Не читай родителям слеш!

— Черные глаза. Самые прекрасные. Черные глаза, черные глаза. — Ты чего поешь? — Пою песнь об Олеге. Темно же. Вот у тебя глаза и черные, — мы смеемся. Пьяные, да еще и взаперти. Эти идиоты там в баре развлекаются, пока мы заперты в узком шкафу. — Толкни ногой дверь. — Мить, пять раз толкали ее. Она металлическая, походу. И с петель её просто так не сорвешь. — Сорвешь! Не мужик ты, Олег, — гордо заявляю, поднимаясь и плечом толкая эту дверь. — Аааа!!! Демоны! Замуровали! — Идиот, ты же в стену врезался. Дверь с другой стороны. — Может, я в Нарнию ломился. Почем тебе знать? — Если в стену, то попадешь в Хогвартс. Только через стену проходят. Я замираю, присаживаюсь рядом с ним: — Ты читать любишь? — Да. Люблю литературу, — его голос у меня над ухом. Я немного дрожу. Он шепчет тихо и сладко. — Люблю в основном классику читать. Я тоже люблю… Хм, ну, я учитель литературы, мне положено! — Знаешь, что такое фанфики? — Митя! — вскрикивает он. — Не смей! Мы взаперти, а ты подобное пересказывать будешь?! — Значит, знааааешь… — Частично. Гет читаю. — А я слеш пишу. — Ну, слеш тоже ничего. Он там популярен. Но гет… Он красивее. Мало качественного слеша. Везде тупой сюжет потрепанной манги. Поэтому могу заявить, что хороший слеш на вес золота. — Рин-сан хорошо пииишет, — чувствую, как краснею. — Я только Недзуми-куна читаю из слеша. — Стоп! Если ты читаешь слеш, то ты… — Да нормальный я. Просто читаю. Раньше на филолога хотел поступить. Но у меня отметки были не очень. Мы тогда с одним парнем соревновались. У нас у обоих маленькие баллы были. Помню, стоит этот чудик в приемной комиссии. Маленький, щупленький, белобрысый, как ты, только в огромных очках и с веснушками на носу. Приняли его, мол, он писатель, творческая личность, способности есть. И тут меня словно наковальней по голове шандарахнуло! Вспомнил! Мне когда восемнадцать было, и когда поступал я в универ на филолога, то со мной был амбал, который тоже на место в группе метил. Я как раз на то время и выглядел точь-в-точь как Олег меня описал. Значит, с ОБЖешником мы встретились еще в универе, там же наши пути и разошлись. Вот мир тесен-то! — Ой, плохой человек, — я качаю головой. — А ты чего? — Подкараулить его хотел, избить. Он мне ещё рожицы строил и глазками хлопал. Ой, позор мне! Ой, позор! — Ну, он сейчас исправился, наверное. — Да ну. Как был дистрофиком и коротышкой, так и остался. — Но позвольте! Я вырос! — вскрикиваю я. Тут до меня доходит, что ляпнул я совершенно не то… — Стоп, — его большие руки ложатся мне на плечи. Беги, беги Митя, как марафонский бегун. — Вырос?! Значит, тем очкастым дохляком ты был?! — Господи Исуси! Мне уже пора идти. — Не пойдешь! — я пытаюсь вскочить, но он сваливает меня на пол шкафа… Мы падаем. Он придавливает меня всем своим весом, перехватывает мои руки, закидывает их за голову. — Ты, паршивец, мне жизнь испоганил! — шипит, обхватывая мои бедра коленями. Я дергаюсь, но понимаю, что эта мебель меня не отпустит. Пародия на Клода Фауста, блин. — Время прошло. Господь велел прощать! — Да я еле поступил на историка! А потом ОБЖешником пришлось работать! У меня из-за тебя в группе одни придурки были, лишенные чувства вкуса. Ни девушки, ни парня у меня не было! — Ага! Так ты того? На два фронта встречаться можешь? — А ты извращенец, да? Давно на меня пялишься? — он приподнимается с меня, впечатывает в стену, прижимается ко мне всем телом. Горячий… Кипяток просто! Лицо так близко. Губы тоже близко. Я закрываю глаза и шепчу, обдавая его кожу, кончиками пальцев которой я сейчас касаюсь, горячим воздухом: — Ты мои конфеты ешь… С меня достаточно этой мести. — Паршивец, — он рычит тихо, возбуждающе. — Олег. А если бы мы оба поступили на филолога, то ты со мной встречался бы? — Это сейчас было предложение наверстать упущенное? — он тихо смеется. — Ну, может, и так… Олег, — он отпускает меня. Мы садимся перед дверью. Я робко беру его за руку, — а ты целовался? — Аха-ха-ха! Конечно! А ты? — А я нет, — за столько лет!!! Парню предложить встречаться не мог, с девчонками даже не пробовал. — Вот дурак. Давай, попробуешь это сейчас. Поцеловать Олега?! Спокойно, Митька, спокойно! Дыши глубоко… Представь, что ты рожаешь… Тебе надо дышать ровно… — Попробовать можно, — я вытягиваю губы трубочкой. Спасибо, Боже, что тут света нету. — У тебя губы волосатые. — Ты, дибил, шубу целуешь. Я в другой стороне. Не меняя позу губ, оборачиваюсь к нему, придвигаюсь ближе, желая поцеловать его. — Парни! — с криком восторга дверь открывается, нас ослепляют лучи света. Англичанин с прической а-ля «взрыв на макаронной фабрике» стоит перед нами и смеется. — О! Не в тот момент открыл. — Митька, глаз Олегу в потемках не засоси, — и Константин рядом. — Мы вас закрываем. Продолжайте! — Нет! — вскрикиваем мы в один голос. Олег вываливается из шкафа, я же медленно выползаю за ним и ползу в сторону туалета. Не надо было столько пива пить. В школе мы с Олегом беседуем. Разговариваем о фильмах и книгах. Пригласил он к себе в квартиру, посмотрели Симпсонов, посмеялись от души, выпили колы и покидали мешочки с водой в прохожих. Любовь — это кидать мешочек в твоего соседа дядю Колю, когда тот выходит из дома. Любовь — это ржать на балконе, прятаться от недовольных соседей за ширмой и упоительно там целоваться. Прекрасное время. Даже подножку директору хотели подставить. На выходных Олег всем нам предложил съездить в гости к его матери в деревню. У нее как раз день рождения. Но Сергей и Константин, обещавшиеся поехать с нами, бросили нас у вокзала и убежали к Анне есть её чудные блинчики. Подлецы. — Сначала будет больно. Но ради любви терпи, — бурчит мне на ухо англичанин на прощание. — Ты же натурал! Откуда знаешь? — Читал твои фики. Мужик, вдохновения тебе. Прочел Ирке, так та тааак завелась! Так что проду мне, проду. С этими словами они оставили нас одних. Конечно, посадили на поезд и благополучно свалили. Доехали мы до деревни хорошо. Свежий воздух там, коровки, птички. Олег довел меня до дома матери. Она, пожилая женщина, встретила нас чуть ли не с хлебом-солью. — Проходите, гости дорогие, — мы проходим внутрь небольшого домика, скидывая свою верхнюю одежду в уголок у печки. — Офигеть! Русская печь! — я прижимаюсь щекой к этому чуду Древней Руси. Мы проходим в маленький зал. Там уже и стол накрыт, и гости сидят. Все нам ручками машут. Я улыбаюсь, садясь рядом с Олегом у края. — Скажи поздравление, ладно? — бурчит Олег мне на ухо. — Маме уже шестьдесят, а красиво поздравить в такой день никто не может. Ты же у нас говорливый, да? Ой, сюда бы англичанина… Он наболтал бы. До утра балаболил бы! — Марфа Прокофьевна, — поднимаюсь из-за стола. — Позволите поздравить вас? — Давай, Митька, давай, — все на меня уставляются. А я и забыл, что говорить. — Ну… это… — не могу начать. И тут мне вспоминается прекрасное начало из грузинского тоста. — В высоких, высоких горах жил горный орель. И встретил он прекрасную орьлицу. Жили они долго и счастливо. И вам желаю столько же прожить. Этот стакан молочка я пью за ваше здоровье, — ну, я ступил, ой ступил… Сажусь, хотя все радостно поздравляют именинницу. Олег толкает меня в бок: — Красиво сказал. С акцентом. Молодец! — Спасибо, старался. Только я хотел приступить к поеданию вкусной печеной картошечки, как меня перебила мама Олега: — Митька, ты у нас надолго? — Ну… на выходные. — Олег говорил, что ты писатель. Ой, Олег, чтобы ты сам в лесу заблудился, и тебя зайцы изнасиловали! Зачем сказал?! — Ну, есть такое… — Почитаешь вечерком мне, — она улыбается, подмигивает. Я сглатываю. Олег снова шепчет: — Прочтешь ей Пушкина. Она все равно не разберется… — А фанфики нельзя? — Мить, умоляю… Не читай маме слеш… Я киваю. Приступаю к яствам царским, которыми уставлен стол. Ну, может, Олег и прав, что его родителям слеш читать не стоит…