Циник

      Паршиво. Все люди вокруг выглядят как лежалый товар. От них разит гнилью и страхом. Эти людишки не знают правды, но искренне верят в неё. Пропахшая вонью сгнивших душонок, уверенная в своей безоговорочной правоте, улыбающаяся женщина рассекала по залитой кровью дорожке, как хренов лебедь. Она пела как павлин, трясла висящими из дыры в животе кишками как экзотичная танцовщица. К ней подбежал толстый голый мужик с наполовину обглоданным лицом и предложил потрахаться. Она загадочно улыбнулась своими четырьмя зубами, подняла юбку и загнулась раком. Ненавижу это место.       Каждый день здесь похож на предыдущий. С одной только разницей — степень разложения меняется. Ко мне подбежал местный проповедник. Он смотрел на меня с трепетом и некоторой долей надежды: может, хоть я спрошу про его религию? Я открыл рот. Он был счастлив уже от этого. Я посмотрел в его полные слёз счастья глаза и нагло протяжно зевнул.       Через дорогу пробник человека продавал газеты. Он что-то громко орал. Мне показалось: «Сучьи отродья, купите срубленные деревья, чтобы было чем подтереться!». Это не могло не привлечь моего внимания. Я пошёл через засранную дорогу, несколько раз вступил во всё это неприятно пахнущее дело и, летящей походкой, побрёл к мальцу. Заплёванный, избитый парень посмотрел на меня как на кусок испражнений и подал газету. Я завернул в газету стальной прут, что валялся неподалёку и начал бить пробника. Было довольно забавно наблюдать за его попытками отбиться. Знаете, как когда отрываешь мухе крылья и наблюдаешь, а потом ещё кидаешь её в воду, а она начинает барахтаться. Так смешно. Тут я понял, что можно провернуть тот же трюк с этим пацаном. Вот только я спешил на работу.       Кто-то зиганул неподалёку. «Хороший человек» — подумал я. И тоже поздоровался с ним. Солнце светило прямо в душу, поджаривая её и заставляя противно вонять. Я шёл по улице и ел чьё-то мясо. Как-то плевать чьё именно, потому, что есть хотелось сильнее, чем читать морали самому себе. Впереди меня ждало разочарование, обеденный перерыв, разочарование, перекур, разочарование и домой. Работа, которую я так искренне, нежно и всей душой ненавижу, была уже на горизонте.       Я собирался миновать бомжа, но не удержался и пнул его. Ради таких радостных моментов я ношу тяжелые сапоги со стальным носом и шипованной подошвой. Кровь запачкала мне носок ботинка. Я разочарованно вздохнул и с размаху вытер её о того же бомжа. Его мычание, должны быть, означало, что он был рад помочь.       Я опоздал не потому что задержался, а потому что не хотел приходить. И лицемерный козлина-начальник прекрасно проинформирован об этом. Это было моё коронное оправдание на все случаи жизни. Ну и моё личное кредо. Я сел за свой прогнивший заляпанный чем-то белым стол и внимательно осмотрел его. И к гадалке не ходи — кто-то на нём трахался. За углом послышался тихий противный смешок. Он был настолько наигран, что Станиславский мог бы пропахать все близлежащие земли вдоль и поперёк. И конечно я знал, кто это был. Мой лучший враг. Я всегда мог узнать его по хрюканью после каждой удачной шутки. Я приготовил самый дерьмовый кофе с кусочками гнили и серным послевкусием и подошёл к нему. На нём была противно-цветастая рубашка, которая так и напрашивалась на разбавление цвета чем-нибудь белым. Я предложил кофе. И мы вроде помирились, но пока он оттирал своей рубашкой мой стол и сиял обожённым пузом, видимо, опять поссорились. Но на перекуре снова помирились. До того момента, пока я не запихнул ему в глотку его окурок.        Домой я шёл в приподнятом настроении. Я радостно попинывал котов на обочине, кидался камнями в собак, мило матерно беседовал с проходящими бомжихами. Одна даже проревела что-то вроде «галантный джентльмен» и случайно харкнула в лицо подруге. Та блеванула на неё в ответ. Обе потом элегантно смеялись на всю улицу. Я же решил пройтись по магазинам, а после напиться в хлам.       С магазинами у меня была отдельная история. Я зашёл в продуктовый, вальяжно открыв себе дверь ногой. Кто-то кинул камень в окно, кто-то попытался сбежать с гнилым бананом, а кто-то разлагался на кассе из-за лысой и прекрасной, но до ужаса тупой кассирши. Моё настроение улетучилось, что добавило мне уверенности в том, что я прекрасно сливаюсь с массой. Такой же гавнисто-серый.       Проходя мимо полок с мухами, ну или по-вашему с фруктами, я набрёл на кровавый огурец в презервативе. Меня смутило то, что он лежал во фруктах. Это всё же овощ. Возмутительно.       Я вышел на улицу, дунул свежий ветерок, и я чуть не задохнулся. Не такой уж и свежий. Ко мне подбежал енот. От меня отлетел енот. Пока я шёл домой с пакетам всякого дерьма, меня облепили пробники и своровали лепёшки из пакета. Как знал — взял коровьи.       Открывая дверь в дом, за спиной я услышал протяжный рыг. Соседка решила на чай заглянуть, а это было её обыкновенное приветствие. Изольда любила приходить ко мне и насиловать моего кота. Ей не доверяли животных, поэтому она частенько приносила мне сахар и уносила моего Мудилу к себе «покормить». Она была уверена, что шикарно готовит. Даже пять отравленных бывших мужей не намекнули ей на обратное. Кстати, иногда она всё же кормила кота. Правда, приходилось потом заводить нового. Так у меня уже Мудила номер пятнадцать.       Дверь не поддавалась, и соседка, великодушно собрав весь свой самый лучший гайморит, харкнула мне в дверь, после чего несчастная деревяшка просто выпала под натиском тяжёлой артиллерии. Это был страйк. Победно прорыгав какую-то знакомую песню она боком вошла в мою уютную берлогу. Берлога, кстати, подходящее слово.       Изольда увалилась на проломанный диван, раскрыла пятую складку снизу на животе и достала банку пива. Литровую. Не то чтобы я был удивлён, просто я надеялся ещё на одну, и, словно прочитав мои мысли, она её всё-таки достала. В итоге я не пошёл в бар, а остался лежать в доме под натиском женщины в чёрном кружевном белье, которое обтягивало её так, что хотелось крючками её лифчика выколоть глаза. Но кот потом отблагодарил меня за день без межрасовой эротики. Нассал ей в тапки.