В расцвете

      Рафаэль был выращен хорошим католиком. Он старался никогда не молиться в корыстных целях. Да хранит Богородица улыбку на лице его матери. Que Señora Rodriguez este en la gloria de Dios. Да прибудет Святой Мигель с его друзьями, покуда они вступят в битву.       Когда он был эгоистичен, когда он поддавался грехам, он надеялся, что встретит человека, предназначенного ему. Поэтому он писал на коже с тех пор, как научился, и надеялся получить ответ. Он писал поэмы на своем родном языке, завернув буквы, которые ощущались солнцем на коже, согревая их, надеясь, что они сияют только для его alma gemela'. Сравнивал сходства Гарлема и Сакатекаса''. Он писал это для того единственного человека, который был создан для него, Dios, ничего не казалось прекраснее этого, пока он был живым.       Но прошло уже много времени с тех пор, как Рафаэль разочаровался в идее соулмэйтов; они были для примитивных. Для детей, которые не покинули Бога. Магнус смеется над ним, зовет его озлобленным и напоминает, как жители Нижнего мира живут веками, прежде чем что-то проявляется на их коже, словно благословение. Но Рафаэль по жизни практичен, и он уверен, что даже взрослый человек может только надеяться на обладание половинки. Бессмертие было ему к лицу, так же, как и изоляция, пришедшая с жизнью длиною в вечность.       Был две тысячи первый год, когда буквы впервые образовались в слова на его коже. «Надеюсь ты в порядке» было написано трясущейся неуверенной рукой, детской. Рафаэль не сводит с них взгляда, неподвижно наблюдая, как струйки крови стекали по его руке; слова вырезались на его коже. — Хах. Кровь, должно быть, побочный эффект того, что ты вампир, — сказал Магнус.       Рафаэль пропустил слова мага мимо ушей и уселся на край дивана со сбившимся дыханием, не в силах даже корить себя за такой «примитивный» жест, и смотрел.       Он смотрел всю ночь. Смотрел, пока утро не забрезжило, наблюдал, как слова исчезают с его кожи. Рафаэль не тот человек, которым управляют эмоции. Он не чувствовал сожаление к себе годами. Не желал смертности еще с тех пор, когда умерла мама, но, смотря на буквы, становившиеся тем бледнее, чем выше поднималось солнце, он тосковал.       С тех пор каракули не переставали появляться. Рафаэль жадно всматривался и узнавал обо всем, что связано с ними. Сперва были маленькие рисунки звезды Давида, плохо нарисованный Пикачу, опознать которого Сантьяго попросил Габриэля, самого младшего из них. И фильмы, так много фильмов. По мере взросления появляются домашние задания и слова из песен, которые вампир напевал, которые отдавались в нем как фантомное сердцебиение. Трясущийся почерк сменился на слегка наклонный и небрежный, с острыми витками у «д», «з» и «у», и узкими «заборами» у «п» и «ш». Абсолютный хаос в сравнении с его собственным элегантным калиграфическим почерком. Вампир любит его все больше и больше. ' — родственная душа (исп.) '' — город в Мексике

***

      Одиннадцать лет — столько потребовалось его соулмэйту, чтобы попытаться заговорить с ним снова. Рафаэль проснулся от пронзительного крика Лили, как только она ворвалась в его комнату. Ее глаза расширились в истерике, это все, что смог заметить вампир сквозь дрему. И тут он видит бархатцы, цветущие на его предплечье, подсолнухи, танцующие по его запястью, и кровь, разливающаяся в розы, словно признание. И такой знакомый бардак из слов, складывающихся в маленькое сообщение: «Моя подруга проходит стадию, когда она хочет, а может и не хочет быть тату-мастером. Конечно, каким-то образом, я теперь человек-лабораторная крыса. Надеюсь, тебе понравятся цветы!!!».       Потрясенный вампир прикусил губу: если всю следующую неделю Лили будет поддразнивать его за улыбку, которую он прячет, то он не будет обращать внимания. Ему хорошо удается не обращать внимание на надоедливых жителей Нижнего мира.       За следующий месяц цветы появились семь раз: ирисы как надежда, ромашки как невинность, и Рафаэль почти написал ответ, когда его ребра покрылись незабудками, словно поцелуями. В ту же ночь он и несколько оказались в ловушке у демона воспоминаний. Рафаэль позволил этой тьме охватывать его снова и снова. Он смотрел, как его тело корчится от боли и поднимается. Смотрел, как он убивает всех, кого звал друзьями. Кровь стекала с его губ, когда он вцепился ногтями в Матео. Крики того были оглушительными, когда он звал Рафаэля, своего hermano'. Сантьяго вспомнил, что этот монстр всегда будет им. «Ты был в ловушке около часа», — сказал ему Магнус, на что вампир просто кивнул и поблагодарил, встав с дивана. Чувствовалось, будто века.       Вампир царапает незабудки, пока его кожа сдается под напором, но даже щетка не избавит его от них. Они исчезли сами по себе с восходом солнца, и Рафаэль подумал, что он — Аид, навечно облаченный в темноту, которая берет все, что хочет. Цветы больше не расцветали в темноте, и на этот раз Персефона заслужила что-то лучшее, чем эгоистичного Бога. ' — брат (исп.)

***

      Общего у них с Камиллой мало, но их взгляды на любовь одинаковы. Она фыркает на упоминание соулмэйтов, говорит, что любовь — легкомысленная штука, и таких людей, как они, она только ослабит. Это все для Примитивных, которые очень эмоциональны и во все времена выставляли себя на показ. Рафаэль ничего не может поделать с тем, что согласен. С рассвета времен существуют сказания о мужчинах и женщинах, разжигающих войны, уничтожающих других ради слов, написанных на чьей-то коже. Это для любящих больных idiotas.       Камилла настолько цинична, насколько могущественна; она зовет людей слабыми за их потребность устраивать спектакли из всего, и это ее жадность и власть привели ее к пропасти. Клан полон волнений с тех пор, как его члены стали верны семье, а не самой Камилле. Лили поджимает свои губы во время собраний; Рафаэль видит зарождающееся неповиновение в ее глазах. Неделю спустя были найдены двое Примитивных, истекшие кровью; на их коже остались идентичные надписи. Никаких следов вампира, который это сделал, Конклаву нечего предъявить их клану, но все они знают правду. Волнения растут.       Пока год спустя Камилла не погрязла в собственных уверениях. Опьяненная властью, которую, как она верила, никто не мог у нее отнять, она превратила Примитивного прямо на глазах у клана. Рафаэль аккуратно поднял тело на руки; парень, словно сломанная кукла, ждал своей участи, застряв в Чистилище. Злоба свернулась в спираль в его животе, острая и горячая, как только он взглянул на лицо парня; он выпустил ее на Камиллу за то, что та рискует кланом и приводит их к краю войны. Сантьяго уже знал, что он сделает. Знал с тех пор, как ворвался в комнату и увидел, что было слишком поздно — Камилла уже питалась. Он позволил возлюбленной Примитивного сделать выбор, который был отнят у того.       Когда он смотрел, как девчонка Фэйрчайлд плакала над трупом, как ее маленькое тело сотрясали рыдания, он думал о том, что сделал бы сам. Он вспомнил последний закат, который он видел, как его кожа становилась золотистой летом. Как мама осыпала поцелуями его локоны, словно в мольбе. «Raphael, mi primer niño, mi luz» '. Его выбор и выбор девушки не одно и то же. Но Сантьяго также вспомнил, как Примитивный метнул в него нож, и как тот вонзился прямо в сердце Рафаэля. Из него выйдет отличный вампир. ' — Рафаэль, мой первенец, мое солнце (исп.)

***

      Рафаэль жалеет о каждой своей мысли про то, что Примитивный может стать хорошим вампиром. На самом деле он хочет убить птенца сам. Тот не прекращает говорить. Никогда. Рафаэль не очарован. Совсем. Кажется, новообращенный физически не может заставить себя замолчать. И когда он спрашивает, могут ли вампиры превращаться в летучих мышей, Сантьяго приходится физически сдерживать себя от нанесения ему ударов. Но тот хорош для клана; прошло шестнадцать лет с тех пор, когда они приняли нового члена в свои ряды. И несмотря на то, что Саймон выводит из себя, его человечность привлекает и освежает. Даже его ругательства на то, что он теперь не может есть пиццу, и его восторг от того, что он все еще может напиться. Новообращенные подростки — странная штука. А еще у него большие глаза и ослепительные усмешки, которыми он одаривает так свободно.       Одним ранним вечером Рафаэль ступает в фойе и обнаруживает там Стэна и Эллиота, сгибающихся от смеха. Эллиот смеется так сильно, что слезы стекают по его лицу, оставляя кровавые следы на своем пути. Саймон сидит с ноутбуком между вампирами и гордо улыбается. — Так это может относиться к чему угодно? — Задает вопрос Эллиот. — Да, смотри, — быстро кивает Саймон.       Он прочищает горло, прежде чем подготовить выражение, и поворачивает голову в сторону Рафаэля, опирающегося на колонну. — Прокляяятье, Рафаэль, — говорит он, а Сантьяго поднимает бровь. — Прокляяятье, Рафаэль опять взялся за старое со своими модными пиджаками, — оскал появляется на его лице так быстро, настолько искренний и взволнованный, что его клыки тут же вылезают. Эллиот воет от смеха, пока Стэн беспомощно закусывает губу; его хихикания все еще рвутся наружу. — Я правда не хочу знать, — говорит Рафаэль, закатывая глаза. Он разворачивается и выходит, преследуемый смехом. Возможно, он слегка очарован.