Заноза

29 августа. Комната не такая уж и жалкая. Плохо только, что в Аркадии Бэй нет дешевого мебельного магазина вроде Икеи. Приходится заказывать грузовую машину и тащить все барахло из собственного дома. Мама говорит, что это даже хорошо — не придется накупать ненужные вещи. Я согласна с ней, но мне не по себе от мысли, что моя настоящая комната теперь пустует, и, если я приеду домой на каникулы, время придется коротать в гостиной на диване, отлеживая на нем и без того плоскую задницу. Можно ли это назвать разрывом связей с домом или вылетом из «гнезда» — не знаю. Понятно только одно — моему меланхолично-замкнутому существу весь этот переезд не особо приходится по душе. Этой ночью мне мешают спать — у кого-то в Аркадии Бэй сегодня именины. Это я понимаю по истерическому, почти визжащему мужскому крику, судя по звуку, очень близко от нашей общаги: «С Днем Рождения, блять, Прескотт!». Празднование с фейерверками затягивается до половины четвертого утра. Потом долго орут в коридоре. Много женских голосов и противного высокого смеха. Я не решаюсь выглянуть и среди энергичной ругани различаю только несколько имен: Виктория, Нейтан, Тейлор. Молюсь о том, чтобы мне не пришлось ходить с ними на одни и те же занятия — слишком уж крутые для моего ничтожества ребята. 30 августа. Я долго копалась в своих мозгах, чтобы подобрать подходящее слово для нашей общаги, и, о, чудо, в эту бессонную ночь меня осенило — улей. Меня самую малость напрягают гудящие душевые кабинки за стеной, но это лучше, если бы у меня были соседки. Не представляю, если бы кто-то постоянно таскался ко мне в комнату за какой-то мелочью или пытался наладить со мной...э-э-э… приятельские связи? Я, поджав хвост, весь день прячусь в своей маленькой уютной соте. Слушаю музыку, ем какую-то дрянь из шуршащего пакета и почти радуюсь жизни, заполняя альбом с фотографиями. Мирное существование — что может быть лучше? Когда я, наконец, решаюсь выйти из комнаты, чтобы принять душ, со мной впервые завязывают разговор. Это Кейт Марш, моя соседка напротив. Она милая и до чертиков правильная. Еще Кейт красиво улыбается. Мне хочется ее сфотографировать, но я боюсь, что такая просьба от почти незнакомого человека будет выглядеть неуместно (особенно в душе!), и я молчу. Она дарит мне коробочку с набором беруш и говорит, что это первое, что я должна была купить, переезжая в общагу. Мы обсуждаем ночной шум, и она нравится мне еще больше, потому что говорит про НИХ без осуждения. Мол, веселиться в этом возрасте нормально и даже полезно. Она просто святая. 31 августа. Мы с Кейт отправляемся в канцелярский магазин, чтобы закупиться тетрадями перед новым учебным годом. Она знакомит меня с Уорреном. Оказывается, у нас совместная химия, литература и что-то еще. Он берет с меня обещание сидеть за одной партой, и я с радостью соглашаюсь — на вид он такой же гик, как и я. 1 сентября. Беруши — это просто нечто. Благодаря этой маленькой вещице, созданной, безусловно, охрененно гениальным человеком, я сплю настолько крепко и хорошо, что почти не чувствую утренней ломоты и усталости, с которыми я обычно просыпаюсь каждый день. Я открываю глаза, довольно улыбаюсь и вытягиваю свои тощие конечности в разные стороны. Сколько там еще до будильника? Восемь часов и сорок пять ебанных минут. Через четверть часа у меня первое занятие, а я даже расписания своего не знаю! Подрываюсь и очертя голову несусь в умывалку, быстро чищу зубы, растираю махровым полотенцем умытое холодной водой лицо, и бегом в комнату, чтобы одеться. Замечаю, что многие девушки только выходят из общаги, и это меня немного успокаивает — благо академия в пяти минутах ходьбы (двух — бега) от общаги. В итоге, запихивая в рюкзак все, что только попадается под руку, я решаю взять с собой полароид. Вдохновение — штука капризная, и я тешу себя тем, что просто являюсь творческим человеком, который постоянно нуждается в своем инструменте. Конечно, творческим, ага. На самом деле, мне просто спокойнее, когда эта вещица рядом. Точно она меня защищает. Я бегу вдоль дорожки и пытаюсь вчитаться в скомканную бумажку в своих руках… Исваку… Че? Искусства фотографии! Аудитория тринадцатая. Краем глаза замечаю, какое прекрасное утро в Аркадии Бэй и жалею о том, что не проснулась пораньше, чтобы запечатлеть рассвет. В жопу беруши! В жопу все, что мешает мне слышать собственный будильник. Вбегаю в главный корпус и, как умалишенная, летаю от одной двери к другой. Звонок я слышала минуту назад, так что, возможно, если препод не окажется законченным педантом, мне удастся попасть в класс раньше него. Замираю возле двери и отдуваюсь. Внезапно меня охватывает паника… Они ведь все уже там? Мне придется стоять перед всем классом? И, кажется, в граненом стекле черной двери я различаю молочно-мутный силуэт и слышу голос мужчины… Блять, отличное начало, Максин! Стучусь. Короткое «Войдите». — Здравствуйте, простите за опоздание, — на выдохе, так быстро, что я сама едва различаю, что только что сказала. Повисает тишина, и я чувствую, как меня начинает подташнивать. Пустой желудок точно решил подсобить, и, по ощущениям, в одну секунду свернулся в тугой рулон. — Доброе утро, мисс. Поднимаю глаза и вижу ЕГО. Гребанный Марк Джефферсон ведет у меня пару по искусствам фотографии. Я понятия не имела, что мой кумир и любимый фотограф занимается преподаванием в тихом, скучном городке вроде Аркадии Бэй! И почему я вчера, вместо того, чтобы изучать расписание и школьные буклеты, смотрела дурацкий сериал? Если бы я была готова к тому, что сейчас маячит прямо у меня перед глазами, возможно, не чувствовала бы себя законченной идиоткой. Наверное, рожа от шока у меня еще та, потому что по классу прокатываются один за другим короткие смешки. — Ваше имя? — Марк смотрит на меня немного снисходительно поверх черной оправы очков. — Максин Колфилд, — выдавливаю, не узнавая свой собственный голос. — Присаживайтесь, Максин. Мы только начали, — он еще и добрый. Блять. Блять. Блять. Только не вздумай в него втрескаться, Макс! — Вон там есть свободное место. Вон там — это возле парня с холодными льдисто-серыми глазами. Он смотрит на меня так, точно собирается раскрошить мой череп несколькими ударами ноги. Новые смешки, и парень раздраженно прикрывает глаза, под его красными воспаленными веками становится заметно, как он обращает взор к потолку. Похоже, он один из тех людей, которых нужно вносить в дневник с пометкой — «не связываться». Прохожу между рядами, втянув шею и закусив губу, чтобы присесть за последнюю парту и занять половину стула (на большее у меня просто не хватает смелости). Мой сосед лучится недружелюбием. Удивительно, как можно внушать человеку страх, не говоря ему ни слова и не глядя в его сторону! Только Кейт, которая показывает мне два задранных вверх больших пальца, немного разгоняет холод, стягивающий грудь. Это всего лишь на одно занятие! Потом найду себе место получше… Наверное. Марк Джефферсон действительно гений, но я была бы благодарна, если бы лекцию читал не он, а кто-нибудь другой. Может быть, тогда в моем мозгу отпечаталась хоть капля информации, потому что его лицо я успела вылизать и запомнить до дыр. Чтобы не пялиться на него, как сумасшедшая фанатка, я опускаю глаза и вижу то, что хочу сфотографировать. Прямо сейчас. Вдохновению ведь нельзя сопротивляться? На изрисованной парте с трещинами от старого лакового покрытия покоятся кисти моего соседа. Фаланги длинные и худые, суставы четко выделяются, а на костяшках несколько выразительных царапин и ссадин, которых хочется коснуться кончиком пальца и почувствовать под ним островато-шершавую запекшуюся кровь. В этом бездействии чувствуется такая безысходность, что мне даже становится его жалко. Решаюсь скосить глаза на его лицо. Он, кажется, спит, потому что его веки мелко вздрагивают. Сам по себе он бледный, а под глазами большие землисто-зеленые болезненные синяки. Губы почти белые, тонкие и незаметные, от этого его лицо кажется пластиковой маской, не способной на проявление хотя бы элементарных эмоций. Мой полароид не такой уж и шумный… Рискнуть? Оглядываюсь и вижу, что все поглощены тем, что пялятся на Джефферсона, и, если и фотографировать, то только сейчас. Наверное, я ненормальная, но в сумку за фотоаппаратом лезу. Нажимаю на затвор. Вспышка. Маленький щелчок. Марк Джефферсон продолжает говорить, точно ничего не заметил, но я поймала на себе его заинтригованный взгляд. Не дольше секунды, но он точно был! — Какого хрена это было? Это всего лишь шепот, но я едва удерживаюсь от того, чтобы не подпрыгнуть на месте. Потому что это больше похоже на рычание сквозь плотно стиснутые зубы. Значит, он не спал. — Извини, — бормочу, не глядя на него. — Просто кадр хороший… — Хороший кадр? Ты, блять, с какой Луны упала? — пришпиливает меня к месту взглядом. — Где фото? — Я… э-э-э… Ты хочешь его забрать? — сглатываю бешено колотящееся от испуга сердце. — Ты тупой специально прикидываешься? Живо. Протягиваю снимок, и парень выхватывает его так резко, что мне кажется — сейчас он разорвет его на мелкие кусочки. Холодные глаза несколько долгих секунд задерживаются на блестящей от утреннего солнца фотобумаге, и мне кажется, что за этой радужкой только зияющая черная пустота. Он смотрит на фотографию так, точно ненавидит и меня, и собственные истерзанные руки, а затем безжалостно складывает бумагу вдвое и отправляет в задний карман джинс. Хороший кадр… Отличное оправдание, Макс.