Sincere pictures

Вымоченные в розовом счастье воспоминания. Все они, как думается Макс, едино штампованные и горят изнутри ярким солнцем. А солнце там фальшивое до невозможности. Под его ослепительно белыми лучам сгорают счастье и счастливые люди. Макс была счастливым человеком, пока не сгорела под влиянием собственных воспоминаний. Память, теперь противно серая, едва уловимая и скользкая, давит на свежие раны, сжигая желание жить, как никчемный клочок бумаги. А остатки пепла — нынешняя, лишенная каких-либо красок жизнь, на которую обречена Колфилд. «Обречена»? Слишком громогласно, Макс.

***

[24 октября, 8:25] За окном уже почти ноябрь, не считая последней недели гнусного октября. Погода, кажется, и вовсе не планирует меняться из душно теплой в мерзко дождливую. Осень осенью, но природа все еще застряла где в июле, ослепленная гребаным солнцем и ядовитой зеленью затоптанной травы около кампуса. Кампус, кстати, довольно оживлен сегодня, что легко объяснимо. Группа по искусству негодует последними новостями о Джефферсоне и безотказно трепещет о новом наставнике. Студенты, во главе которых, несомненно, самая обеспокоенная из всех — Виктория Чейз, роятся у самого входа, оживленно восхваляя бывшего преподавателя. Однако, домыслы и слепая уверенность в невиновности Марка Джефферсона убеждают учеников в обратном, нежели факты. Люди верят в то, во что они хотят верить. Макс устраивается за одним из столов во дворе и решает не приближаться к той толпе по двум понятным причинам: лишний раз не слышать о Джефферсоне, имя которого всплывает чуть ли не в каждом диалоге, и не испытывать себя мерзко-сверлящим взглядом Виктории. А Виктория, кажется, тоже потеряла близкого человека. — Хей, — знакомый звонкий голос и аккуратное касание по спине. Она никак не реагирует, загодя зная, что это Грэм, и только тихо, едва слышно произносит: — Да, привет. — И как они только верят в эту чушь, — парень кивает в сторону небольшой толпы, фыркая и усаживаясь напротив нее. — Как слепые, серьезно. Все факты же налицо. — Давай не будем об этом, — говорит Макс, — и так на каждом углу одно и то же. — Прости, — Уоррен по привычке взъерошивает волосы на затылке и чуть зажмуривает глаза в попытке улыбнуться. Колфилд всегда считала эту привычку довольно милой, поэтому лицо трогает легкая, мягкая улыбка. — Кстати говоря, я принес для тебя кое-что, — загадочно улыбается, чуть задирая подбородок. Надеюсь не что-то утешающее, — мысленно надеется Макс. — Честно признаюсь, поначалу я боялся вообще говорить об этом, не то что показывать, потому что знал, как ты можешь отреагировать. Так вот, — тянется к рюкзаку, пару секунд копошась в нем, а после достает оттуда небольшую по размерам и непримечательную по виду коробку, — я ждал момента, когда ты будешь готова. Думаю, ты, как ее подруга, — и сердце Макс предательски пропусткает удар при этих словах. Черт бы тебя побрал, Уоррен... — должна хранить это у себя. Грэм пододвигает коробку к рукам Макс, берет ее сложенные вместе ладони и ими накрывает крышку. — Открой. Колфилд, еще смотря Уоррену с неподдельным страхом в глаза, неуверенно хватается за края крышки. Она легко поддается, и увиденное внутри бьет дурацким чувством воспоминаний. Но воспоминаний не своих, а Хлоиных. Фотографии? Макс, все еще будучи неуверенной и в какой-то степени шокированной, берет первый снимок. Хлоя. Только совсем не та, которую Колфилд привыкла видеть. На фото у нее натурального светлого цвета волосы, чуть заметная улыбка. Взгляд мягкий, но с толикой дерзинки на дне голубых глаз. И стоит она перед входом в Блэквелл, там же, где сейчас ведут свой бестолковый разговор одногруппники. — Это все... — судорожно перебирая снимки, шепчет Макс, — откуда все это у тебя? — Я догадывался о том, что Хлоя училась раньше в нашей академии, — спокойно говорит Уоррен, намеренно игнорируя заданный вопрос. — Решил, что это стоит отдать тебе, а там уже и с Джойс договоритесь. Грэм встает изо стола, хватая свой рюкзак и снова хлопая Макс по плечу: — Подожди, но... Не успевает договорить Макс, как парень ее перебивает: — Неважно, — кивает в сторону входа в академию, — тебе пора, кажется. И уходит. Вмиг скрывается за массивным кирпичным зданием, оставляя Макс с чувством дурацкой недосказанности и полного непонимания. И что мне теперь делать? — задает вопрос самой себе, хватая коробку и забрасывая ее в сумку. Последние ученики покидают кампус и направляются в академию, а Макс, ощущая тяжкий груз неловкости и дикой неуверенности, сдавливающий, похоже, любую попытку сдвинуться, решает таки встать и последовать в сторону входа. Ладно, просто дыши, Макс. Главное просто не забывай дышать. Это все неважно. Коридор впервые кажется до помутнения в глазах длинным и нескончаемым, пока Колфилд не добирается до знакомого 212 кабинета. Все, судя по радостным восклицаниям, из которых можно даже разобрать восторженный возглас Виктории, довольны преподавателем. Макс бы присоединилась к их всеобщему ликованию, если бы не треклятое сомнение в неизвестно чём. И кто это? Очередная известная шишка, покинувшая большой город в целях преподавания подобного сброда людей? Или менее провальная попытка Уэллса повысить рейтинги академии в лице выдающегося не-клише фотографа? Кто бы там ни был, одобрение он уже получил. Все легко и просто — открой дверь и зайди в кабинет. Никаких трудностей, Макс.