ATONEMENT

      «— Полной уверенности не бывает...       Жестокая фраза, способная обескровить надежду»       Офицер Чжан пришел в наш дом вечером, спустя ровно неделю после моего исчезновения. Расследование все еще не сдвинулось с мертвой точки, а я лишь мог наблюдать со стороны, как полиция с каждым днем все больше и больше путается в своих же сетях. Лицо Минджи осунулось, она очень похудела за прошедшую неделю, а под глазами залегли темные круги. Мне хотелось обнять ее, прошептать, что все в порядке, что она должна быть сильной, ведь у нее есть Суджон и Сонхи. Она обязана быть сильной, потому что если не она, то кто.       Отец вернулся домой перед самым приходом полиции. Он сидел на кухне, методично помешивая сахар в чае и все так же напевая мелодию колыбельной. Это зрелище напоминало мне странным образом какой-то кадр из фильма про психически больных, и я мимолетом проводил параллели с вырисовывающимися картинками в своей голове и образом отца, сидящего за столом. Сонхи все еще была у бабушки, а Суджон задерживалась в школе. На носу была городская олимпиада по математике, где моей сестре пророчили победу. Я видел, что сейчас эта олимпиада стала ее спасением, и радовался тому, что она полностью уходила в изучение материала, не открывая свои мысли для лишних раздумий.       - Полной уверенности не бывает… - это первое, что сказал офицер полиции, который пришел к моим родителям.       Через несколько дней после того, как жители города узнали новость о моем исчезновении, эта тема стала главной для обсуждений. Моя семья жила, находясь будто в стеклянном шаре и ожидая, когда его наконец кто-нибудь встряхнет. Этим кем-то оказался офицер Чжан. Я помнил этого молодого полицейского. В нашем небольшом городишке все друг друга знали, в школе я часто слышал о том, как девчонки с разных классов обсуждают нового капитана местной полиции и то, какой он красавчик.       Офицер Чжан старался подобрать правильные слова, пытаясь донести мысль о том, что скорее всего меня нет в живых. Я видел, с какой осторожностью он говорит матери о случившемся, и слышал, как с каждым сказанным им словом раскол в нашей семье становится все больше и больше. Я смотрел, как впервые с того злополучного вечера по впалым щекам моей матери текли слезы. Она не кричала, не билась в истерике, но я видел. Видел ураган эмоций и боли, которые были в ее пустых глазах. Но больнее всего мне было наблюдать за отцом. Его выражение лица не менялось, он лишь молчал и кивал на каждое сказанное слово мужчины, будто китайский болванчик, которого безустанно кто-то трогал. Я ежился от холодной ауры которая, окутывала его и не понимал, что произошло с этим человеком. Мать списывала это на случившееся горе, она разделяла скорбь утраты, а я лишь мог сидеть и смотреть на этот фарс. Театр одного актера, не иначе. Не буду скрывать, мне хотелось, чтобы совесть съедала его изнутри, чтобы он хотя бы просто понял, что сотворил. Но он молчал. Молчал и с каждым днем закрывался в своем собственном мире, куда не впускал никого.       После ухода офицера Чжана, моя мать закрылась в моей комнате и не выходила от туда почти сутки. Она лежала на небольшой кровати, прижимая к себе мое одеяло, и смотрела перед собой. В тот момент я понял, что она осталась одна. Наедине со своими чувствами, со своей болью и переживаниями. Каждый в нашей семье, остался один на один с собой. И каждый пытался спастись по-своему.       Ужасно трудно было сказать, что все хорошо, а потом распластаться по полу, все больше ощущая потерю. Суджон лежала на полу своей комнаты, раскинувшись в виде звезды и прикрыв глаза, считала вслух. Мне стало не по себе. Она начинала отгораживаться, а я винил себя за то, что не могу вернуться обратно. Пусть она и была сильной, не подавала виду, чтобы не огорчить маму, но я знал все, что чувствует моя сестра.       Я часто задумывался о том, что мог бы каким-то образом дать моей семье подсказку, указать на маленькую ниточку, что могла привести их к разгадке и помочь полиции. Но я не мог. Не имел права, и порой мне казалось, что я не хотел. Однажды, Джунмён сказал, что граница, разделяющая живых и мертвых, подчас бывает смутной и зыбкой. И я понимал, пересеки я эту границу, то могу очень сильно пожалеть.       Раньше я думал о том, что когда люди попадают в рай, они больше никогда не чувствуют тревоги, волнения или боли. Я всегда полагал, что свобода – это главное, что обретает человек, попав в небесную сферу. Но, кажется, я ошибался. Чем дольше тянулись дни, недели расследования, тем больше мне казалось, будто я вяну, словно срезанный в саду цветок. Тоска по родным накрывала меня с головой, а я все еще не мог найти спасения. Мне казалось, будто я погружаюсь в темноту, меня поглощает мрак, и не найди я выхода, останусь там навсегда. Это пугало. Пугало настолько, что я чувствовал себя загнанным в клетку зверем. Я метался из угла в угол, с каждым днем закрываясь в собственноручно сделанной коробке, которая была насквозь пропитана горечью. Я выстроил нерушимые стены боли, которые все ближе и ближе подбирались ко мне со всех сторон, загоняя в яму, из которой мне бы вряд ли удалось выбраться. Я знал, что мне нужно найти ответы. Но на какой вопрос, я пока так и не понимал.       Когда даже через месяц полиции не удалось ничего найти, мой отец впервые заговорил с семьей. Он вел себя спокойно, было ощущение, будто это не он виноват в том, что сейчас происходило. Будто это не он целый год, день за днем, ломал меня, словно ненужную вещь. Ради забавы, ради собственного удовлетворения. Я не мог понять, как он оставался таким хладнокровным, когда на его руках была кровь его ребенка. Он был не просто убийцей, он был настоящим животным. А сейчас он сидел с непроницаемым лицом и говорил о скорби. Его предложение было слишком неожиданным, а я почувствовал, как заново вспарываются немного затянувшиеся раны. Я смотрел на свою семью, что собралась на кухне за большим столом, впервые за долгое время. Это была пятница, одна из тех, в которые зачастую мы пекли черничный пирог и обсуждали прошедшую неделю. А сейчас здесь обсуждали то, что стоило бы устроить похороны и попрощаться со мной.       В нашем доме уже давно все дни недели слились в нескончаемый поток времени, а календарь, что висел на стене, так и остался на том самом месте, шестое декабря. После слов отца Суджон лишь молча встала из-за стола и отправилась в свою комнату. Она была сильнее всех, старалась не подавать виду, что ей, как и всем здесь, больно и хочется разрыдаться в слух. Я знал. Знал секреты каждого в этом доме, и Суджон была не исключением. Сонхи уже вернулась домой, и Суджон старалась уделять малышке как можно больше времени. Я был благодарен сестре за то, что она читала Сонхи ее любимую книгу, которую забрала из моей комнаты. В школе она не принимала ни единого соболезнования от учителей и учеников, но никто и не навязывался. Уже спустя неделю, в учебном заведении жизнь вернулась на круги своя, а о происшествии с тихим парнем из класса А никто и не вспоминал.       Прощание назначили на число немногим позже Рождества. Новый год для моей семьи прошел как в тумане. Отец все так же оставался в мастерской, а мать старалась создать тот образ правильного праздника, чтобы Сонхи не чувствовала, насколько была накалена обстановка в их доме. Самым ужасным был тот факт, что никто не мог сказать, что же все-таки произошло. Ни единой улики, ни единой зацепки, и сотни вопросов, ответы на которые знал лишь один человек. Все это еще больше подкашивало и без того слабую мать, а через некоторое время она слегла в больницу с нервным срывом, попросив бабушку присмотреть за детьми. Я пытался достучаться до нее, кричал до срыва голоса, чтобы она опомнилась. У нее ведь есть Сонхи и Суджон, она не имеет права оставить их. Я угасал вместе с ней, а ответа на несуществующий пока вопрос я так и не находил.       Чонин и Джунмён были рядом. Они всегда безмолвно находились поблизости, и я понимал, что им известно то, что я ищу. Но как объяснил мне Чонин, каждый, кто попадает в небесную сферу, должен сам открыть себе двери в мир, где он обретет покой. Потому я не винил их за то, что они молчали. Я лишь был им благодарен за то, что они оставались рядом.       Отец начал пропадать в мастерской все чаще и все дольше не возвращался домой. Он перестал открывать книжный магазин, перестал общаться с матерью и очень редко заходил пожелать спокойной ночи Сонхи или Суджон. Все списывали такое поведение на утрату ребенка, но дело было в другом. Я день за днем продолжал следить за отцом, стараясь понять, что не так. Что происходит с этим незнакомым мне мужчиной. И понял…       Это был день прощания. Полиция так ничего и не нашла, а дело об исчезновении было переведено в дело об убийстве. Я иногда заглядывал на несколько минут к офицеру Чжану. Мне было жаль его, он топтался на месте, а возможности что-то узнать не было от слова совсем. В тот день пришло много людей. Я видел лица наших соседей, нескольких дальних родственников. Даже Джехи из параллельного класса пришла попрощаться со мной, хотя тела так и не нашли. Я не помню, что говорили пришедшие люди, не помню, что говорили моя сестра, бабушка и мать, но я точно помню тот момент, когда поднялся мой отец. Впервые за долгое время пребывания в небесной сфере я смог заплакать…