The Exorcist

«Дай мне сойти с ума, Ведь с безумца и спроса нет. Дай мне хоть раз сломать Этот слишком нормальный свет. Здесь духотой гнетет Бесконечная страсть борьбы. Воздух тягуч как мед С каплей крови моей судьбы!»

Его покинул частично разум. Полностью покинули друзья. Покинули кисти. Рэтчет разочаровался в нем как в лучшем ученике, подающем надежды. Ферст Эйд разочаровался в нем как в друге, может, не лучшем, но друге. И все — в автоботе и враче. Но он не виноват! Вернее, не он один… Он мог бы все объяснить, но ему не дали даже минуты на разъяснения. Его выкинули. Из камер искр и блоков памяти, из ларца чувств и воспоминаний. Ферст Эйд после всего того, что пережил в один день, не захочет теперь его видеть и слышать. Вентилировать одним воздухом. Настолько ему претит мысль, что за их спинами, когда он спасал, кто-то другой брал и убивал. Убийства в доме спасения! Рэтчет же всегда критично и скептично относился к Фарме, а после отлета с Мессатина, планеты смерти, проклятой планеты, вовсе не захочет больше того знать. Чего у старого дока было не отнять так это умения вытряхивать хлам из головы. Фарма лично видел — он нашел ему замену. На эти грудь, талию и бедра тяжело было не обратить внимания, ха. Они так легко расстались с ним… Словно он не был… кем-то до этого. Кем-то другим. Легкость принятого впопыхах решения, скороспелое отречение от него причиняло боль, которая ныла и ныла, вытягивая энергию в искре. Фарма сохранял маску до конца, но она взбухла из-под накопившихся слез. Слепой ярости и праведного гнева. Невыплаканных доселе. Рэтчет всё испортил! Всё бы завершилось в одно мгновение. Безболезненно, как доктор прописал. Станцию бы закрыли, их бы отозвали домой! Да, он повел себя не идеально: им овладела элементарная паника от мысли, что все, что он натерпелся, было сделано зазря! Он решился провести то, что следовало сделать в самом начале «сотрудничества» с жутким квинтетом. Четырьмя бесами и Ним. Почему Рэтчет последовал за ним? Неужели так тяжело было оставить его в покое?! Он бы улетел и никогда б не возвращался. Сменил бы имя, место жительства и место работы, может быть даже ненавистный корпус. Может быть, Ультра Магнус или его последователь пришел бы по его душу в конце жизненного пути, но это было неважно… Затерялся бы в закоулках Вселенной. Ведь все, что джетформер жадно и страстно хотел, это покинуть мобильный госпиталь, давно ставший погребальным захоронением, последним пристанищем для неупокоившихся душ. Душ… Они поселились в его голове. Как в гнезде. Они стенали в его голове, как в храме божьем. Они выли и выли хаотичным оркестром так долго, что впору было заскрести ногтями по стенам в личном отсеке, выцарапывая имя каждого убитого им и дату кончины. Они требовали панихиду. Раскаяние. Возмездие. Справедливость. Они кишели сотнями вразнобой озвученных мыслей. Заставляли отключать голосовой модуль и кричать, и кричать, и кричать. В себя, за себя, на себя, чтобы ничьи крики не сотрясали белые стены. Заставляли извиваться, изгибаться в немыслимых позах, биться в предсмертной агонии, выворачивать внутренний мир наизнанку. Днем и ночью истончать потрепанную психику. Нестройный хор голосов постепенно становился напористей: громче, быстрее. Доктор желал вылететь в метель и об гору разбиться, но не мог, потому что у него еще было чем жить. Словно свирепый вирус, который не находили системы, наваждение выкручивало все шестерни. Фарма не мог себе навредить до включения аварийных систем, чтобы по утру не быть обнаруженным в том состоянии, в котором ни один доктор находиться не может. А еще этот суд… Чистая формальность, еще одна галочка в бланке заполнения анкеты. Все и так решено, все и так ясно-понятно для них, но не для него самого. Его разум блуждает во тьме, мысли хаотичны, а воспоминания обрывочны; чувства спутаны, поведение нелогично. Даже моторика и та заторможена, а речь все чаще звучит нечленораздельно. Но окружавшие называли всё одним словом, словом-лекарством. Когда же его датчики улавливали произносимое «Доктор ДЖД»… О, Фарма готов был все отдать — он и так лишился того, чего только можно было лишиться: рассудка, надежды, репутации, призвания, свободы, мира в его душе, малочисленных гостей на своем погребении — лишь бы дотянуться до этих губ, порождавших ересь, и вырванными глоссами перекрыть подачу топлива в шейном отделе. Ложь! Все подлая наглая ложь! Только голоса в его трескавшейся голове прекратили заунывный плач, но Фарма знал, это временно. На место им пришли лихорадочные симуляции, полные абсурда и бреда. Видения, в которых на него в тесной каморке приходили смотреть — к нему Циклонус Тейлгейта водил поглазеть. Бластер наводил камеры, которые транслировали видео посетителям в баре Сверва, зрителям на киносеансе Ревайнда, командованию в капитанской рубке Родимуса. Миниботы водили вприпрыжку вокруг него хоровод — него, сгорающего в собственном пламени ада. «Псих, псих, псих!» — скандировали они. Хромдом втыкал иглы, доставая одни и те же отрывки и читая их в расширенных от переживаемого вновь ужаса глазах. Рэд Алерт подавал напряжение в чипе, когда считал, что то или иное движение арестанта выглядит отклонением от нормы или подобием его. Брейнсторм и Персептор изымали его по ночам, чтобы ставить свои гуманные опыты и эксперименты. Хаунд ловил и вылавливал, строил облавы, чтобы тренировать подотчетных Проулу специальных агентов. Наутика целовала кислотой на губах. У него нет здесь союзников. Он сбежал с Мессатина, но не от своей участи. Экипаж «Лост Лайта» сразу, как только он вступил на борт, проявил к нему свое отношение. Тень непреклонности легла на их лица. К чему он взывал? Он натыкался на непонимание в виде взглядов, леденящих нутро, в виде ухмылок, крививших улыбки, в виде грязных плевков под ноги, в виде незримых ударов под брюхо. Весь спектр негативных эмоций облучали выражения чужих лиц: презрение, пренебрежение, омерзение, раздражение, ярость и гнев. Цикл за циклом. Фарма маялся. На нем экономили топливо. Подавали не переработанные объедки, но скисший, не первой свежести энергон. Подавали раз в день. Подавали не каждый день. Подавали разлитым по полу — то была любимая забава охранников: поставить куб, откупорить пленку и пнуть ногой, чтобы содержимое окропило невымытый пол. Аргументом служила любимая фраза: «Он все равно не может взять в руки куб — рук-то у него и нет!». Шутники наверняка считали это любезным одолжением со своей стороны. Фарма самозабвенно слизывал. Масла он не помнил совсем, оттого каждый жест сопровождал зубодробительный скрип. Иногда — энергон попадался на диво хорошим. Должно быть, Ультра Магнус настаивал, чтобы все было по чести. Но у Магнуса было слишком много дел на «Потаенном Свете», чтобы регулярно следить за выполнением устава и наблюдать состояние заключенного. Ходили слухи, что он даже хотел перевести сумасшедшего в более просторную камеру, где можно было развернуться — габариты этой конуры вынуждали Фарму неизбежно нагибаться, упираясь гранями шлема и гранями крыльев — но… Одного его было очевидно мало на всем корабле. А Родимусу и Дрифту не было никакого дела до арестованного, в том числе плевали офицеры на то, что широкими шагами можно было измерить параметры клетушки, а чтобы не сверзиться на узкой и короткой платформе, нужно было подгибать ноги, лежа на боку. Вертикальный гроб. Жестокая пытка — быть наполовину душевнобольным. Ни туда, ни сюда. Балансировать на грани подобно канатоходцу стало его наказанием. Забвение даровало мнимый покой. В дурмане он упоенно плыл на волнах безмятежности. Он видел Кибертрон. Видел Родион. Видел Дельтаран. Госпиталь был расположен рядом с Дэд Эндом, трущобами Полихекса, знаменитого своими плавильнями и гладиаторскими аренами, где находили себе приют такие отщепенцы общества, как Вирль или Дрифт. Рассеянное дремлющее сознание притупляло чувство ответственности, выжигавшее на искре клеймо, чувство вины, вгрызавшееся в волнистые извилины мозга. Усыпляющий наркотик — безумие. Психотропное средство. Галлюциноген. Железный занавес от сводившей с ума реальности. Но вне пелены помешательства эту боль за содеянное нельзя было блокировать. Нельзя щелкнуть тумблерами и переключиться с боли на наслаждение. Нельзя перешагнуть порог и занести ногу за границу зевающей пропасти. Нельзя сорваться в раскрытую пасть голодной бездны. Нельзя утешиться в объятиях спасительного забытья. В нередкие же моменты просветления, когда туман перед глазами сходил, он загибался: будь у него руки, он бы вдавливал ладони в виски. Продавливал бы металл. Отдирал бы слой за слоем, чтобы докопаться до деликатной начинки. Хрипел севшим от потуг вокалайзером. Закатывался в истерике. А после качался из стороны в сторону, стоя ли, сидя ли. Обесточенный. Запрокидывал голову до хруста в шее и бездумно пялился в потолок. Ходил по периметру камеры, сгорбившись, водя культей по стене. Сидел в центре с поникшей головой и выл, потряхивая остатками рук перед лицом, словно закрываясь от внешнего враждебного мира. Его взлет окончился падением, освобождение — пленением. Рожденный когда-то летать теперь вынужден ползать. Становиться на колени, наклоняться и водить глоссой по плитам, чтобы успеть собрать несколько растекшихся капель, поблескивающих заманчивым розовым. Его перевод в Дельфи стал роковым. Рэтчету выпала карта с войной на Земле. На Мессатине тоже шла война… Бесконечный бой одного против пятерых, одного, что превзошел пятерых, одного, что выжил, но проиграл не пятерым, а себе. Одного здесь и сейчас, отныне и впредь. Навсегда одного. Его полет мысли прервался. Отлеталась птица в высоких небесах, заштопанных овалами туч, исполосованных зигзагами молний. Мессатинское небо не любит, когда чья-то дерзость пересекает его высокомерие. Его спустили с небес на грешную землю еще в самом начале разгона. Крылья общипаны — не взлететь, ноги подбиты — не приземлиться. Его будущее мрачнее мертвой вселенной. Память о нем не станет ничьим достоянием, так как он уже — горка осыпающегося пепла. Его психика ни к черту. Он гнил и разлагался морально. Он не перешел на темную сторону — его вынудили перейти. Чтоб растаял Мессатин!

«Бесы, Бесы все злей и злей Бесы, Бесы в душе моей»