Проклятие Мелюзины

У камина на кресле сидел шестилетний Люциус Малфой и, открыв рот, слушал сказку. Серые глаза потемнели от любопытства, как Средиземное море в шторм, а пальцы крутили пуговицу новенького вельветового жакета. Его мать перевернула страницу волшебной книги и продолжила: – Мелюзина была могущественной волшебницей и анимагом. Она умела превращаться в дракона. И однажды муж застал её в таком обличье... – Шерилин остановилась, чтобы пояснить, – понимаешь, магглы всегда боялись драконов, и несмотря на то, сколько сыновей родила ему жена, муж проклял Мелюзину. Страдая от обиды, она улетела. Но правильно выучив урок своей матери в отличие от сестёр, Мелюзина не стала мстить. – А я бы ему врезал как следует! – горячо прокомментировал Люциус. – Неблагодарный! Вот получу палочку... – Следи за своей речью, юный Малфой, – сердито заметила с софы Матильда. – Как-никак ты – потомок великой колдуньи! – Мелюзина хотела быть счастливой в семье, – улыбнулась сыну Шерилин. – Она всего лишь хотела, чтобы её семья никогда не разрушалась. А поскольку она была очень сильной колдуньей, её именем заклинали и проклинали, – она замолчала, вспомнив своё проклятие. Да и как его можно было забыть? – И мы – её потомки, правда? – с надеждой в глазах воскликнул Люциус. – У нас великая сила? – О, да, – кивнула Шерилин. – Главное – использовать её на стоящие дела, как сама Мелюзина. Род Лузиньянов, наших предков, которых она благословила, процветал многие и многие годы. – И процветал бы ещё лучше, кабы она не вышла за этого бездарного маггла! – проскрипела Матильда. – Растратила всю силу и молодость! Шерилин промолчала: свекровь и без того сильно сдала в последнее время. И всё больше напоминала покойную тётю Джейн своей беспомощностью. Но огрызалась чем дальше, тем чаще. Читала абсолютно бессмысленные нотации по поводу и без. Устраивала неприятные сцены по надуманным причинам. Как могла цеплялась за уходящую жизнь. – Иди спать, Люциус, – с порога велел Ракс. – Уже поздно. Белобрысый мальчишка обиженно скуксился, но ослушаться отца не посмел. Когда сын проходил мимо, Абраксас ласково потрепал его по голове. – Завтра будет новый день, малыш. У тебя таких много впереди. Люциус обернулся и увидел, как вечно строгий отец подмигнул ему. Малфой-младший расплылся в улыбке и шмыгнул вверх по лестнице, в свою спальню. – Я почитаю ему что-нибудь на ночь, – поскрипела Матильда, с трудом поднимаясь из кресла. – Право, не стоит, – заволновалась Шерилин. – Люциус прекрасно засыпает. Не надо так утруждаться. Старая ведьма усмехнулась. – Я скоро оставлю этот мир, а ты всё ещё не даёшь мне и пяти минут с внуком побыть? – В самом деле, Шери, – вмешался Ракс, – пусть maman почитает ему. – Я же знаю, что вам двоим не терпится остаться вместе, – пробормотала с порога Матильда. – Один Люциус у меня и остался. Когда она вышла, Ракс сел на диван и усадил жену к себе на колени. Она положила ему голову на плечо, а Абраксас, зажмурившись от удовольствия, зарылся носом в её ароматные волосы и пропускал тёмные локоны сквозь пальцы. – Ты всё ещё ненавидишь меня? Шерилин молчала. – И не простишь до конца жизни? Она всё ещё не произнесла ни слова. Только обвила шею мужа и спрятала лицо у него на груди. Чувствуя, как он напрягся из-за её молчания (даже сердце застучало чаще), Шерилин оседлала мужа, задрав юбку повыше. Ракс действительно хмуро поглядывал на неё, но больше неприкрыто любовался ею, чем злился. Но всё же был раздосадован упорным молчанием. Пальцы Шерилин коснулись воротничка его рубашки. Потом пуговиц на ней, расстёгивая их одну за другой – медленно, сосредоточенно. – Я всё ещё ненавижу тебя, дорогой, – ещё одна пуговица. – И простить вряд ли смогу, – и ещё одна. – Но поскольку я всё ещё здесь, это означает одно: люблю я тебя всё-таки сильнее. В глазах Ракса вспыхнула неистовая радость. Ему сейчас будто преподнесли на блюдечке всё, о чём он тайно мечтал. – Я самый счастливый Малфой на этом свете, – широко улыбнулся он, притягивая жену к себе для поцелуя. – Потому что я люблю тебя больше. Их поцелуй скоро перестал быть таким невинным, а пальцы Малфоя сжимали ягодицы Шерилин, проникая под трусики. Отодвинув их, он коснулся влажной кожи, нежной, как шёлк, и застонал от мучительного удовольствия. Ракс, видя, что жена не торопится, скользя прямо по его члену, который распирал брюки, сам расстегнул пуговицу и молнию. Услышав её тихий вздох, он переплёл её пальцы со своими, давая ей опору. – Люблю, когда ты сверху, – выдохнул он, не отрывая от неё распалённого взгляда. – Это как откровение… Но Шерилин понимала, что это ложь: Ракс всегда любил сам быть сверху, каждый раз утверждая свою власть над нею. Хотя вся власть над ним самим как раз принадлежала Шерилин, и она это прекрасно знала. А эти его слова – лишь уступка для неё, снисхождение, подаренная возможность открыто повелевать им и вести в постельном танце. Перестав тереться о его член, она медленно, дюйм, за дюймом, впустила его внутрь, и Ракс выгнулся, проталкиваясь, помогая ей. – Объезди меня, как следует. Давай!.. Обожаю смотреть на тебя снизу... ты прекрасна... На мгновение ей показалось, что у двери мелькнула какая-то тень, и Шерилин обернулась. Но Ракс тут же начал двигаться, и это отвлекло её. Вовлекаясь в его темп, Шерилин чуть присела на пятки, чтобы растянуть удовольствие. Она двигалась медленно, наслаждаясь тем, как постепенно напрягается всё внутри, как туго натягиваются мышцы в предвкушении долгожданного блаженства. А Ракс никогда не выдерживал её темпа. Сначала он метался по спинке кресла со стонами, сжимая её груди, а потом крепко стискивал бёдра и вонзался, с силой насаживая на себя. И оставалось только ловить его темп, запрокинув голову, потому что Ракс всегда приводил к оргазму так стремительно, что захватывало дух. Так вышло и в этот раз.

***

Люциус среди чужих воспоминаний, похожих на разводы чернил на пергаменте, оказался во тьме и вдруг увидел себя снова маленьким. Шестилетним. Он понял, что наткнулся на собственное воспоминание... …Тот ноябрьский вечер выдался каким-то особенно скучным, и маленькому Люциусу совсем не спалось. Он вообще терпеть не мог засыпать, не дочитав интересную книгу, и считал, что ранний сон выдумали для девчонок, которым бы только дрыхнуть и смотреть сны про розовых единорогов. А как можно спать, когда впереди целый неизученный мир с волшебными книгами, диковинными существами и чердаком, полным тайн? Именно туда он сейчас и пробирался, терпеливо выждав момент, когда бабушка, посчитавшая, что капризный внук уснул, отправилась восвояси. Путь лежал мимо коридора, где был вход в гостиную, из которой его отправили спать. Мальчику почудились странные звуки из этой комнаты. Он прокрался к дверной щели и прислушался. – Объезди меня как следует. Давай! – раздался хриплый голос отца. Таким Люциус его никогда не слышал. – Обожаю смотреть на тебя снизу... ты прекрасна... Люциус было сунулся за дверной косяк, но тут же отпрянул, успев увидеть лишь лицо обернувшейся в этот момент матери. Он испугался, что она заметила его, и сжался, затаив дыхание. Но вскоре услышал, как комнату наполнили шорохи и приглушенные стоны родителей. Люциус зажмурился, не представляя, почему люди могут так стонать. Но явно не от боли. Сердце его почему-то билось часто-часто. И он отправился вместо чердака в библиотеку: ему хотелось отыскать какую-нибудь книгу, в которой бы говорилось о причине таких криков. Проходя мимо бабушкиной комнаты, Люциус понял, что и она не заперла дверь. Он прислушался, выясняя, не будет ли так стонать бабушка. И услышал сердитое бормотание: – Он всё подстроил… всё подстроил… дрянной, дрянной мальчишка… но я-то знаю, я знаю, кто она такая на самом деле. Проклятая грязнокровка… Люциус осторожно заглянул внутрь и увидел бабушку с совершенно лысой головой – только длинные нити седых волос окутывали её, как паутина. Она расчёсывала свой парик, который покоился на деревянной подставке, и повторяла: – Мой внук никогда не полюбит грязнокровку… Он не должен испытать того унижения, которое вынесли все мы… Люциуса выбросило из воспоминаний. Он упал в кресло и ещё минут пятнадцать сидел недвижимо, пытаясь уложить в голове всё, что увидел. Затем он залпом осушил бокал с шерри, чего не делал никогда, и поморщился. Облизнул губы, собираясь с мыслями. А подумать было над чем. – Бабушка не любила тебя из-за того, что ты отняла у неё сына, – задумчиво пробормотал он портрету матери. – Ей нужен был официальный повод для ненависти... Из-за этого она думала, будто ты – грязнокровка, а отец всё подстроил с чистокровным дедом-Ланкастером... Мама с портрета вздохнула. – В этом есть и моя вина. Я видела, что она пичкает тебя сказками о магглах и чистокровных волшебниках, рисуя между ними великую пропасть. Но вовремя не остановила. И теперь ты знаешь, почему. Мне было страшно стать такой же, как она. Страшно изуродовать тебя так же, как она изуродовала твоего отца. – Знаешь ли, мама, – угрюмо заметил Люциус, – и я сам немало себя изуродовал… Он взглянул на неё и, вдруг смутившись, отбросил ладонью волосы со лба. – Я однажды случайно подслушал вас в спальне. И никогда не забывал этого момента, он остался со мной на всю жизнь. Потому что… хотел, чтобы и меня также сильно любила женщина, которую я обожаю. Но не вышло. Не вышло вот так же с Нарси… но… – он замолчал, подбирая слова. – Я был бы счастлив, если бы вышло с той, другой… Грязнокровкой. – Скажи, Люциус, ты любил бы её больше, будь она чистокровной? – спросила мама. – Или ты и вправду считаешь её кровь настолько грязной, что... – Дело вовсе не в крови! – Люциус потёр переносицу и запустил пальцы в спутанные волосы. – Она ведь... магглорождённая ведьма. А наши традиции... это ведь неприемлемо! Бабушка так твердила... – пробормотал он и осёкся. – О, Мерлин!.. Мама ласково улыбнулась, и он сконфуженно замолчал. – Я скажу тебе только одно. Ты – Малфой. И ты сам создаёшь эти традиции. В раме своего портрета вдруг появился отец. Он перешёл в портрет жены и обнял её. – Будь твоя мать хоть магглой – я любил бы её не меньше и сделал бы то же самое, что и тогда. Всё, чтобы она стала моей. А мужчина, который прикрывает свои сомнения традициями – недостоин своей женщины, – высокомерно заключил он, глядя прямо на сына.

***

Люциус весь вечер бродил по саду, слушая, как под ногами хрустят сухие листья. Он поглядывал на звёздное небо Южного Уилтшира, которое то и дело заволакивало серой дымкой облаков, и думал о молодой женщине с грязной кровью. От этих мыслей на душе отчего-то становилось легче и приятнее. В нём просыпался какой-то новый Люциус, смелый, полный надежд и авантюрных планов. В тёмных аллеях сладковато пахло пожухшей отавой и палой листвой; Малфою нравилось думать, что однажды, таким же вечером, он вместе с любимой женщиной сядет в особняке у камина и станет вдыхать аромат её дивных локонов, которые будут пахнуть именно так. В ту ночь он спал беспокойно. Ему снились родители, бабушка. Потом Волдеморт. Добби на люстре. И крики Гермионы Грейнджер, когда её пытала сумасшедшая Беллатриса. Поднялся он рано. Гладко побрился, позавтракал. И обмакнув перо в чернила, начал писать: «Мисс, Грейнджер! Возможно, вы сочтёте моё письмо безумной выходкой бывшего Пожирателя Смерти и не прочтёте целиком. Возможно, выбросите или сожжёте. Но всё же прошу Вас, прочтите его до конца, ведь Вы – та, кому не откажешь в храбрости, мудрости и понимании. И, к тому же, прошу заметить, у меня ещё большой запас пергамента, чернил и времени под надзором Министерства…»