Sincere pictures

[24 октября, 8:41] Внезапность. Какое-то мимолетное, эфемерное мгновение, началом которому служит щелчок чьих-то пальцев, а концом — молниеносный удар под тысячу вольт. И чувство это конкретно хреновое. На грудь точно давят с невообразимой силой, и с каждым ударом из тебя буквально выбивают весь воздух. Ребра будто с глухим треском врываются в ткань легких, и тогда дышать становится чем-то вообще невозможным. Сердце то падает к солнечному сплетению, то поднимается на уровень глотки, бешено колотя внутри и устраивая нечто похуже, чем американские горки. К горлу подкатывает тошнота, дикий тремор рук — Макс просто хочет на секунду сдохнуть. Почувствовать еще более жесткую нехватку кислорода. От нехватки вожделенной порции воздуха в глазах темнеет, цвета сгущаются в одну светло-серую кашу, что даже не видно того, кто стоит слишком близко к Колфилд. Это и к лучшему. Дыши, черт тебя побрал! Почему ты не можешь втянуть в себя этот дурацкий воздух? — Максин? — Джефферсон чуть запинается, а удивленный тон даже не кажется наигранным. — Заходи, мы как раз начинаем, — делает шаг назад, давая возможность пройти, и зазывающим жестом приглашает в класс. Шаг вперед, неуверенный и нерешительный, совсем как младенческий. Колени трясет так, что в один момент появляется необходимость за что-то схватиться, лишь бы не распластаться прямо в кабинете. Выражение ее лица почти идентично тому, каким оно было и при первой встрече с Джефферсоном. Только тогда это было удивление, скрашенное легким румянцем от ребячьего счастья, блеск в глазах и внезапный прилив вдохновения. Сейчас, кажется, это больше похоже на шоковое состояние, отдающее чем-то настолько паршивым и отталкивающим, что вариант с падением перед десятком пар глаза был бы весьма неплохим. И все они смотрят на меня, как на идиотку. — Итак, раз все в сборе, — окидывает мягким взглядом каждого в кабинете, и в глазах мелькает то легкое лицемерие, — начнем с приятного. Марк подходит к парте Дэниела, аккуратно присаживаясь на ее край и закидывая ногу на ногу. Выжидает еще секунду, и взгляд карих глаз встречается с Колфилд, моментально сщуриваясь, но... нахально по-доброму? Что за гребаный цирк ты устраиваешь? Сцепляет пальцы в замок и обхватывает колено закинутой ноги, с долей усталости выдыхая: — Ну, что сказать, — делает паузу, — рад вас всех видеть. Признаюсь честно, не думал, что мы снова встретимся в этом кабинете, но, как оказалось, — пожимает плечами, ухмыляясь, — судьба распорядилась иначе. И распорядилась она очень хреново, — Макс бы не отказалась оглохнуть, чтобы не измываться над собой, слушая россказни о судьбе и ее блядских распоряжениях в ее жизни. — Следующее, о чем бы мне хотелось с вами поговорить, — глаза сужаются, а голос становится более ровным и требовательным. — Думаю, на каждом углу уже наслышаны о моих «проблемах». Просто хочу сказать первый и, надеюсь, последний раз — внимать разным слухам не ваша главная задача и уж точно не обязанность, — чуть ведет плечом в сторону, продолжая, — лучше проявите больше энтузиазма в выполнении одного проекта. Но об этом позже. Джефферсон привстает так медленно, точно одно движение стоит ему тяжких усилий. Выпрямляет спину, поправляя съехавшие на переносицу очки, и с места не двигается. Возможно, это очередной кошмар, — наполненное дряхлой безнадегой сознание скребется тихим шепотом внутри, а Колфилд пытается пересилить саму себя, чтобы просто поверить в это, — до жути реалистичный, но кошмар. — Ладно, теперь начнем урок, — шумно вздыхает. Он словно нервничает, потому как на лбу виднеется легкая испарина. — Что ж, отсутствие предмета не освобождает вас от незнания материала. Надеюсь, ваши головы не опустели окончательно за это время. Явление, обычно встречающееся на фотографиях, сделанных против основного источника света? Нужна лишь секунда, чтобы Макс увидела мельтешащую слева руку Виктории Чейз. Намертво заученные цитаты и определения, превосходная практика и не менее хорошее оборудование. Виктория не из тех, кто хочет быть на вышке среди окружающих ее. Для нее лишь учительское признание в лице Джефферсона чего стоит. Слишком отчаянно ты пытаешься, — фыркает Колфилд, поглядывая на Чейз. — Виктория, — прерывает ее жестом, — я не сомневаюсь в тебе и твоих знаниях, но дай другим возможность ответить. К примеру, — потирает подбородок, нахмурившись, — Макс Колфилд. Карие глаза сощурены, точно Марк ухмыляется, и направлены прямо на Макс. — Контровый свет, — в интонации не столько вопроса, сколько обычного равнодушия. Взгляд, выражающий единственное желание, — лишь бы он перестал так смотреть. Так насмешливо и едко, что к горлу подступает тошнота. Молчание режет слух, а Макс не сдерживается и меняется во взгляде. Хмыкает, как бы оценивая ответ на «неплохо»: — Меня радует твоя готовность, Макс, — в очередной раз одаривает ее неоднозначным взглядом, скользким и противным. Почему никто больше не замечает этого? Блять. Заткнисьзаткнисьзаткнись. Я не хочу слышать твой голос.

***

[24 октября, 10:09] Оставшиеся полчаса лекция идет полностью «никак». О череп так и бьются мысли, что пора бы начать искать более или менее рациональное объяснение всему происходящему. Но когда ситуация настолько абсурдна, то любое объяснение, не успев толком созреть, уже кажется бессмыслицей. Звонок. Наконец, — облегченный выдох, исчезнувшее напряжение, отдающее ударами тысячи игл в теле. Одна противная трель, осведомляющая о конце ада, а сколько спокойствия. — ... так что очень надеюсь, что вы почерпнули из этой темы что-то для себя, — единственное, что Колфилд услышала за сегодня. — Я понимаю, вам не терпится уйти на перемену, но присядьте буквально... — Джефферсон резким движением вытягивает руку, избавляя запястье от ткани пиджака, и, сощурившись, смотрит на часы, — на две минуты. Немного замявшись, снова продолжает: — Итак, говорю быстро и коротко, чтобы не задерживать вас. Мои коллеги по работе и владельцы одного из выставочных павильонов Портленда предложили устроить конкурс. От вас требуется семь черно-белых портретных снимков, отражающих разные эмоции, это может быть стыд, страх, волнение и так далее, понимаете? Срок — две недели, работайте как угодно — в парах или индивидуально. Мне это не столь важно. Фотографии присылаете мне на почту в цифровом виде, — вздыхает, — а теперь свободны. В одно мгновение в классе становится невыносимо пусто, и только силуэт Чейз вырисовывается у учительского стола. Она что-то восхищенно лепечет о неправильности ректора отстранить Марка от должности, и что остаток месяца без Джефферсона был максимально «непродуктивен» для всех, включая ее. Макс как-то отстранено наблюдает за этой жалкой картиной с не менее жалкими попытками Виктории сесть на шею Джефферсона и свесить ноги. Отвратительно. Все еще смотрит, пока не замечает карие глаза, буквально въевшиеся в ее лицо, цепко и намертво, отчего становится не по себе. А потом едва ли не вылетает из кабинета. Окей. Ладно. Это не сон, а блядская реальность, Макс, — она сбивает, наверно, каждого второго по пути к выходу. Болезненно задевает плечом, наступает без разбору на ноги, слыша в свой адрес недовольства по поводу ее «неаккуратности». Последнему, кого она все равно в упор не видит, отдавливает ногу чуть ли не всем весом, и получает хриплое, почему-то жутко знакомое «ебанутая». Колфилд почти впечатывается в входную дверь лицом, но и то миновало. Свежий, осенний, по-своему колючий воздух захлестывает изнутри, наполняя тело приятной прохладой. Макс не успевает победно вдохнуть, как чувствует вибрацию телефона на дне сумки. — Да? Кто-то на конце трубки прочищает горло, немного хрипловато начиная: — Макс? — голос Уоррена звучит то ли обеспокоенно, то ли просто сонно. — Слушай, ты можешь зайти ко мне? Это важно. — Где ты? Почему тебя нет в академии? Шумно выдыхает. — В общаге. Неважно, все объясню тогда, когда ты придешь, — и кладет трубку. — У-уоррен..? И что это? — вопросительно смотрит на экран телефона. Сбросил. Дорога до общежития проходит слишком незаметно. Коридор этажа парней кажется безлюдным, что естественно для конца первой пары. Запах пота и сигаретного дыма, который, черт, снова кажется немало знакомым, впитался в каждый дюйм этого помещения. — Макс? — тихий, все еще кажущийся обеспокоенным голос Грэма в конце коридора эхом разносится по этажу. Расстояние за долю секунды становится допустимо минимальным. — Уоррен, какого черта происходит? — укоризненно смотрит ему в глаза. — Почему ты... Грэм точно не слушает ее. Перебивает, задавая до охерения странный вопрос: — Когда ты видела Прескотта в последний раз? — во взгляде его читается столько надежды на известный только Уоррену правильный ответ. Чего он хочет? Что за, блять, вопрос? — Колфилд, крайне замешкавшись, косо смотрит на него. — Эм... — не сразу получается ответить. Не сразу хочется отвечать. Отводит взгляд, как бы пытаясь вспомнить. — Месяц назад, наверно. Перед последней вечеринкой, в общежитии. А что? Карие глаза слегка прищуриваются, словно Уоррен не верит ни единому слову, но он тут же меняется в лице. Снова возвращается эта непонятная озадаченность и тревога. — Что происходит, Уоррен? — Ну, — шумно сглатывает, нервно перебирая пальцы, — я не отрицаю, что здесь вина моего недосыпа, но... — заминается, — я точно видел Прескотта пару минут назад. Нет. Нетнетнет. Он наверняка ошибается. — Он выходил отсюда во двор кампуса. Макс, я серьезно. Мне сказать, что Прескотта убил тот, кто у меня лекцию вел пару минут тому? — Колфилд категорически отказывается верить в это. Это абсурд. Более, чем возвращение Джефферсона. Хреновая шутка, с треском провалившаяся прямо здесь и сейчас. — Уоррен, ты мог обознаться, — с неподдельным спокойствием в голосе произносит, кладя свою руку на его плечо. — Скорее всего, это был Логан или еще кто из их компании. Скрип двери, шаркающие шаги в конце коридора, точно специально громкие. Красный бомбер, ярким пятном выделяющийся на фоне блеклых стен, и до охуения безмятежный тон: — Спасибо за отдавленную нахрен ногу, Колфилд.