Циник

***

      Очередное утро в стенах павшего социального института здравоохранения. Я открываю глаза, лежа на полу лицом вниз, и думаю, что лучше было бы умереть именно так. Но я упираюсь ладонями в мягкий пол, отталкиваю своё бренное тело вверх на пару сантиметров. Не вижу разницы между бесцельным валянием на поролоне и одиноким, отдающим эхом, шлёпаньем босых ног в коридоре. Сдуваю волосы со лба, сажусь в позу лотоса и жду.       Сегодня я проснулся раньше обычного и далеко не так, как всегда. Никто не поливает меня водой из ведра, не пытается растолкать или затыкать шприцами. Либо все умерли, что было бы крайне приятным началом дня, либо психушка ещё спит. Как бы то ни было, мне приятно не быть отпинаным огромным санитаром. В голову мне пришла идея, которая и ранее посещала мой бренный затыканый наркотиками мозг, но всегда отбрасываемая бунтарским разумом. Сегодня бунтарь внутри меня отсутствует, а это значит, что у меня есть шанс слинять отсюда.       Засов с обратной стороны противно скрипнул, дверь нехотя приоткрылась, в образовавшийся проём просунул голову противный санитар. Прошлый я поджидал бы его и, в конечном итоге, со всей дури ударил бы ногой по двери так, что шкаф в белом халате лишился бы своей драгоценной и бесполезной черепушки. Она бы описала круг по моей келье и остановилась бы где-то на середине с каменной гримасой и кровавыми слюнями, в изобилии текущими на идеально белый пол. Я бы надорвал живот и заработал пару пупочных грыж пока смеялся бы над красочным представлением. Остальные санитары, совершенно не удивлённые зрелищем, уже заламывали бы мне руки и тащили моё, парализованное кучей препаратов, тело в коридор прямиком на электрический стул.       Но в этот раз я сохранял спокойствие и продолжал сидеть посреди комнаты с закрытыми глазами, ожидая чего-то. Мне уже всё равно, мой бунтарь задохнулся, пока в его горло впихивали нормы поведения и буквы законов. Пока они делают меня правильным, я делаю из них грешников. Пока они размывают грани между бессмысленной жестокостью и исправительной системой, я смеюсь и черчу линию хаоса у их ног. Я — грех безгрешных.       Санитар крадётся, подбирается ко мне сзади и кладёт ладони мне на плечи, сжимая пальцы. Он думает, что это больно, что я дёрнусь и дам повод ударить себя в поддых. Но я молчу. Никак не реагирую. Он заговаривает со мной.       — Друг, с тобой всё хорошо? — издёвка в словах, ироничное «друг», лучезарная улыбка. Он играется со мной. Кот с мышкой. Но мне плевать.       — Что сегодня по плану, док? — я тоже настроен на общение.       — Сегодня? Как и всегда для тебя. Что-то не нравится? — он заглядывает мне в лицо, пытается рассмотреть мою душу.       — Нет, всё в порядке. Я готов, док.       Санитары в ступоре. Они боязливо переглядываются, ждут чего-то. Я лишь протягиваю руки вперёд, жду. Они скручивают наволочку, оплетают вокруг запястий и затягивают в тугой узел. Настолько, что на моих руках вечные синяки. Ещё пару дней податливости. Тогда я буду свободен, тогда я покину их навсегда.       Они поднимают меня, тащат на выход. Последний санитар осматривает мою келью, ищет что-то, но не находит. И не найдёт. Я больше не дам ему повода сделать меня таким же дерьмом, как и он сам. Никогда.

***

      Я забыл какой это был день, сбился на нескольких тысячах и перестал считать. Я забыл его номер, но не забыл его суть. Именно в тот день я стал лжецом в своих глазах. Стал как все, но с причудами.       Этот карминный блеск до сих пор у меня в глазах, будто всё в крови. И я иду по этому аду. Изнутри меня сжигает кроваво-красный огонь, глаза плывут чёрными слезами, а кожу сдирает ветер. И все вокруг более безгрешны, чем те, кто утверждает обратное. Иду, ступая босыми ногами на угли, ловлю руками последние слёзы любимых людей, разрываю плоть своего сознания в предсмертной агонии. Это последний день на земле и в аду.       Просто хочу, чтобы вы знали: даже сейчас, когда прошло уже много лет, — я вижу сон. Тот, что должен был рассказать, я помню день, когда впервые солгал себе.       Сон заканчивается, когда я останавливаюсь и смотрю на силуэт в нескольких метрах. Он стоит спиной, но медленно поворачивается ко мне. Неуклюже, словно дряхлый старик. Он сильно отличается от местных обитателей: лицо не горит, на теле нет язв и дыр. Тянет руку ко мне. А я протягиваю в ответ, ведь знаю, что хуже уже ничего не будет. Он улыбается. Его называют Победителем. Победителем смерти.       И каждый раз, когда я дотрагиваюсь до него — просыпаюсь. И вот мне снова слегка за двадцать, у меня есть сын, работа и напарник. И это тоже сон, сон который закончится лишь после моей смерти, которую вновь принесёт мне Победитель. А может я уже мёртв?