Не читай родителям слеш!

— Ох… Ах… Да… Еще… Еще… Мм… Черт, как приятно! Я сейчас кончу!.. — Эмм, — прерываюсь, оборачиваюсь. Сзади мама. Руки дрожат, сама смотрит на меня как-то офигевши. Пару секунд мы молчим. Потом она краснеет, довольно улыбается и тихо хихикает: — Ой, хи-хи, милый, что ты тут делаешь? — Да, мам, прикинь, комар укусил, нога зачесалась жесть как. Терпел, терпел, не выдержал и почесал. Обалденное чувство! А ты чего? Она мотает головой. Как-то расстроенно: — А я вот думаю… ты тут стонешь… Захожу, а у тебя рука внизу. — Ага. — Сидишь напротив постера с Джаредом Лето. — Ага. — Он у тебя во всю стену… красивый такой… Стонешь… И я… — Мам, иди жарь котлеты… Вообще сказать, у меня отличная семья. Родители самые заботливые, добрые. Вот, например, папа — токарь второго разряда. Сильный, высокий и смелый мужчина. Мама тоже хорошая, но… местами странная. Вся ее странность стала проявляться после того, как я впервые нарисовал яойный рисунок. Мне было лет так шестнадцать, а матушка моя, дай Боже ей здоровья, не отходила от меня, говоря, что в таком возрасте нужно особенно следить за ребенком. Не уследила… Про яой я узнал в Интернете. Сначала, честно, думал, что это японский Бог какой-то. Но Википедия травмировала мою детскую психику, разъяснив научно, детально и подробно это понятие. Вначале противился, говорил «фу», но после Темного Дворецкого с их легкими намеками вошел во вкус, плавно переключаясь на порно-фанфики и картинки неприличного содержания. А теперь вернемся к рисунку. Увлеченный тогда Темным Дворецким, я решил нарисовать любительский арт, где Сиель и Себастьян, обнаженные, прикрывшись какой-то несчастной тряпочкой, напоминающей банное полотенце, сидят и нежатся друг с другом. Первым этот рисунок почему-то заметил папа. — Что это? — спросил он, непринужденно смотря на сие творение. — Картина, — да, я прям Пабло Пикассо. — Как называется? — «После». — После чего? — его глаза стали совиными. — После плавания… — Какого?! — Вот смотри. Вот мальчик. — Девочка? — Нет, это мальчик. — Сын, значит, ты плохо рисуешь. Простому человеку, не имеющему творческого образования, не понять. Ладно, рассказывай дальше. — Этот мальчик шел, шел, все шел себе, да шел, и неожиданно упал в воду! — Ох! Вот страсти у тебя! — Ну, мужчина, — тычу карандашом на Себастьяна, — не медля, нырнул за мальчиком, спасая его. Они оба промокли, разделись, сидят и сушатся. — Сколько смысла-то… — восхищается он, — А я думал, что «после» — это после… ну… — Чего? — После бани! Они ж банным полотенцем прикрываются! — Папа! …Ну, в этом, кажется, нет ничего особенного. Только глаза мамы, её лукавая улыбка, наполненная счастьем, смущала меня… Сейчас я уже вырос, после того, как мне исполнилось восемнадцать, то внимание ко мне со стороны мамы обострилось еще сильнее. Теперь она не только смотрела, но и говорила, нагло вмешивалась и таинственно хихикала каждый раз, когда мы с другом оставались у меня в комнате. Нет, я не отрицаю, что увлекаюсь слешем. Каюсь, сам пишу фанфики с пошлым содержанием, имею рейтинг под +100500 к каждому фику. Но чтобы рассказать это маме? Хотя бы маме… Вдруг она опять не так отреагирует! Как сегодня, например. Вот уж, ногу почесать и постонать спокойно нельзя! Сейчас уже вечер, мама на кухне, жарит свои котлетки, готовится к возвращению отца с работы… Тем временем я, доделав уроки, сажусь за написание фанфиков. — Ну, приступим, — только я подтягиваю к себе планшет, желая открыть редактор и приступить к написанию продолжения, как в комнату врывается мама: — Чего делаешь? От такой неожиданности я чуть не роняю планшет. — А чо? Я ничо. Рассказ писать буду. — Ну пиши, — опять хихикает, — потом мне дашь почитать, — с этими словами уходит. Ага, дам почитать, конечно. Свалю и тра… травмирую твою психику. Приступаю снова к работе, но не тут-то было. Ключ в двери шуршит. Папа пришел. Я бегу его встречать. Всегда восхищался им. Он сильный, высокий, накачанный. Неужели я, дистрофик первого разряда, его сын? — Из-за синих гор, да Уральских гор, — напевает папа, похлопывая меня по плечу в качестве приветствия, и идет на кухню, немного покачиваясь. — Дорогой, я котлеток приготовила, садись, — мама, встречая папу со словами, а-ля «Барин, испробуйте яства», ставит перед ним тарелку с котлетами. — Ох, спасибо. Умотался я. Умотался. Знаю, что в такой момент я тоже должен сидеть за столом. Прошмыгиваю в кухню, сажусь напротив отца. Мама, закончив расставлять тарелки с едой на стол, садится с нами. — Сын, — строго говорит папа, кушая котлетку, — как жизнь? — Эх… житие мое, — качаю головой, смеюсь. — Какое житие твое? Ты на себя посмотри, житие… Тощий, как палка. Целыми днями то и делаешь, что рассказы пишешь, — тут он перестает жевать, кладет котлетку в тарелочку, поворачивается ко мне, — а ну-ка, неси свой планшет, зачитаешь нам свои рассказы. — Да-да-да, — тараторит мама, — неси, неси! — Может, не надо, а? — понимаю, что если сейчас прочту им свое творение, то они поймут, что я страдаю гейскими наклонностями. — Надо, сын, надо, — вздыхаю после этих слов, поднимаюсь со стула, медленно топаю в свою комнату. Ну, помолимся перед смертью моей. Захожу на кухню, приземляюсь на стул, открываю Книгу Фанфиков, перехожу в раздел своих фанфиков, начинаю негромко читать. Волнуюсь: — Солнце светило высоко. Б… было жа… жажарко. — Было жарко, — протягивает папа, — хорошее начало. Не то, что у тебя, — папа грозит маме пальцем, — читаешь каких-то извращенцев! — Было жарко. Нужно было обработать рану… рану… перекекесью водорарода, — сглатываю. — Перекисью водорода, может? — уточняет папа. Я судорожно киваю. — Нужно было снять рубашку. Тело оказалось к… красивым. Поэтому Ху… Хуй… Хуйлио, — прости, Господи. — Хуйлио, — папа качает головой. — Красивое имя. Иностранец? — Д… да… Хуйлио схватил Пе… Пе… Пепедро. — Педро? — Пэдро, — исправляю его я. — Пэдро. Тоже иностранец? Красиво… — Схватил Пэдро и бросил его… — Друзья, наверное? Рану надо было обработать, а он его бросил. Плохой человек, — в это время папа делает глоток чая. — Бросил на кровать, — шепотом заключаю я. Папа выплевывает чай на стол. А Стив Джобс утверждал, что планшет воды не перенесет, и малейшая влага его убьет. Врал, негодник. Чай, которым папа от удивления заплевал и стол, и планшет был пропитан не только водой, но и злобой. — Это, случаем, не фанфик «Голубые просторы»? — мама уставляется на меня, а я на нее. — Он… — Мой любимый фанфик. Значит, Рин-сан — ты? Великий автор фанфиков? Бог яоя?! — А? — папа смотрит на нас в недоумении, — дорогая, ты же обещала после рождения сына бросить это! — Ты… ты любишь яой? — она поднимается из-за стола. — Чо-чо? — вот это уже страшно. Моя мама яойщица?! — Беги, сын, ой, беги, — спокойно отзывается папа. — Я… я как бы гей… Ну… Да, люблю яой. Папа томно вздыхает: — Жить в наше время страшно стало. Сыновья геями становятся. — О, Боже всемилостивый! Спасибо за дар такой! — она выбегает из-за стола, хватает меня за руку и тянет в комнату, — пошли, ты расскажешь, что будет дальше! — Нет, мама! Так нельзя, — пытаюсь вырваться. Папа спокойно ест котлеты. Нет, он подозревал, что я таким окажусь! — Мне можно. По блату. Я твоя мать! Ох… Господи, лучше бы я им это не читал…