир моды… Ой, она не стоит Ваших переживаний, сеньор, — обыденно произнесла я, стараясь держаться ровно, чтобы не ударить в грязь лицом. — Я слышала от одной стилистки, что эта мадам любит окружать себя звездными мужчинами и крутить романы у них за спиной».       Мерзкие слухи нравились Паоло так же, как и хорошо подобранный сыр к вину.       «Но не одна она привлекла мое внимание, machèrie, — Роверси ловко перешел на французский, и продолжил уже на нем. Вероятно он думал, что, если во мне течет французская кровь, я обязана знать этот язык, но ужас в том, что я и половины им сказанного не понимала! — Mon cher ami aimerait beaucoup vous rencontrer à Paris. J'ai recommandé vous comme une bonne assistante. Cette excellente proposition contribuera vous à devenir célèbre dans la communauté culturelle de Paris».       И все это звучало, как птичье щебетание; все, что я поняла – он говорил о Париже и каком-то своем друге, вероятно, знаменитом. Глупо улыбаясь, я стояла и хлопала глазами, чувствуя себя невообразимо глупой в этом уродливом платьице, стоя на огромных каблуках, взятых напрокат.       «Ну что же Вы, мадемуазель, — по-доброму засмеялся Паоло, вышагивая вперед перед гостями, двигаясь от столика к столику, легко придерживая меня за талию. — В нашем с Вами модном мире нельзя никуда пробиться без знания такого прекрасного и страстного языка! По секрету Вам скажу, что у Вас удивительная внешность. Вы бы с легкостью стали востребованной моделью, если бы не были так увлечены фотографией».       «Простите, сеньор, — я поджала губы, совершенно забыв про помаду на них, — не совсем понимаю, к чему Вы клоните».       «Полетели со мной в Париж! — восторженно вскинул руку Паоло, обнажая дорогие швейцарские часы на запястье. — Я Вас представлю своему хорошему другу, который как раз ищет новые таланты в свой журнал. Уверяю, это не займет много Вашего времени, еще только полгода, но зато это станет Вашим приключением! Вы обзаведетесь нужными связями, сможете сами создавать портреты, может, даже станете первой, кто, наконец, станет селф-моделью. Помните, мы с Вами как-то об этом разговаривали? И эта Ваша идея! И она показалась мне и моему другу из «Elle» невообразимо увлекательной!»       «Извините, — прервала его я, — но вынуждена отказаться от Вашего заманчивого предложения».       «Но почему, Шарла?!» — опешил Роверси.       Хотела бы я ответить честно, но это бы ранило столь чувствительную натуру.       Я не могла улететь в Париж, во-первых, потому что не знала французского на достаточном уровне, во-вторых, меня бы не отпустила мама, ну а в-третьих… Мне всегда казалось, что фешн-фотографии – неблагодарны и неблагородны. В них зачастую нет позитивного посыла, нет той энергии созидания, которую я стараюсь достичь в своих работах. На журнальные снимки нужно смотреть и восхищаться, или смотреть и сгорать от зависти, – смотря кто наблюдатель. Такие фотографии могли оценить по достоинству только мужчины: фотографии были чересчур возвышенными и недосягаемыми, и модели, и сами места съемок, и дорогие наряды – все ненатуральное, искусственное, зачастую мрачное. И такие снимки теряли аудиторию. Мне же хотелось делиться своим видением со всеми, чтобы весь мир понимал без слов сюжеты моих фото. Я хотела этого всей душой и не могла просто так отказаться от мечты. Но сказать об этом так просто – не могла, поэтому просто легко улыбнулась, свалив все на ни в чем не повинного Дэйва:       «Меня не пустит мой возлюбленный».       Паоло еще долго недоумевал, как так можно – отказаться от Парижа, но я не стала продолжать этот бессмысленный диалог и до самого окончания банкета оставалась верна своему убеждению.       Паоло Роверси оставил мне свои контакты на случай, если я вдруг когда-нибудь захочу с ним связаться – не многие в этом зале могли бы похвастаться столь ценной информацией, но она была мне ни к чему. Я проводила сеньора Роверси до его личного автомобиля, стоя возле шикарного ресторана, вся укутанная в меха, помахала на прощание ручкой, даже послала ему воздушный поцелуй, и направилась в сторону ближайшего телефонного аппарата. Нужно было сообщить папе, что мероприятие завершилось, и меня можно забрать от ресторана.       Папа приехал на удивление быстро.       «Я боялся, что кто-нибудь из гостей может предложить подвезти тебя…»       — Ну, и ничего, хлопнулась бы в обморок, как это было с Аланом, — хмыкнув и подобрав меховой воротник, я села на переднее сиденье и закрыла за собой дверь.       Папа поджал губы. Как отец мог забыть о главном страхе своей дочери? Он все еще не мог простить себе ту оплошность.       Всю дорогу он старался перевести тему, но постоянно возвращался к главному: он записал на кассету клип Depeche Mode, который я пропустила из-за банкета, и, по признанию, он посмотрел его уже раз пять. Столько же раз мне пытался дозвониться Дэйв, чем нервировал обеспокоенную маму.       — Она так волновалась, — папа пригладил усы, внимательно следя за дорогой, — что с тобой может что-то случиться на прощальной вечеринке, что, когда Дэвид позвонил в очередной раз, не сдержала эмоций…       — Она на него накричала? — ужаснулась я.       — Нет, смогла напугать его другим способом. — На мой немой ужас папа хохотнул и пояснил: — Всего-навсего сказала, что ты где-то потерялась.       Представляю, как теперь Дэйви метается по всему дому, ожидая моего звонка. На часах уже полдвенадцатого, а он, бедный, не может глаз сомкнуть из-за неосторожности моей матери.       Мы вернулись домой за пятнадцать минут до начала нового дня. Мама принялась меня отчитывать прямо с порога: «Ты где была?! Ты почему не позвонила?! Что ты там так долго делала в таком виде?! Тебе сказать, на кого ты сейчас похожа?»       «На модель?» — мечтательно предположила я, вспоминая слова Паоло.       «На ночную бабочку!» — разгневалась мама.       В самом деле, мне не хотелось знать, на кого похожа. Мне всегда хотелось быть просто собой, той Чарлой Уиллер, которой я себя ощущала.       Я устало скинула каблуки и на ватных ногах прошла прямиком к дивану. Рухнула на него, обессиленно включив телевизор, и, уже не обращая внимания на мамину ругань, включила пропущенную телепередачу.       «Опять! Опять этот ваш Дэвид! — мама взмолилась и шумно ушла от очередного просмотра музыкального клипа наверх – в спальню. Папа аккуратно сел возле меня и шепнул: Я чуть позже расскажу, почему твоя мама сегодня на взводе. Не сердись на нее».       Я кивнула, не особо вслушиваясь в то, что говорит ведущий телешоу. Честно сказать, каждый раз видя выступления Depeche Mode в телеэфире, я волновалась, как в первый раз. Сердце бешено стучало, и я никак не могла поверить, что это происходит с ними.       Видя Дэйва, отдавшемуся странному ритмичному танцу, его странный наряд, его довольный, но напуганный взгляд, устремленный в неизвестность будущего, огромные полицейские очки на следующем кадре… Видя его таким, каким не видел никто, я вдруг почувствовала, что могу сказать своему папе все, что давно вертелось на языке, но не слетало с губ: «Пап, ты знаешь, мы с ним...»       Но папа, даже без моего признания, уже улыбнулся так мягко, как только может улыбнуться отец своей дорогой дочери, и кивнул: «Мы знаем, солнышко. Мы все знаем».       — Это было очевидно? — На душе сразу стало так легко и светло, так просторно и свежо… Снова все волнения оказались пустыми.       — С того самого момента, как он появился у нас дома, солнце. Между вами чувствуется очень прочная связь. Не потеряйте ее, — папа чуть приобнял меня, собираясь встать с дивана и оставить меня наслаждаться мини-фильмом с четырьмя парнями в главной роли. — Уверен, он все еще ждет твоего звонка.       — Я волнуюсь, па, мне не кажется, что эта связь крепка. Он может уехать, как это сделал Рик Фармер когда-то, и тогда… я просто…       — Но Дэвид – не Рик, милая. И тебе уже не четырнадцать. Если он и захочет уехать – ты всегда сможешь отправиться за ним. Только не забудь предупредить нас с мамой – мы не хотим тебя потерять.       — Это значит, — загадочно протянула я, — что ты отпустишь меня пожить с Дэйвом в Бэзилдоне? Я предупреждаю, у нас были такие планы.       — Посмотрим, солнышко. Поговорим об этом завтра.       Папа пожелал доброй ночи и поднялся наверх, а я, выключив телевизор, забрала с собой в комнату телефон и дозвонилась до бодрствующего Дэйва Гаана, который несколько часов ждал от меня хоть какой-нибудь весточки. Друг сразу засыпал вопросами, переживая, понравился ли мне их клип, но я от усталости только мычала в трубку и старалась не уснуть.       Слишком уж насыщенным выдался этот день.       

***

«Уходи в тишине»

      Последующая неделя выдалась не менее насыщенной: сначала я пыталась уговорить маму отпустить нас с Дэйвом пожить вместе, затем она (на нервах, наверное) затеяла генеральную уборку, как положено – с перестановкой мебели и выкидыванием всякого хлама, – потом еще Роза с Беном прилетали из Германии, чтобы договориться с какими-то поставщиками вместо своих родителей. Они попросили моего отца встретить их из аэропорта, потому что им нужно было объехать весь Лондон ради каких-то отчетных бумаг и только после этого отправиться в головной офис на Гросвенор-стрит – поставить печать на договор.       «На своей машине-то оно сподручнее», — согласно кивнул папа, выруливая на Хаммерсмит-Бридж-роуд и плавно тормозя перед светофором.       Я поехала с папой только потому, что давно не видела лучших друзей, и мне не терпелось услышать какие-нибудь новости от Розалин. Но Роза всю дорогу хмуро молчала, прислонившись лбом к стеклу, и лишь изредка отвечала что-то на реплики моего отца. Я все пыталась понять: она злится или просто не выспалась, но довольно скоро все прояснилось. Подруга не хотела иметь дело с родительскими проблемами и не хотела наследовать их бизнес.       «Мне это не интересно, — честно ответила она, когда Бен покорно вышел из машины и направился в логистическую компанию один. — Но меня никто не слышит. Знаешь, что говорят родаки? Что я эгоист и думаю только о себе. Скажи мне, Ди, разве я похожа на эгоиста, если хочу помогать людям?»       Я мотнула головой, и тогда подруга взяла мои ладони и быстро-быстро проговорила: «Помоги мне сбежать».       Папа обернулся незамедлительно. Я опешила:       — Сбежать? От чего?       — Из семьи. Мне там не место, они меня не признают и не любят. Они с самого начала растили себе преемников, а я не хочу подчиняться их дурацким правилам.       Я украдкой взглянула на папу, надеясь на хоть какую-то подсказку к действиям в такой ситуации, но он молчал.       — А чем я смогу помочь? — решила начать издалека, чтобы хоть что-то прояснить.       —Для начала достаточно того, что ты никому ни о чем не расскажешь. Даже Бену.       Я кивнула.       Разумеется, нормально поговорить после этого не удалось: друзья улетели обратно в Германию тем же вечером, оставив меня думать над словами Розы.       Значит, она будет планировать побег и надеется, что я смогу ей в этом помочь. Странно было и то, что мой папа никак не отреагировал на эту новость, наверное, решил, что я сама должна с этим разобраться.       В общем, к тому моменту, как мама, наконец, согласилась отпустить меня в Бэзилдон – уже ничего не хотелось. Я даже подумывала над тем, чтобы соврать Дэйву и сообщить, что мама так и не согласилась, но расстраивать Дэйва тоже не хотелось. В итоге уже на следующий день папа привез меня к домику бабушки, выгрузил мою дорожную сумку, поцеловал на прощание и пожелал приятных выходных.       Только после этого настроение, наконец, нормализовалось, а усталость схлынула, забрав с собой тяжелые мысли и переживания.       Я улыбнулась, глядя на высокое ясное небо над головой. Зажмурилась, и приложила руку ко лбу, загораживаясь от августовского солнца. В Бэзилдоне, рядом с домом моей бабушки, пели городские птицы, а белки, приютившись на кормушке, радостно грызли орехи, цокая скорлупой.       Я, одетая в лёгкий сарафан и босоножки, стояла перед открытой калиткой с тяжелыми вещами в руках и собиралась с мыслями. Наш первый совместный день, наша первая совместная ночь... Без родителей. Без никого. Только мы.       Я чуть взвизгнула в предвкушении и расправила подол сарафана. Затем зашаркала ногами, выбивая из-под сырой земли камушки, направляясь к входной двери, но остановилась на пороге, оглянувшись.       Ещё недавно тут лил дождь, однако теперь погода приветливо улыбалась, раскидывая солнечные лучики на уже увядающую листву.       Жарко.       Я бросила сумку на крыльце, а сама прошла на задний дворик и села на старые скрипучие качели. Качнулась на них, заставив старые цепи лязгнуть, и притормозила. Только сейчас заметила, как сильно изменился бабушкин сад.       Цветы за год разрослись – мы совсем не ухаживали за домом – и теперь в некогда аккуратных клумбах сложно разглядеть множество красивых скульптур из дерева и глины, сделанных бабушкой. Их, как и весь остальной огород, обвили сорняки. Хотя даже они сегодня казались чертовски привлекательными.       Например, ромашки. Цветы, которые бабушка тоже всегда считала сорняками. А ведь ромашки – мои любимые. И вообще всё, что может цвести без участия человека – мое любимое. Никогда не видела смысла в ухоженных палисадниках. Столько мороки – и ради чего?       Я встала с качелей и не торопясь обошла весь задний дворик, попутно прогоняя навязчивые мысли спрятаться или убежать (страшно было оставаться жить с Дэйвом целых три недели!) и остановилась возле калитки.       Дэйв впервые увидел меня тут.       Я огляделась, особенно всматриваясь в пешеходную дорожку возле соседского дома. Хотелось вспомнить хоть что-нибудь, какие-нибудь ощущения, мысли или чувства, но не смогла. Ощущение беспомощности от невозможности вспомнить что-либо всегда неприятно давило виски, однако сегодня оно мгновенно прошло.       Под ногами, в высокой траве, валялась проржавевшая лейка и маленькая лопатка для огорода. Бабушка никогда не оставляла их на улице, но прошлым летом...       Я опустилась на колени, не смущаясь прохладной и сырой земли, и вырвала из цепких лап зелёных растений инструменты.       Кое-как отряхнулась, и уже было собралась зайти в дом, но вспомнила про письмо от Сида Уайтчепела, которое я нашла сегодня утром в почтовом ящике. Стремительно потеющей от волнения рукой я достала письмо из кармана, раскрыла его, порвав конверт, зачитала только две первые строки: «Отличная работа, мисс недовольство! Тебе удалось утереть нос всем, кто смеялся над твоей целеустремленностью», — и заулыбалась. Провела рукой по волосам, убирая челку, и присела на крыльцо рядом с сумкой, чтобы дочитать письмо до конца.       В конверте также лежала открытка: довольный Сидни запечатлел себя на фоне сверкающего океана. Оборотная сторона содержала только один вызов: «Спорим, в Лондоне нет места красивее, чем этот пляж в Корнуолле?»       Я хмыкнула: «А я и не в Лондоне!», быстро достала из сумки полароид и, найдя подходящий фон, сфотографировалась.       Остался один картридж.       В Корнуолле, разумеется, было и красивее, и приятнее, чем в душной столице. Популярное курортное графство в августе переживало пик туристического сезона – побережье прогревалось до двадцати градусов тепла, редкие дожди делали одолжение благоухающим ухоженным садам, разбитым на каждой улочке, приезжие заполняли небольшие портовые города, принося огромную прибыль тем, кто жил только за счет путешественников.       «Слышал, ты хорошо себя зарекомендовала, — продолжал в письме Сид. — Мой напарник и друг ездил на проводы к Роверси, видел тебя, сказал, что ты красавица. Тебя не сильно смущали остальные мужланы? Было шумно».       Я хохотнула. Как Уайтчепел узнал, что на банкете было шумно, если только не присутствовал там лично? Обидно вообще-то! Он даже не подошел поздороваться.       «Только не плачь больше в театрах. Весь задний ряд, говорят, рыдал вместе с тобой – такое-то у тебя жалобное лицо было! Ты бы хоть умыться сходила».       Я перевернула лист, преодолев сиюминутное желание проткнуть этот комок бумаги чем-нибудь острым – чтобы не нервировал.       «У меня все хорошо, — нарочно писал Сид, опровергнув предыдущее утверждение в следующем же предложении: — Газета моя долго не просуществовала, конкуренция огромная, но я не отчаиваюсь. И на нашей улице будет праздник, вот увидишь! Поэтому ты не приезжай пока. Мне-то хвастаться нечем».       Сид почему-то всерьез решил, что если я и приеду к нему, то только чтобы рассказать о своих успехах в творчестве. Вот зануда!       «Ладно, Чарла. Ты там не пропадай, пиши-звони. Я-то позвонить не смогу – где-то потерял твой номер. Напиши его в ответном письме, если все-таки оно до тебя дойдет. А то, может, я и адрес неправильно запомнил… В любом случае, буду рад даже небольшой открытке от тебя. С наилучшими пожеланиями. Сид».       В его письме еще был небольшой постскриптум, вероятно, дописанный в спешке, так как буквы на пустом листе плясали сальсу: «А, нет, если хочешь все-таки встретиться, то я буду зависать в Париже у своей двоюродной тети до конца сентября. Это на случай, если ты все-таки примешь предложение Роверси. На твоем месте я бы от такого не отказывался».       Я сложила письмо и снова убрала его в карман. Некоторое недовольство закралось в мысли: стал бы Сид отказываться от предложения Паоло, будь он на моем месте? Конечно стал бы!       Я фыркнула и подняла взгляд на единственную на всей улице фигуру – по противоположной стороне неспешно шел Дэйв.       Он катил целый чемодан с вещами и курил. Знал, что мне не нравился сигаретный дым, поэтому замедлил шаг, но, честно сказать, за столько время общения с ним – уже привыкла к этому запаху.       Я снова улыбнулась и приветливо махнула рукой. Мы сегодня ещё не виделись.       «Ты решил с собой перевезти весь гардероб?» — хохотнула я, поднимаясь с деревянного крыльца.       «Мне всё ещё нужно в чем-то выступать», — пожал плечами Дэйв, подойдя ближе.       Прелесть этой улицы – в тишине. Шумных соседей у бабушки никогда не было. В нашем тупике жило всего три семьи – и те люди уже в возрасте.Поэтому, кроме нас, на улице никого не было. Хотя я была уверена, что соседи наблюдают за нами из своих окон.       — Серьезно, Дэйви, ты выступишь за все три недели всего один раз!       — Но я все еще не хочу выглядеть неряшливым перед тобой... — смущённо произнес Дэйв, и я удивилась, насколько наивными и милым может быть Гаан, когда этого захочет!       — В любом случае, чтобы не выглядеть небрежным, не нужен весь этот чемодан, — затем я пригласила друга в дом.       Дэйв не стал медлить и сразу проследовал в спальню.Я же встала в проходе, снова окунувшись в собственные мысли.Слишком давно не была тут, но ничего не изменилось. Ни одна вещь не тронута – все так, как было до того...Именно здесь сильнее всего казалось, будто бы она не умерла, а просто куда-то уехала, оставив нас следить за домом. Но мы не следили.Стыдно. Надеюсь, что ни рая, ни ада нет, и бабушка не может сейчас видеть, в какое убожество превратился ее палисадник!       «Чер! — раздался звонкий голос из спальни. Я тряхнула головой и прошла на кухню. Хотелось посмотреть, остались ли у бабули консервы. — У нас проблема: в доме нет воды и света!»       Ну разумеется. Я оплатила всю задолженность по счетам только вчера вечером, и, соответственно, жилищная служба должна включить газ, водопровод и электричество через сутки.       Я неуверенно пробубнила себе под нос что-то непонятное и поспешно открыла ящички навесных шкафов. В моих действиях не было логики, но я почему-то очень сильно нервничала и не могла успокоиться.Боялась, что снова потеряю память, и заставлю Дэйва волноваться.       «Чер, — снова крикнул Дэйв, — мы в какой комнате-то хоть спать будем?»       Не знаю. Тут не так много комнат, чтобы можно было выбирать. В бабушкиной – двуспальная кровать, в гостевой – полторашка. Я бы предпочла комнату бабули, но осквернять ее память нашим с Дэйвом присутствием...       — Ты вообще меня слышишь? — недовольный друг выглянул из-за угла. — Что с тобой?       — Задумалась, — честно ответила я, тряхнув головой.       Надо больше говорить с ним и меньше отвечать на его вопросы у себя в голове. Молчание вредит отношениям.       — Я тут подумал, — судя по успокоившемуся голосу, Дэйва мой ответ вполне удовлетворил, — что ты бы не захотела спать там, где твоя бабушка... Так что выбрал гостевую.       Он махнул рукой назад и подошёл ближе.       Дэйв выглядел как обычно, за исключением отсутствия всяких украшений вроде перстней, серёг и пирсинга. Я давно подозревала, что он надевает их только для выхода в свет, но чтобы при мне не наряжаться... Это не вязалось с тем чемоданом вещей!       Я не стала ничего говорить, чтобы Дэйв не убежал домой ради украшений. Наверняка он тоже нервничает, поэтому и забыл об этом.       — Мы сможем поужинать вечером, как только включат газ. Я приготовлю что-нибудь легкое. Папа скоро привезёт продукты и спальное белье, кстати. И ещё я займусь стиркой – тут все вещи давно... — я запнулась, отгоняя отчетливое воспоминание о бабушке, стоявшей так же на кухне и хлопотавшей о чем-то. —Удивительно, как вандалы не пробрались в дом. Он просто пустует.       — Ты в порядке?— тут же напрягся Дэйв. — Мы все ещё можем снять на неделю какую-нибудь квартиру в Лондоне.       — Не уверена.       Я опустилась на табурет и выглянула в окно. В последний раз мы с другом были у бабушки полтора года назад, встречали Рождество и Новый год.       Кажется, ничего не изменилось с тех пор, но на деле уже столько всего произошло.       — Ладно, чем займёмся? — спросила я, а затем притихла. Собственный голос звучал глухо и отстраненно.       Так нельзя. Дэйв мог подумать, что я совсем не рада нашему совместному времяпрепровождению, но ведь это не так.       — Сходим в центр? Посмотрим кино. Или возьмём кассет напрокат и будем смотреть кино дома, как только свет включат. Но лучше посмотреть что-нибудь новое, — друг почесал затылок, шмыгнул носом и опустил взгляд. — Ещё я хотел показать тебе закат с холма возле поляны. Спорим, ты не знаешь, где это находится?       — Рядом со станцией? — предположила я, особо не заморачиваясь.       — Не, возле церкви. Мы туда по воскресеньям со Сью ходили, ну, в хор, но я на полпути сворачивал к поляне и валялся на холме. Смотрел на облака, думал о всяком...       — О том, как бы ещё и школу прогулять? — подшутила я.       — О, да, и какую бы стену разукрасить своей фамилией, — охотно подтвердил Дэйв. — Я ведь отпетый хулиган, не правда ли?       — Дурак ты, Гаан, а не хулиган, — хохотнула я, — кто же на стенах фамилии свои пишет? Зато понятно, почему тебя так часто ловили, что ты даже на исправительных работах побывать успел в шестнадцать лет.       — Я был глупым и наивным.       Я вздохнула, скрывая улыбку:       — Зато теперь ты восходящая звезда. Скоро выйдет твой первый альбом, вы поедете в первое европейское турне… — я от чего-то вспомнила Паоло и Сида. — Вы заедете в Париж?       — Скажешь тоже – звезда! Звездой я стану, когда мы соберем целый стадион фанатов и совсем перестанем выступать в клубах! А насчет Парижа станет известно после выхода «Just Can’t Get Enough», Дэн уже обговаривал всякие организационные детали с Винсом, но я в это не вникал. Знаешь, мы можем вообще провалиться с этим синглом – как-то людям не слишком нравятся повторяющиеся строчки в песнях.       Я серьезно взглянула на Дэйва. Он сомневался в качестве записанного материала, или мне только кажется? С чего бы ему сомневаться, если предыдущие записи воспринялись слушателями хорошо? Тем более, он сам говорил, что на концертах именно эта песня пользовалась особой популярностью.       Я не стала спрашивать ни о чем больше. Вместо этого занялась делами: немного прибралась, замочила белье (у бабушки не было стиральной машины) и обустроила спальню, разложив наши с Дэйвом вещи.       Все было готово для нашего проживания.       Первый день прошел спокойно, несмотря на мое странно-изменчивое настроение. Я то радовалась, как ребенок, сильнее вжимаясь в плечо своего друга, то отстраненно наблюдала за тем, какой он в повседневной жизни. Он заметно краснел, когда я обращала на него внимание, но старался держаться достойно.       Наше стеснение исчезло примерно к пятому дню – мы действительно довольно быстро привыкли друг к другу и вели себя так, как должны были вести себя настоящие возлюбленные: нежно и заботливо.       Каждый выходной моя мама приезжала проверять, как мы устроились и хорошо ли кушаем. Но мы были хитрее: перед ее приходом убирали коробки из-под пиццы, пустые банки колы и пива, а затем расставляли в холодильнике кучу "полезной" еды. Она нас хвалила, покупала по мороженому и, довольная, возвращалась в Лондон.       На самом деле, Дэйв и я почти не бывали дома: утром мы выходили встречать рассвет и гуляли так до обеда в ближайшей кафешке, затем ложились отдыхать, а вечером либо смотрели кино, либо болтались с друзьями. Вообще, к нам частенько заглядывали гости. Примерно две недели из трех Дэйв закатывал вечеринки по ночам. Я все думала, что наши престарелые соседи начнут жаловаться моим родителям на шум, но, видимо, мистер и миссис Пэрревел оглохли окончательно. Они даже не услышали, как в их дворе друг за другом бегали пьяные ребята!       Я испытывала стыд и веселье одновременно, и это был первый раз, когда такая мешанина чувств вызывала восторг и желание продолжать творить глупости по пьяни. Хотелось продлить это беззаботное время.       Седьмого сентября у Depeche Mode, наконец, вышел третий и последний сингл «Just Can't Get Enough», и теперь ребята готовились к выпуску долгожданного дебютантка и новым концертам.       Дэйв, несмотря на прежние переживания, весь светился от счастья и гордости, хвалился друзьям, не связанным с музыкальной жизнью, и щедро раздавал подарки каждому, кто был ему дорог.       Мне он подарил сережки с вишенками и перед всей толпой друзей объяснил, почему «Чарла сокращается до Чер».       Я вернулась в Лондон на следующий день после выпуска сингла, с пакетом новых вещей, кучей смутных воспоминаний и неизмеримым счастьем. О предстоящем туре Depeche Mode и, соответственно, отъезде Дэйва, думать не хотелось совершенно. Хоть мы и расстанемся ненадолго, я была уверена – теперь-то все будет в порядке.Эта мысль настолько прочно врезалась в голову, что в отношениях наступила идиллия, и теперь действительно все стало, как прежде. За исключением того, что я не училась и не работала.       После кафе и Паоло чувствовалась дикая усталость, так что я позволила себе месяц отдохнуть перед поиском новой работы. Теперь-то найти какую-нибудь уютную фотостудию не составит особого труда – сеньор Роверси помог составить грамотное портфолио и написал отличное сопроводительное письмо. Но мне не хотелось идти работать по профессии до того, как взвешу все «за» и «против» работы в Париже. Предложение сеньора Роверси казалось очень многообещающим, но это все-таки другая страна, другой менталитет и совершенно незнакомый язык. И если французский еще можно как-то наскоро вызубрить, то вот разговора с мамой никак не избежать.       Она ненавидела Францию, и мне иногда казалось, что эта нелюбовь способна разрушить наши хрупкие отношения: если я выберу карьеру в родной стране моей мамы, то она откажется от дочери и даже глазом не моргнет. Но я не понимала, почему. Только ли это из-за того, что она сбежала из своей семьи или есть какие-то свои причины, о которых она никогда мне не рассказывала?       Поездка в Париж на день должна решить сразу несколько проблем: недовольства мамы, продолжительное отсутствие Дэйва, встречу с Сидом и принятие решения о работе на «Elle».       Еще и на концерт Depeche Mode посмотрю.       Отпроситься у родителей оказалось не так сложно, как я себе представляла: папа согласился сразу, а вот мама сначала сопротивлялась, но на удивление быстро сдалась.       «Только не гуляй у Восточного с Северного вокзалов. На Монмартре тоже осторожней, не сворачивай с туристических троп», — ее наставление звучало тревожно, но я все равно не смогла бы посетить все места в столице Франции.       Весь сентябрь готовилась к поездке, заранее собрала дорожную сумку и все время проверяла ее. А вдруг что-то забыла?Радовало то, что поеду не на поезде под Ла-Маншем, а полечу на самолёте до аэропорта имени Шарля де Голля: тахофобия распространялась на весь наземный транспорт (хотя в автобусах не так сильно укачивало, а метро вообще успокаивало), – а вот самолёты я даже любила. Ещё бы позвоночник не болел.       Depeche Mode, как и планировалось, отправились в мини-тур по Европе двадцать пятого сентября и должны были вернуться в Великобританию двадцать девятого, сразу после выступления в Париже. С ними также уехали Джо и Энн. Дэбби с Винсом в последнее время не сильно ладили, так что девушка осталась в Бэзе. Мы с ней встретились пару раз, чтобы ответить на письма фанатов – Дэб выглядела очень замученной. Мне даже подумалось, нужны ли такие тягостные отношения? Но в чужие дела лезть – верх невоспитанности. Мы с ней говорили только о работе.       Утром перед отлетом я чувствовала себя энергично и свежо. Первым делом дозвонилась Паоло, который, сначала по-французски, сказал о том, что он очень рад снова со мной встретиться, затем – что проведет меня в дом «Hachette Filipacchi Médias» и представит главному редактору журнала «Elle» (это все перевела моя мама), а затем уже добавил по-английски: «Я встречу Вас в пять вечера возле Плакучей ивы Пуант на острове Сите. Если Вам потребуется опоздать – я пробуду там до семи».       Опаздывать я не собиралась, тем более что мы с Дэйвом распланировали мое пребывание буквально по минутам. Сначала я должна встретиться с Сидом – он же проведет небольшую экскурсию для ребят из Depeche Mode и их подруг (включая меня), потом он нас проводит до «Les Bains Douches», где состоится выступление, затем мы с ним дойдем до Сите, где оба представимся Паоло.       Мне от чего-то очень хотелось показать Сида сеньору Роверси. Мне казалось, что эти двое непременно должны поладить – у них общее видение искусства, общие представления о фотографии как таковой; если я все-таки откажусь от работы на модный журнал, то Сид сможет предложить свою кандидатуру. Главное, чтобы он догадался взять с собой портфолио.       Папа накинул легкую куртку – сегодня Лондон снова решил нахмуриться и завывать прохладным ветром, пугая горожан и туристов – и, забрав мою сумку, направился в гараж. Я, проследив за ним, быстро доела свою яичницу, отхлебнула еще горячего чая и, жуя на ходу завтрак, отправилась за папой. Мама решила нас не провожать – хотела проснуться вечером, чтобы день без меня прошел быстрее. Она очень переживала.       Папа завел машину и включил радио, где бодрый диджей вещал утренние новости. Мы выехали со Стивенедж-роуд на Фулхэм-Палас-роуд и по трассе направились прямиком в Хитроу. Папа молчал, изредка бросая на меня взгляд в стекло заднего вида, а я, удобно расположившись на диванчике, вскоре задремала, слыша только отрывистую речь диктора новостей. В плохую погоду всегда лучше спится. Я проспала до самого Хитроу.       В полусонном состоянии я распрощалась с папой, вышла из машины и направилась в аэропорт, намереваясь быстрее пройти регистрацию.       В огромном зале толпился народ. Возле стойки информации собралась живая очередь, и я, немного устало, обошла их и оглядела огромное табло. Рейс Лондон-Париж. Отлетает через полтора часа. Это мне подходит.       Что-то кольнуло в груди, а сознание на миг помутнело. Я остановилась, чтобы отдышаться и немного расслабить внезапно напрягшиеся мышцы. Отбросить мысли о возможном провале в памяти. Не думать о том, что могу натворить в таком состоянии.       Однако напряжение возросло, когда из третьего выхода начали выплывать люди. Единым потоком они направились к толпе ожидающих возле ленточной полосы, и шумный зал наполнился гулкими возгласами и трепетными разговорами. Я все ещё стояла чуть поодаль, теребила пальцами ремешок от сумки и вздыхала, осматривая непреодолимую стену из людей. Пробраться к кассе сейчас – невозможно. Меня с таким ростом раздавят и не заметят – поэтому я не любила столпотворения.       Я снова вгляделась в табло, отходя спиной к колонне. Ну да. Следующий самолёт в Париж через три часа – они, как и автобусы, ходят четко по расписанию. А эти люди прибыли из… Кёльна.       Я отошла ещё дальше, все ещё обращаясь к табло, и, когда высветилось новое обращение с задержкой рейса в Париж, взвизгнула от неожиданности: нога зацепилась за чей-то чемодан, и я, крепко схватившись за ремень, больно села прямо на свою сумку, с хрустом раздавив фотоаппарат.       Все это произошло внезапно и резко, так, что даже в глазах потемнело.       «Боже, Ди! Ты не ушиблась?!» — заверещала над ухом Роза.       Теплые сильные руки ее провожатого поставили меня на землю и одернули одежду. Голова загудела и начала куда-то проваливаться. Сознание затухало. Глаза выхватывали яркие обрывки: солнечный свет, стакан воды, серый потолок медпункта и... Эта странная и неожиданная встреча мгновенно стёрлась из памяти. Окончательно я пришла в себя только после крепкого сна.       Снова оказалась дома – в родной постели, уже глубокой ночью. Лежала, укутанная в теплое одеяло, тряслась из-за озноба и разочарования. Осознание, что пропустила, возможно, самую важную поездку в своей жизни, пришло резко, будто кто-то дал пощечину; я пыталась остановить поток хлынувших слез, но вместо этого обида, досада, горечь от несбывшихся надежд вырвались из меня протяжным воем. Я осела на кровати и рыдала, закрывая лицо противными мокрыми ладонями.       Что теперь скажет Дэйв? Я опять его подвела, я опять не пришла посмотреть на его концерт. Я его постоянно подвожу! Что подумает обо мне Паоло Роверси? А Уайтчепел? Я столько всего должна была сделать!       «Ди, ты чего?— невесть откуда взявшаяся Роза настороженно присела рядом, положив руку на мое плечо. —Ну тише-тише, снова заболело, да?».       Она говорила ласково, но ее слова никак не успокаивали. Я взревела с новой силой, вопрошая только «Почему?!», и последний слог вливался в новый вой. Это все было так несправедливо!       «Ну, Ди, ну все же хорошо, — повторила подруга, заверив: — врач же сказал, что все заживет».       Плевать на врача – я должна была полететь в Париж! Почему я снова в Лондоне? Сколько я проспала? Что именно произошло?       Я пыталась унять начавшуюся дрожь, но вместо этого с силой ударила себя по больной коленке; она запульсировала, заныла, вторя моим завываниям; я импульсивным рывком скинула мешающееся одеяло – холодные слезы сильно мешали обзору, замыливая картину мира, – но гипс на левой ноге, тяжелый и неудобный, трудно не заметить.       Я попыталась встать, совсем не понимая, что делаю – злость на себя раздирала горло, негодование и отчаянность затуманили мысли.       «Это что-о? — протянула я, беспомощно указывая на перебинтованную ногу. — Что это такое-е?»       Розалин кое-как усадила меня обратно на кровать. Испуганное выражение ее побледневшего лица говорило о смятении и даже смущении. Она потупила глаза, все еще придерживая мое вздрагивающее от всхлипов плечо, и тихо ответила очевидное: «У тебя нога сломалась». Подруга тут же вскинула голову, собираясь начать оправдываться, но я, совсем потерявшись в собственных эмоциях и спутавшихся мыслях, легла обратно, прервав ее не начавшуюся речь. Я все еще плакала, но уже тише, так как дышать становилось невыносимо тяжело, а после каждого всхлипа следовало еще три-четыре непроизвольных – давилась воздухом, но хотела набрать полные легкие и спокойно ровно выдохнуть.       После того, как это сделать, наконец, удалось, я вроде успокоилась. Ураган, бушевавший внутри сердца, рассеялся. Я снова взглянула на подругу, отрешенно смотревшую куда-то в стену, и, не задумываясь, спросила, что же произошло. Она блеснула в темноте взором своих ярко-голубых глаз, обернувшись. Наверное, ждала момента, когда мы сможем поговорить – иначе ее речь, льющаяся как живой ручей, не звучала бы так стремительно и бурно.       Роза все-таки сбежала из дома. Сбежала одна, без Бена, без денег, без четкого плана. Она считала большой удачей, что мы с ней столкнулись сегодня в аэропорту, ведь я пообещала предоставить ей ключи от бабушкиного дома, чтобы она не моталась по отелям и многочисленным друзьям. Мою сломанную ногу мы заметили на выходе из аэропорта и тут же поехали в больницу. Я не теряла сознания ни при падении, ни в скорой, ни в поликлинике. Зато догадалась предупредить Сида Уайтчепела, чтобы он передал остальным, что я не смогу прилететь, и маму – что вернусь домой чуть раньше запланированного.       По словам Розы, я вела себя крайне общительно и не жаловалась на самочувствие, но все же после обеда легла спать. Так что мой ночной вой не только разбудил подругу, но еще и напугал до чертиков.       Я задумалась, закинув руку под голову. Взглянула в окно, на мерцающие в высоком безоблачном небе звезды. Становилось страшно. Я могу забыть абсолютно все – даже самое важное – и от этого нужно было поскорее избавиться. Не хочу забывать. Не хочу. Но одного желания мало. Я не смогу разобраться с этим одна.       Должны ли мои провалы в памяти волновать Розалин Франке? Наверное, нет. Закрыв глаза, я представила перед собой широко улыбающегося Дэйва Гаана – моя ужасная память его не должна волновать тоже. Рассказать маме? Рассказать папе? Нет.Это ведь мои проблемы – не чьи-то еще.       Принимать важные решения всегда тяжело, вот и я для начала решила дождаться следующего провала, чтобы точно решить: нужно ли обращаться к врачу или все не настолько плохо.