Девятнадцатое лето

– Почему ты не поставила утюг в духовку? – яростно размахивая бытовым прибором перед самым моим носом, вопрошал Дэви Джонс. – Да, почему? – поддакивало из-за его спины существо с раковиной вместо головы.       Я затруднялась ответить. Нет, абсурдность вопроса нисколько меня не смущала, напротив, я недоумевала, как я могла допустить такую оплошность.       Дэви Джонс отшвырнул утюг в сторону (тот весьма точно ударился о голову-раковину и вместе с ней повалился на пол) и схватил меня за плечо. – Алё-ё! – протестующе бормоча, я попыталась вырваться из настойчиво трясущей меня клешни. – Маруся!       Я приоткрыла глаза. Физиономия Дэви Джонса медленно переформировалась в сосредоточенное лицо моего отца. – Сколько можно говорить, не сиди всю ночь с ноутбуком! – в голосе родителя прозвучали нотки недовольства и обречённости (ещё бы, повторять одно и то же которую неделю подряд).       Я кивнула и пробормотала что-то вроде «угу» – мол, в следующий раз так и сделаю, – а потом завалилась обратно на подушку, не в силах противостоять силе её притяжения. Папа попытался было снова меня поднять и что-то мне объяснить, но потом, видимо, просто махнул на это рукой и оставил меня наедине с полными нездорового бреда снами. Тот факт, что кто-то пытался меня разбудить, мигом выскользнул из моей памяти.       Когда я пришла в себя, был уже вечер. Или ночь. Я не могла определить точно, так как циферблат часов, выполненных в форме паровозика (подарок от папы с намёком «пусть ты окончила школу, и тебе уже 18 стукнуло, ты всё ещё несмышлёная малявка»), расплывался в темноте комнаты. Чуть приподнявшись, я дотянулась до выключателя и зажгла источающий призрачный свет ночник. Мрак отступил, и я разглядела положение стрелок: половина десятого. Зевнув, я потянулась – и вдруг нащупала за подушкой непонятного происхождения тонкий провод, который при дальнейшем рассмотрении оказался всего-навсего спутанным узелком наушников. Потянув за него, я извлекла из-под матраса уже несколько дней числившийся пропавшим плеер. Вставать совершенно не хотелось, так что плеер там оказался как нельзя кстати: я сунула наушники в уши и нажала кнопку «ON».

Well it rains and it pours When you're out on your own If I crash on the couch Can I sleep in my clothes?* –

запел плеер голосом Джерарда Уэя.       За неплотно прикрытой дверью мелькнула чья-то тень. «Папа впотьмах шарится», – беззаботно решила я и глядя в потолок стала напевать слова припева:

Give me a shot to remember And you can take all the pain away from me A kiss and I will surrender The sharpest lives are the deadliest to lead A light to burn all the empires So bright the sun is ashamed to rise and be, –

на этих словах я опустила глаза на дверь.       Увиденное подтолкнуло меня к целому ряду действий: от неожиданности я вздрогнула, резко вдохнула, подскочила и уселась, задвинувшись вглубь кровати. Да, и ещё, кстати, я перестала подпевать.       В дверном проёме стоял незнакомый мужик. Вот так просто: стоял и пялился на меня с лицом, на котором не знаю даже чего было больше: удивления или желания заржать. Парализованная свежеполученной душевной травмой, я не нашлась с ответом, когда незнакомец то ли спросил, то ли заявил: – Ты, должно быть, Маруся. – И исчез так же внезапно, как и появился.       Ещё с полминуты я просидела таращась на то место, где недавно было лицо фиг знает кого, а потом вскочила и в смятении закружила по комнате, беззаветно матерясь про себя. «Что-о?! Что это щас, мать вашу, только что такое было?!»       От негодования и смущения меня бросило в жар. Неизвестно, что задело меня больше: что ко мне в комнату заглянул посторонний чувак, что он услышал, как я пою, или что он увидел меня в кровати. Хорошо ещё, что я лежала под одеялом, а не бегала по комнате, как сейчас, – в одной майке да трусах. Подумав, я поспешно выудила из шкафа джинсы и натянула их на себя – кто знает, вдруг ещё кто-нибудь на огонёк заглянет?       Немного успокоившись, я стала мысленно ругать папу: ну а кто ещё мог привести этого мужика к нам домой – в напичканный всевозможными системами безопасности двухэтажный коттедж, расположенный в элитном охраняемом посёлке, – если живём тут только мы с ним (с отцом, а не с тем мужиком), да Алевтина Андреевна, старушка-домработница, по будням заходит? Не, ну к отцу и раньше приходили всякие бизнес-партнёры, он всё-таки занятой человек, хорошо известный в деловых кругах, но до сего момента они по дому без присмотра не шатались и не заглядывали во все комнаты без разбора. В общем, подобающе люди себя вели.       Решив пойти отыскать папу и настучать ему по голове (насколько мне это позволял статус любящей дочери), я уж было открыла дверь и выползла в коридор, но передумала, боясь повторной встречи с незнакомцем. По правде мне было стыдно, что меня застали в такой глупой ситуации, и я надеялась, что больше никогда не увижусь с этим человеком, кем бы он ни был.       А пока я включила ноутбук, намеренно отключила интернет-соединение и стала убивать время динозавриком из Хрома, прыгающим через кактусы и уворачивающимся от птеродактилей. С первого же раза я набрала 1923 очка, зато в последующие попытки я то невовремя нажимала клавишу, то клавиша не срабатывала, а то зависала и сама игра, и бедный динозавр врезался в кактус, выпучив свой единственный глаз; счёт же не поднимался выше 800 очков.       Когда, согласно часам-паровозику, пошёл двенадцатый час, я, заскучав от незатейливой игрушки и нескольких просмотренных мной видосов, поняла, что дико хочу есть, и захлопнула крышку ноутбука. Вздохнув, я покинула своё убежище и двинулась по коридору к лестнице, ведущей на первый этаж.

***

      Моя комната располагалась на втором этаже здания, здесь же находились ещё три спальни и две ванные комнаты. Около трети первого этажа занимало помещение, игравшее роль одновременно столовой и гостиной: здесь громоздился внушительных размеров обеденный стол, хотя обыкновенно ели за ним только мы с отцом, а нам с лихвой хватило бы и одной седьмой его части; немного поодаль стояли белый кожаный диван и два таких же кресла. Дело не в том, что мы с папой любили кожаную мебель, а в том, что после двух испорченных мною тканевых диванов (ну, сами понимаете: чай, кофе, расплескаем), отец заказал нынешний гарнитур «чтоб не пачкалось». На моё замечание, почему же тогда белый цвет, а не чёрный, у него не нашлось иных доводов, кроме как «потому что я так хочу».       В стену напротив дивана и кресел был встроен небольшой камин, жаль не настоящий, а электрический, однако даже такой вносил в дом уюта пасмурными осенними вечерами. Над камином нависала здоровенная плазма, по которой мы с отцом когда-то каждые выходные смотрели какие-нибудь фильмы, но в последние годы у него бывало слишком мало свободного времени, и оттого домашний просмотр фильмов для меня стал ограничиваться экраном ноутбука.       Почти всю стену по правую руку от камина занимал огромный стеллаж, снизу доверху заполненный книгами, которые с завидным упорством собирал папа, и всяческими побрякушками-сувенирами. На некоторых полках стояли важные для нас с отцом фотографии.        Могло бы показаться, что обстановку комнаты портило большое серое пятно перед камином: некогда белый и пушистый, а теперь грязноватый и полинялый ковёр. Может, он и правда не вписывался в интерьер, но я знала, что у папы рука не поднимется его выкинуть, ведь этот ковёр когда-то привезла, вернувшись из очередной экспедиции, мама.       Оставшиеся две трети первого этажа занимали прихожая, кухня, папин кабинет и санузел. Но всем этим пространство здания не ограничивалось: был ещё подземный этаж, где располагались гараж, небольшой тренажёрный зал с раскинувшимся посередине столом для настольного тенниса и сиротливо пристроившимися в углу велотренажёром и беговой дорожкой, а также кладовка, забитая всякими моими вещицами.

***

      На второй этаж дома вели две лестницы: одна выходила прямо из столовой-гостиной, а другая – из коридора рядом с прихожей. Сейчас я направлялась к первой из них, так как в кухню, куда я так стремилась попасть, пройти можно было только из этой-самой столовой-гостиной. Свернув по коридору, я едва не столкнулась с папой. – Ой, проснулась наконец! – с долей иронии в голосе проронил тот. – А мы уж и не ждали!       На папе была его любимая рубашка, которую он надевал только на праздники, когда приходили самые желанные гости, а ещё от него немного пахло алкоголем. – Мы? – удивлённо переспросила я. – А мы – это кто? – Я и мой давнишний друг, – отец нахмурился. – Я же тебе сегодня говорил, что он приедет.       Теперь нахмурилась я. – Когда это? – Когда ты глаза продрать не могла после того, как опять всю ночь за компьютером просидела, – раздражённо ответил родитель. – Не помнишь? Дождёшься – отберу ноутбук и буду на час в день выдавать.       Нет, я не помнила, чтобы папа говорил мне сегодня что-то о своём друге. Я не помнила, чтобы он мне вообще что-то сегодня говорил. И нет, не отберёт, знала я, – поругается немного и остынет.       Да я бы и рада была не сидеть по ночам, просматривая всё новые или пересматривая старые фильмы, после коктейля которых фиг знает что снилось. Но делать было особо нечего: недели три назад, после ЕГЭ и выпускного, и без того немногочисленные школьные приятели поразъехались – кто поступать, кто отдыхать, – а что можно одной целыми днями делать, кроме как кино смотреть? А когда днём включишь, остановиться не можешь, пока не уснёшь. – Ладно, пошли уже, представлю другу единственную дочь, – после недолгой паузы смилостивился отец.

***

      У стеллажа стоял высокий чуть худощавый мужчина с тёмно-каштановыми курчавыми волосами. Он что-то разглядывал, но я не могла понять, что именно, потому что он стоял к нам спиной. – Ну, Лёха, вот, знакомься, моя дочь Маруся, – обратился к нему отец. – Саша, папа, Саша, – привычно поправила я его.       С самого детства отец почему-то называл меня Марусей или Мусей, хотя звали меня несколько иначе. Сам он объяснял это тем, что на том, чтобы назвать меня Александрой, настояла мама, ему же это имя совершенно не нравилось, но пришлось смириться.       Человек у стеллажа обернулся. Его лицо, теперь ярко освещённое светом люстр, невозможно было не узнать. Собственно, этого следовало ожидать, только почему я этого не делала? Да, разумеется, незнакомец, так «удачно» меня сегодня запаливший, не уехал на другой край земли, как мне бы того хотелось, а напротив, стоял сейчас передо мной. – Ну, будем знакомы, Александра, – весело ответил мужчина.       В его смеющихся глазах читалось: «Я никому ничего не скажу, но я всё-ё по-омню!» *My Chemical Romance – The Sharpest Lives