ATONEMENT

      «Когда мёртвые отпустят живых, живые смогут жить дальше»       После моих похорон прошло уже больше недели. Я чувствовал себя опустошенным, закрывал тяжелые шторы своей квартиры и погружался в ту темноту, которой не существовало в небесной сфере. В темноту, куда я так боялся окунуться, темноту, которая сейчас, кажется, становилась для меня спасением. После того дня, когда произнесенная речь моего отца в день прощания, очередной раз показала его хладнокровие и безразличие, я больше не возвращался к своей семье. Я не видел их больше недели, их всех, кроме него. У меня не было сил бороться с собой, не было сил искать ответы, и я просто затухал день за днем, казалось, доживая свои дни даже здесь. Мне впору было бы превратиться в пустой звук, раствориться в воздухе, забыть все свои попытки жить заново, даже если это и была лишь иллюзия. Но я неизменно приходил в парк ближе к вечеру, туда, откуда удобнее всего было наблюдать за жизнью людей, туда, где я начинал крошиться, как песочное печенье в чужих руках, каждый раз когда мои глаза улавливали знакомый силуэт отца.       Я уже говорил, что в небесной сфере не бывает дней недели, впрочем, времени здесь тоже не существует. Я старался придумать для себя собственную жизнь, разукрасить ее какими-нибудь красками, придать ей хотя бы маленькую капельку того, что люди привыкли называть настоящим. Я вел свой дневник, куда записывал дни недели, пусть даже они и не совпадали с земными. Мне казалось, что рассказать свою историю жизни, глубоко в душе надеясь, что однажды она попадет в руки человеку, было способом избавиться от нескончаемого потока мыслей.       По моим подсчетам, сегодня была среда. Вы заметили, среда стала для меня каким-то особым днем. Это даже немного смешно. Однажды я написал, что теперь для меня жизнь – это вечное вчера, похоже, так оно и было. Эта среда не стала исключением. Мне кажется, что этот день останется особой записью в моем дневнике, будто красный день календаря, я чувствовал что-то внутри, но пока еще не мог сказать точно, что это.       На улице уже был вечер, когда я, как обычно, заглянул в мастерскую к отцу. Я все еще не мог понять, почему возвращаюсь сюда, словно меня что-то не отпускало. Я сидел на лавочке в парке, откуда мне было удобнее всего наблюдать за миром живых. Отец с матерью не виделись со дня прощания. В тот день он покинул дом первым и уехал в гончарню, даже не попрощавшись с семьей. Я видел, как на него смотрела мать, а потом в моей груди что-то сжалось. Она знала. Она знала о том, что отцу что-то известно. Ее материнские инстинкты не могли подвести. Более того, я видел в ее глазах понимание происходящего, но не видел решительности что-то сделать. Возможно поэтому я перестал приходить домой. Мне казалось, будто она тоже меня предала.       Отец сидел за гончарным кругом, медленно водя руками по новому изделию, создавая очередную не слишком идеальную емкость. Я взглянул на свои ладони, вспоминая, каково это, ощущать, когда они скользят по ровной поверхности, придавая этому материалу ту форму, что всплывает в твоей голове. Пожалуй, в руках отца я был глиной. Податливой, без шанса на свое слово. Уверен, что отец не раз сравнивал меня с ней, возможно, что даже поэтому и начал заниматься гончарным делом, привив мне любовь к этому и разделяя со мной эти чувства и мгновения. Сейчас я чувствовал будто что-то не так. Даже отсюда мне казалось, что атмосфера вокруг него накалена до максимума. Он был похож на бомбу замедленного действия, а я все никак не мог понять, в чем причина. То, что произошло дальше, заставило меня затаить дыхание. Отец резко сорвался с места, и схватив круг со всей силы, отшвырнул его в сторону, так что тот попал точно по одной из полок, где хранились наши работы. От его действий я невольно дернулся, но продолжал смотреть, в надежде понять, что же происходит.       В этой мастерской хранилось все, что мы успели сделать с отцом за четыре года, не считая посуды, которая была в нашем доме, и тех фигурок животных, которые я всегда дарил Суджон. Отец стоял посреди небольшого помещения, и смотрел перед собой в сторону огромной печи. Я резко подался вперед, когда он сделал первый шаг. В его движениях я впервые видел какую-то неуверенность, страх и нерешительность, а глаза стали стеклянными, будто из него высосали всю душу. Он подходил ближе к печи, где потрескивали сухие дрова, а меня вдруг пробрало до костей, и все тело начало гореть, будто я снова оказался в огне. Мне было невыносимо больно, но я не мог понять почему. Отец приближался все ближе, а когда он остановился точно напротив огня, он неожиданно потянул руку вперед, касаясь пламени. Я вздрогнул и не заметил, как выкрикнул ему, чтобы он прекратил. Я знал, что он не услышит, но отец сразу же отдернул руку, прижимая ее к груди. Я не понимал, что происходило дальше. Вся посуда, статуэтки, вазы и горшки, что украшали полки на стенах, будто сметало ураганом. Отец хватал все, что попадалось ему под руку, разбивая о пол, стены; срывал все полки, царапая руки, и при этом дико кричал. Честно говоря, мне было страшно. Он выглядел бледным, будто живой мертвец. Его трясло, как в лихорадке, и он продолжал передвигаться по периметру небольшой мастерской. Он что-то невнятно говорил, запуская пальцы в копну волос и оттягивая их в разные стороны, словно пытаясь вырвать с корнем. Я сидел неподвижно, пока он вдруг резко не упал на колени, так, что даже я услышал, как впились в его кожу битые осколки, а на светлых брюках появились небольшие темно-красные пятна. Он сидел неподвижно, опустив голову и упершись лбом в пол, и что-то невнятно поскуливал. Только спустя несколько томительных минут, я сумел разобрать свое имя…       - Сэхун-а…       Мое сердце пропустило удар и болезненно сжалось. Я раньше считал, что все, кто попал в небесную сферу, больше не испытывают каких-либо чувств. Казалось, что даже моя горечь, что томилась в сердце, это лишь воображение, и заставь я себя не думать о случившемся, все прекратится так же быстро, как и началось. Но сейчас, сейчас я чувствовал, как образовывается ком в горле, а в груди зияет дыра. Огромная, необъятная, готовая поглотить все вокруг. Я чувствовал, как что-то давит на ребра, а в висках больно пульсирует и отдается шумом в голове.       Отец продолжал шептать мое имя, а я не мог понять, что чувствую. С каждой секундой я осознавал, что только сейчас на отца накатывает понимание, что он натворил. Я начинал понимать, что он собственноручно создал для себя тот вакуум, в котором находился более месяца, с того самого дня. Он отгораживался от мысли о том, что своими руками уничтожил меня; старался уйти от того поступка, который будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Мастерская наполнилась рыданиями, что с каждой минутой становились все громче, перерастая в дикий животный вой; вой того, кто по каким-то причинам возомнил себя тем, кто вправе отнять человеческую жизнь. Когда в гончарне наступила тишина, я притих вместе с отцом. Мне казалось, что я перестал дышать, а потом просто развалился, как песочный замок, который смыла волна. Отец кричал что есть мочи, а я невольно прикрыл уши, хотя этот крик не доставал до меня. Он царапал себе шею, лицо, продолжая кричать переходя на хрип, когда повалился на землю. Его лицо окрасили еще несколько царапин, когда тот приложился о битую посуду, а сам он сжался, превращаясь в маленькую черную точку, на огромном белом холсте.       Сейчас я смотрел на этого человека, и в памяти у меня всплывали сотни воспоминаний, связанных с детством. Все те моменты, что связывали нас с отцом: наши общие секреты; наши ночи в палатках, когда отец рассказывал, как дедушка тоже водил его в походы, учил разводить огонь и ставить палатку. Я вспоминал свою первую рыбу, которую поймал благодаря отцу; вспоминал, как мы вместе соорудили качели на заднем дворе для Суджон. Я помнил, как он всегда оставался спать у моей постели, когда я был болен и лежал с температурой. Вспоминал, как он впервые привел меня в книжный магазинчик и дал в руки мою первую книгу, которую я прочел за несколько дней. Я помнил каждый момент счастья, который связывал меня с этим человеком. Человеком, который перечеркнул все это одним неверным шагом. Тем шагом за черту, которую пересекать – было запретом. Он стер все, все, что было, превратив это в пепел, в глухую пустоту и вечный кошмар, из которого ему больше никогда не выбраться. Я не знал, что чувствовал к нему. Он больше не был для меня героем. Не был тем, кто спасал от подкроватных монстров, кто разрешал есть больше конфет в секрете от мамы; он перестал быть для меня самым родным, перестал быть моим папой, он просто перестал быть. И я наконец понял.       Я возвращался сюда каждый раз, чтобы понять. Понять, что этот человек больше не являлся частью моего прошлого, а главное - никогда не будет являться частью моего настоящего. Я должен был понять, что каждое из воспоминаний тянуло меня камнем на дно, туда, где я захлебывался в собственной боли, в той боли, что причинил мне он. Мне нужно было простить. Простить и отпустить. Разрезать последнюю связывающую нас нить. Ту самую, которая в жизнях людей является невидимой и самой тонкой. Ту, которую больше никогда не свяжешь, как бы не пытался. Я должен был наконец понять, что я не вернусь обратно, у меня больше нет на это шанса. Теперь моя жизнь – это небесная сфера; а это – никакой темноты, только свет. Теперь я здесь, и от этого никуда не уйти, как бы не пытался. Но самое главное, я должен был осознать, что если не отпущу ту жизнь, я навсегда останусь где-то между.       Я смотрел на мужчину, который лежал посреди мастерской и скулил как побитая собака. Тогда я впервые понял, что отныне больше не знаю этого человека, да и вряд ли когда-то знал именно его. Я последний раз смотрел на родные когда-то стены и безмолвно прощался с ними навсегда. Теперь точно навсегда. Я уходил, оставляя отныне незнакомого мне человека на собственный суд, зная точно, что не испытываю к нему ничего. В моей душе больше не было любви к нему, не было ненависти; я больше не чувствовал сожаления и обиды; я перестал чувствовать его.       В тот же день, когда я вернулся обратно в квартиру, то обнаружил на пороге Чонина. Вернее, я только позже понял, что это он, встретившись с ним взглядом. Передо мной стоял высокий мужчина с аккуратно уложенными волосами и в строгом костюме. Он выглядел настолько серьезно, что впервые за долгое время пребывания в небесной сфере я снова ощутил себя ребенком и вспомнил о том, что мне четырнадцать. Чонин впервые говорил так много, а я лишь смотрел на него, давая понять, что слушаю. Сил отвечать совсем не было. Я был эмоционально выжат всем тем, что произошло, потому когда Чонин договорил, я лишь кивнул ему в ответ и лег на кровать, отвернувшись от мужчины. Я слышал, как закрылась дверь, после чего дал волю своим слезам. Я уже упоминал о том, что в небесной сфере редко плачут, но сейчас мне это было необходимо. Я выпускал наружу всю боль, что накопилась в душе, желая наконец избавиться от груза, который тянул меня вниз. Чонин не облегчил мне участь. Я чувствовал, будто он тоже предал меня. Всегда негласно находясь рядом, я считал его своим другом. А для него это оказалась лишь работа. Чонин оказался одним из старейшин небесной сферы. Он всегда оказывался рядом с теми, кто все еще частью себя оставался на земле, не желая отпускать прошлого, чтобы начать существование здесь. Он всегда оставался рядом с теми, кто в этом нуждался, пока человек не поймет, что теперь небесная сфера – это его новая жизнь, и пути обратно уже нет. Мне не хотелось верить в то, что человек, в котором я находил свое спасение, был лишь иллюзией, так же, как и все, что окружало меня. Но реальность, пусть даже такая, как всегда, оказалась слишком жестокой.       Мне было четырнадцать лет, а в этом возрасте, ты всегда воспринимаешь все иначе. Я был ребенком. Ребенком, который пережил самое страшное, что могло случиться. Я потерял все, что у меня было, а самым болезненным был тот факт, что отобрал у меня все это мой собственный отец. Я навсегда попрощался со своей семьей, пообещав больше никогда не возвращаться к тому, что теперь называлось моим прошлым. Мне разрешили спуститься на землю лишь раз, и той ночью, я использовал этот шанс, для того, чтобы сказать маме, Суджон и Сонхи о том, что я их очень люблю. Я узнал, что мой отец попал в клинику для душевнобольных, а офицер Чжан вскоре узнал от врачей все о моей смерти. Мать с сестрами ни разу не были у отца, а я просто решил забыть свою жизнь, как страшный сон, которые мне больше не снятся в небесной сфере.       Чонина я тоже больше не встречал, впрочем как и Джунмёна. Все, что осталось мне после него, был небольшой кулон в виде часов, который я никогда не снимал. У каждого в небесной сфере отведено время на то, чтобы мы смогли понять и отпустить. Он оставался для меня напоминанием того, что чтобы не случилось в нашей жизни, время всегда вылечит. Главное, не беспокоить старые раны. И рано или поздно они непременно затянутся. Ведь возвращаться туда, откуда ушел, пусть даже не по своей воле, это тоже самое, что дергать дверь, когда заело замок, или кричать «ловлю, ловлю..», когда мяч у тебя над головой летит на трибуны…

***

      - Мальчик-то, поди, совсем взрослым стал, – сказал мужчина, кивнув на пожелтевшее фото маленького мальчика, что все еще оставалось стоять над камином в гостиной. Он подписал контракт на покупку дома и протянул его Минджи.       Почти.       Да не совсем.