В расцвете

— Я уже связалась с остальными членами клана, — она делает паузу, прежде чем продолжает, — я отменяю приказ об убийстве Саймона, — объявляет Лили.       Все в его комнате взглянули на нее. Лили собирается, встает прямее и продолжает: — Саймон и Рафаэль — родственные души.       Ужас наполняет комнату, и Рафаэлю приходится проглотить рвущийся стон боли. «Сейчас не время» — напоминает он себе. У Оливии, стоящей в футе от кровати, вырывается вздох, когда она сжимает свое плечо, на котором Филипп рисовал созвездия для них последние шестьдесят три года. — Нет. Как он мог поступить так с Рафой? — шепчет она; глаза ее становятся широкими, как у олененка. По комнате проходят шепотки согласия. — Я не рассказал ему, — наконец, изрекает Сантьяго. Лили с тревогой наблюдает за ним, будто то, что он вот-вот сломается, всего лишь вопрос времени. Рафаэлю хочется кричать. — Мой приказ все еще в силе. — Нет, — говорит Стэн, самый старший из них, — это разрушит тебя, а с предстоящим возвращением Камиллы мы не можем так рисковать.       Сантьяго хмурится, когда кивает, соглашаясь с ним. Хоть у него и есть абсолютный контроль, он не собирается быть диктатором клана. — Лили, договорись с ними о встрече на нейтральной территории. И пусть Магнус выступит нашим связующим, — Лили окидывает Эллиота взглядом, прежде чем исчезает. — Остальные, оставьте меня.       Пока остальные покидают комнату, Оливия останавливается, чтобы оставить поцелуй на щеке своего лидера, а Эллиот остается, чтобы закончить его перевязку. Рафаэль благодарен за установившуюся тишину. Эллиот даже более колкий, чем он сам, но, несмотря на это, его упрямость и верность зарекомендовали его как одного из друзей, которых Сантьяго очень ценит. — Я понимаю, — говорит Эллиот, встретившись с ним взглядом. Он заправляет пару дредов, прежде чем тянет один из них; нервная привычка, напоминающая о его «примитивных» деньках. Рафаэль вздыхает; слова снова подводят его.       Эллиот был родственной душой одной подлой женщины, которая говорила ему полные ненависти слова в лицо, а также писала их по всей его коже. Помыкала им оставляла злые красные следы на его лице и теле для собственного развлечения. — Знаешь, Саймон — хороший человек, — заявляет Эллиот. Осторожно улыбаясь Рафаэлю, он хлопает того по плечам и уходит.

***

      Слова Магнуса, сказанные тем еще месяц назад, врываются, в его голову. Он думает, что обманывал сам себя, даже сомневаясь в верности Дот Сумеречным охотникам. Он хочет рычать, но, к сожалению, сейчас неподходящее время; на кону более важные вопросы. Он наблюдает, как Сумеречные охотники и Саймон входят в его комнату. Алек все еще выглядит изможденным, под его опухшими глазами залегли тени от недосыпа. Магнус подходит и оставляет поцелуй на его плече, что вызывает у охотника маленькую запоздалую улыбку. Когда все они уселись, он начинает говорить. — Ты допустила серьезную ошибку, Кларисса, выпустив Камиллу.       Ее взгляд тяжелеет. — Это был единственный способ спасти мою маму. — Ты мне друг, Клэри, но я уж точно предупрежу своих магов с опаской относится к союзам с тобой в будущем, — Клэри открывает рот, собираясь поспорить, но Магнус только поднимает палец, заставляя ее замолчать, — я должен был догадаться, что Рафаэль не поддержит освобождение Камиллы, — чувствует, как его глаза превращаются в узкие щелки, а разочарование покидает его, — в течение одной ночи ты нарушила договор, освободила одного из самых опасных жителей Нижнего мира и обрела врагов в лице Детей Ночи.       Вина отражается на лице охотницы, и Магнусу приходится напомнить себе, что, несмотря на то, что она ребенок, у ее действий есть последствия. Он видит, как напрягается спина Изабель, как движется челюсть девушки; она жалеет о содеянном. Он видит, как невероятные мука и горечь охватывают Саймона. Алек смотрит на мага широкими глазами, поняв, что не знал деталей произошедшего в Дюморте. И он позволяет тяжести произошедшего давить на них. — Тем не менее, вам повезло, что один конкретный лидер клана обязан мне услугу, — заявляет Магнус.       В этот момент открывается портал, из которого выходит Рафаэль в сопровождении Лили и Стэна, стоящих по бокам от него. Он выглядит идеально в черном костюме с темно-красными кнопками, и Магнусу хочется улыбнуться, потому что вот он — мальчик с ангельским лицом. Сантьяго и Стэн кивают магу, не сводя глаз со своих врагов. Лили, которая всегда считала себя выше политики, закатывает глаза, подходит к Бейну и целует его в щеку, прежде чем отступает обратно к Рафаэлю. — Уверен, что Магнус уже сообщил вам о том, зачем вы здесь. В отличие от вас, вампиры не трусы и им не приходится скрывать свои намерения. Теперь все договоры нарушены. Ни о каких сделках и речи не будет. Но Магнус сказал, что я, возможно, могу прийти к соглашению с вами, — он смотрит на Алека в упор. Охотник немедленно выступил вперед. — Я не знал о миссии, на которую они пошли. Назови свои условия, Рафаэль.       Сантьяго критически осматривает охотника и поворачивается к Стэну, который просто кивает. — Магнус говорил, что ты так и скажешь. Для начала, Камилла исчезла вместе с кровью, а маневренность моего клана ограниченна. Я хочу хотя бы четыреста пакетов с кровью. Вы поставили мой лидерский статус под угрозу, отдав Камилле тот документ, я хочу, чтобы это также было улажено, — голос Рафаэля разносится по комнате. Получив от Алека короткий кивок, он начинает пристально глядеть на Саймона, который съеживается под этим взглядом.       Все замирает. Сантьяго не сводит взгляд. Саймон не двигается. Тишина обременительна, она душит их всех. Воздух будто застыл. Только взгляд Рафаэля на Саймоне. Сантьяго поджимает губы и нарушает тишину. — Годами, — медленно произносит он, — я думал, что не заслуживаю тебя. — Карие глаза Льюиса наполняются непониманием, брови сведены, вопрос застывает на губах. Точно так же когда-то Магнус прерывал любые опровержения Рафаэля. — Теперь я понял, что, наверное, это ты меня не заслужил.       Вампир вытаскивает элегантную ручку из кармана пиджака и записывает ею что-то на ладони. Саймон ойкает от удивления, когда металлический запах его крови наполняет комнату. Клэри, стоящая с ним рядом, хватает его руку и смотрит. Ее лицо становится пепельного цвета, пока она сжимает свои пальцы так сильно, что остаются следы от ногтей.       Саймон видит парящие буквы Рафаэля, взглянув на ладонь. «Я разочарован».       Новообращенный испускает крошечный всхлип и делает короткие вдохи. Он вскакивает, готовый умолять в ногах у Рафаэля, но тот уже прошел через портал. Лили остается и хватает Льюиса, и он почти хочет истерически рассмеяться, потому что это настолько гребанная параллель с Клэри: как они оба думали, что поступают правильно, и чего им это стоило. Плевать на то, что это стоило им всего. Но Клэри вернула назад Джослин, а Саймон, что ж, Саймон никогда в жизни не чувствовал себя более одиноким. Он рвано выдыхает, когда Лили берет его лицо в свои руки, и он почти просит ее свернуть ему шею: истерика от отчаяния охватывает его. Вместо этого Лили говорит ему успокоиться, будто мать своему ребенку. Наконец, она отпускает Саймона и оглядывает комнату; клыки появляются, когда ее взгляд натыкается на Клэри. — Вы стоили Рафаэлю слишком много. Если вы будете стоить ему и жизни, я затащу вас в ад вслед за собой, — обещает она. Повернувшись к Саймону, Лили берет его за руку. Ее ногти мягко давят на кожу на запястье, будто это должно быть успокаивающим. — Ты облажался, малыш. К счастью, Рафаэль не тот, кто долго держит зло. Ты кое-что поймешь. Каждую ночь в восемь тебя будут пускать в отель, если понадобится кровь. Но это максимум вежливости Рафаэля, — когда Лили уходит, подол ее платья вздымается.       С другого конца комнаты Магнус, вышедший из кухни, заявил: — Так ты его родственная душа. Мне следовало приберечь текилу, если бы я знал, что это превратится в новеллу.

***

      Следующие три недели становятся самыми ужасными за все немертвое существование Саймона. Он просит увидеть Рафаэля каждую ночь, что встречается острым сопротивлением. Один раз Оливия почти набросилась на новообращенного в порыве злости, говоря, что он должен пройти всю гребанную Святую Землю, прежде чем Рафа простит его. Саймон не уверен, как это поможет, но это мысль. Он отправляет цветы и открытку с По Дамероном из нового фильма о Звездных Войнах, потому что Рафаэль был так впечатлен пилотным выпуском. Он покупает Рафаэлю чертову звезду, и все идет к тому, что он начнет думать о том, как заставит Сантьяго встретить его под дождем после просмотра слишком много фильмов Николаса Спарка, когда Лидия подкидывает ему хорошую идею. — Если ты не можешь поговорить с ним, почему просто не напишешь ему? — Уже. Стэн сказал, что Рафаэль сжег открытку с По Дамероном, даже не открыв ее.       Лидия складывает свои губы в нежную улыбку. Саймон в очередной раз за последнюю неделю благодарен ей за доброту. Она знает, какого чувствовать себя так одиноко, как не знают другие, и как продолжать жить с этим одиночеством. Она чудесная и сильная. Саймон желает ей только самого лучшего до конца ее жизни. — Саймон, — говорит она; голос чуть подразнивающий, — он — твоя родственная душа, напиши ему на своей коже.       Льюис чертыхается от того, что эта идея не пришла к нему за эти три недели. — Лидия, ты гений! — Он целует ее в обе щеки с характерным звуком; смех срывается с ее губ, когда она качает головой.

***

      Проще сказать, чем сделать. Саймон колеблется всю ночь. Он взбирается по ступенькам по направлению к своей комнате, одна за другой, и благодарит мышечную память за то, что она еще не подвела его. Больше всего он чувствует усталость. Он не может думать, только идет по ступеням, пока не достигает своего временного пристанища и садится. Его руки трясутся каждый раз, когда он берет ручку, но не может заставить себя прижать ее к коже, пока не наступает рассвет. Саймон никогда не был счастлив тому, что ему не нужно дышать. Он знает, что не переживет печаль Рафаэля; она разрушает его. Поэтому он пишет. Это грубовато и чуть жжется, пока слова складываются на его руке. Кисть уже сводит от писания, но он чувствует надежду и облегчение, наполняющие его кости, впервые за столько дней. Вся ситуация, Боже, она… хаотична и беспорядочна, но Саймон хочет потратить оставшуюся вечность отдавая Рафаэлю все, потому что отнял так много. И он пишет.       Впервые я написал тебе одиннадцатого сентября две тысячи первого года. Мне было шесть лет. Отцу пришлось успокаивать меня, потому что у меня случилась паническая атака, настолько я волновался за тебя. Я боялся, что ты умер или потерял кого-то. Я так боялся, что ты остался один и хотел дать тебе знать, что пока у тебя есть я, ты никогда не будешь один.       Саймон продолжает, его узкий почерк резко выделяется на плоти, но это тоже выглядит прекрасно. Кожа горит, будто знает, что Саймон пытается сделать. И хочет сбежать от него. Прямо к Рафаэлю, который опустит легкую как перышко кисть на бицепс, а его кожа успокоится, обретя дом. И она уже обрела, как Саймон не поймет?. Конечно, это Рафаэль. Рафаэль, который заставлял его кожу покраснеть, будто у него все еще был пульс. Льюис садится обратно, согнув ноги, и гладит свою правую руку. Он ждет, пока сон не настигает его.

***

      Когда Саймон просыпается, солнце начинает садиться, а на стороне пальца под корочкой засохшей крови уже написано всего одно слово, приносящее вампиру больше счастья, чем что угодно. «Приходи».       Рафаэль стоит в середине главного входа. Он ведет себя с достоинством, держа спину прямо, и Саймон поражается тому, когда он успел научиться читать вампира так хорошо. Как он смог понять, что спина у него прямая из-за напряжения, а не как обычно, из-за самоуверенности. Саймон открывает свой рот, чтобы что-то сказать, но ничего не выходит. Он закрывает его. И дышит. Знает, что не нужно, но когда он смотрит на Рафаэля все кажется застывшим и хрупким. Моменты проходят, а Саймону никогда не было уютно в тишине. Всегда в движении, мысли проносятся в голове за секунды, но сейчас Льюис чувствует спокойствие, будто стоит на краю мира. Забавно, ведь однажды Рафаэль станет для него всем миром. Новообращенный осторожно ступает вперед, стараясь игнорировать то, как напряглась спина Рафаэля, подходя вплотную. Он ждет. Лидер поворачивается к нему, лицо ничего не выражает, и просто смотрит на Саймона. Тот, наверное, мог бы заплакать прямо сейчас, но не хочет этого для себя, для них. Он закончил свое послание Рафаэлю одним простым желанием, написав его, как вопрос, и он знает, что это именно то, что Сантьяго хочет услышать. И за этим вопросом скрываются все эмоции Льюиса. «Могу я вернуться домой?» — Саймон, — шепчет Рафаэль.       И Льюис не уверен, кто двинулся первым, или они оба одновременно, но сейчас они цепляются друг за друга. Глаза Рафаэля горят, а у Саймона вырывается рваный вдох, когда он подавляет всхлип. Сантьяго обвивает руками его талию и спину и прижимается еще ближе. Саймону все равно на свое преимущество в росте в один дюйм, он находит способ полностью захоронить себя в чужих объятиях и жмется, потому что он недостаточно силен, чтобы быть без Рафаэля прямо сейчас. И когда новообращенный чувствует подрагивания чужого тела, он думает, что, возможно, они оба нуждаются друг в друге, и это кажется единственной истиной в этом мире.       Он слышит резкий вдох Рафаэля и прижимает того ближе, желая дать понять, что теперь не отпустит никогда. Надеется, что это говорит «Прости меня, прости».       Рафаэль отстраняется первым, но его руки все еще покоятся на талии Саймона, и он не отпускает, не полностью, и никогда больше, надеется Льюис. — Могу я вернуться домой? — повторяет свой вопрос Саймон.       Он видит в улыбке Рафаэля, как мир встает на место. Он видит, как все разрушенное восстанавливается, и все это из-за одной маленькой улыбки.       Дальше не так сложно. Погрузиться в то, чем является Рафаэль, прижаться к его лбу собственным; это кажется сном, хотя сейчас сама Вселенная раскрывается для них. Саймон целует Рафаэля, словно тот — источник всего. Возможно, так и есть, но это важная часть. Середина, на которой они встретились. Где Рафаэль, который всегда уверен в себе, не может найти слов, чтобы описать новообращенного, и, наверное, потратит оставшуюся вечность в поисках их ради Саймона. Где Саймон, который писал песни о любви и никогда не прекращал говорить, сейчас безмолвен, и может только выцеловывать слова на коже Рафаэля. «Я никогда не сделаю тебе больно» — обещает он в губы Сантьяго. «Ты все, чего я желал» — выдыхает он в его руку. «Я твой» — клянется он в изгиб его шеи.       Это звучит как вечность.