Dolor sit amet patientia

Снежинки падали с неба подобно провинившимся ангелам, разбиваясь о грешную землю. Мороз царапал щеки и нос. Руки мерзли даже в перчатках, зато под курткой было тепло. Роджер в этом сам убедился, пытаясь заморозить Брайана своими холодными руками, залезая ими ему под куртку. — Роджер Тейлор, прекрати это безобразие! — кричал Мэй, снова согнувшись, пытаясь таким образом защититься от ледяных прикосновений Тейлора. — Заморожу, заморожу! — последовал зловещий смех, — у меня просто руки замерзли, а у тебя под курткой тепло, — он оставил Брайана в покое и обреченно засунул руки в карманы, окончательно смирившись с тем, что они полностью заледенели, и никто не сможет согреть их снова. — Ну-ка давай посмотрим, — Брайан подошел к Тейлору, убедившись, что тот не пытается его заманить, чтобы снова начать морозить его, — дай мне свои руки сюда. Мэй снял варежки протянул ладони Роджеру. Блондин слегка поколебался, засмотревшись на длинные бледные пальцы. Казалось, они были одного цвета со снегом. Белыми и хрупкими. Лишь одно касание — они рассыпятся. Роджер медленно достал замерзшие десять раз руки из карманов и неуверенно протянул их другу. Теплые-теплые ладони сразу же поймали одну кисть. Мэй пытался понять, насколько Роджер замерз, и можно ли еще спасти его. — Ох, ну ничего себе! Ты же совсем околел! Давай вторую, — таким же образом взяв вторую руку, он принялся их разминать и растирать, чтобы хоть как-то согреть. Роджер за все время лишь молчал. Он только завороженно наблюдал за действиями Брайана, пряча замерзший нос в кольцах обернутого вокруг шеи вязанного шарфа. Блондин был немного в шоке от того, как его друг с какой-то особой осторожностью растирал его руки своими, как любовно согревал их своим горячим дыханием, не выпуская из теплых ладоней ледяные ладони Роджера. В момент, когда Брайан поднес ладони Роджера к своим губам, чтобы снова попытаться согреть их дыханием, их взгляды встретились. Роджер исподлобья наблюдал за действиями Брайана, высвободив лицо из объятий шарфа. Снежинки уже перестали таять на растрепанных в разные стороны волосах — Роджер, наверно, принципиально не носит шапки — белый горячий пар, выдыхаемый из чуть приоткрытого рта, остывая, растворялся в звенящей тишине зимней ночи. Говорят, глаза не чувствуют температуру. Но глаза Роджера были исключением. Когда ему было тепло, его глаза наливались синевой, были лениво прикрыты, как у кота, греющегося на весеннем солнце, сидя на подоконнике. Если же было прохладно, глаза делались из синих серо-голубыми. Но сейчас, когда столбик термометра опустился ниже пятнадцати градусов Цельсия, его глаза сделались пронзительно голубыми, похожими на туннели, в конце которых не было света, была лишь чернота узких зрачков. Казалось, что они сделаны из чешского стекла мастером, который даже не касался его. Все вышло само под его волшебными пальцами. Глаза были широко распахнуты и ни на секунду не задерживались на одной точке, будто тряслись от холода, а на длинных ресницах, сделанных из тончайшего стекляруса, застыл иней. — Согрелись? — тихо спросил Брайан, пытаясь вывести друга из оцепенения. Чувствовал он себя немного неловко под таким пронзительным взглядом. Роджер опустил голову. — Да, согрелись… — он немного помолчал — спасибо, — улыбнулся он, так и не подняв головы. Брайану удалось согреть его руки. *** Тогда ему удалось согреть его душу — думалось Роджеру, когда он шел в квартиру Мэя после встречи с новым знакомым. Именно Брайан заставил его снова поверить в то, что не все люди — твари. Что есть люди, которым он не безразличен. Наверное, именно тогда, спустя полгода после их первой встречи, Роджер понял, что… Что Брайан — нечто большее, чем друг. Возвращаясь, Тейлор пытался придумать, как признаться Брайану в своих чувствах. Сказать, что он любит его? А не напугает ли это Мэя? Нет, он не сбежит от него. Просто… Будет неловко, прикоснуться к нему будет невозможно. Они будут шарахаться друг от друга, не понимая, почему это делают. Мыслей, как признаться, не было. И Родж знал, почему. Ему было страшно. Страшно признаться, но еще страшнее представить, как через двадцать лет вы будете сидеть с ним на кухне в три часа ночи, распивая очередную бутылку виски. Как ты признаешься, что всегда любил его, как вы оба осознаете, что время прошло, у вас уже дети, жены, молодость осталась в прошлом. И вам будет дико обидно из-за потерянного времени. Из-за потерянной молодости. Из-за затерявшейся в дебрях страха быть отвергнутым любви. И вы будете целовать друг друга в три часа ночи на той же кухне. Как могли сделать еще двадцать лет назад. Почему он вспомнил их первое совместное Рождество, когда на дворе стоит лето, Роджер не знал. Он вообще ничего не знал. Чертыхнувшись из-за того, что так быстро дошел до знакомого подъезда — а дорога занимала всегда минут тридцать — он открыл ключом дверь. В квартире было тихо. Видимо, Брайан еще не вернулся из кинотеатра. Потом они будут гулять до поздней ночи, а потом он, наверное, останется у Кейт, где они, возможно… — Хватит. Даже органика кажется проще на фоне всего этого… — он проглотил всем известное слово, — голова раскалывается уже. *** Как последний трус — думалось Тейлору — он сел на кухне писать Брайану письмо. Нетронутый чай совсем остыл, когда Роджер закончил писать. На душе сделалось легче. — Кончаю! Страшно перечесть… — тихо, нервно хохотнув, процитировал он слова из письма Татьяны к Онегину. Запечатав конверт — откуда у них вообще нашелся конверт?! — Роджер подписал его и оставил на столе. Набрав номер с листка, оставленного новым знакомым, он поднес телефон к уху. — Да? Это кто? — ответили ему бодрым голосом. — Фредди, нам нужно встретиться. Сейчас, — Тейлор взглянул на кружку с чаем. — Хорошо, я уже освободился. Подходи к той скамейке. — Договорились, — Роджер уже протянул руку к кружке, но отвлекся, чтобы закончить звонок. Быстро, иногда перепрыгивая через две ступеньки, Роджер спускался вниз. Чай так и остался нетронутым.