this heart, fossilized and silent (once was tender and once was violent)

      Непрекращающаяся пульсация в затылке превращается в тупой стук, который отказывается затихать. Это не совсем невыносимо, но достаточно болезненно для того, чтобы разбудить Кларк и заставить её почувствовать лёгкое недомогание. Блондинка делает несколько глубоких, прохладных вдохов, чтобы попытаться подавить тошноту, и это, кажется, помогает. Знакомый, непрерывный писк аппаратов становится всё яснее, в то время как Кларк, медленно приходя в сознание, начинает понимать, что происходит вокруг неё, и определяет, что она, должно быть, находится в медицинском отсеке.       Воспоминание о битве возвращается быстро, гораздо быстрее, чем осознание происходящего, и Кларк почти стонет при мысли о ране на своём затылке. Скорее всего она будет причинять ей боль в течение ещё нескольких дней. С всё ещё закрытыми глазами она поднимает руку, дотрагиваясь до своего затылка, и ощущает грубый материал марлевой повязки, обёрнутой вокруг головы.       Она открывает глаза, подготавливая себя к резкой боли от лампочек, висящих над головой, но, к счастью, не чувствует внезапного укола яркости. Комната освещена тускло, она достаточно тёмная для того, чтобы пациенты, рассыпанные по всему отсеку, могли спокойно отдохнуть, но в то же время достаточно яркая для того, чтобы Эбби могла чётко видеть каждого из них, и первое, что привлекает внимание Кларк, - это кресло, прижатое к её собственной койке, и человек, спящий на нём.       В кресле напряжённо сидит Лекса, слишком напряжённо для того, чтобы ей было до боли комфортно, скрестив руки на груди и слегка прижав голову к плечу. Хотя её глаза и закрыты, но ресницы слегка подрагивают, как будто ей снится сон, или она находится на пороге пробуждения, а её пальцы подёргиваются под скрещенными на груди руками, будто они ищут оружие, которого там нет.       При взгляде на это через тело Кларк проносится волна облегчения, при осознании, что Лекса цела и невредима, что она рядом с ней и несомненно оставалась сидеть рядом с самого момента их возвращения. В груди вспыхивает тепло, а затем опускается в сторону живота, и первое, о чём она думает - это разбудить Лексу, увидеть, как она открывает свои сонные, прекрасные глаза, и побудить её заползти к себе, чтобы они испытывали неудобство от того, что спят вместе на маленькой койке, а не от того, что спят по раздельности. Вместо этого она сохраняет тишину, зная, что Лекса нуждается в непрерывном отдыхе после слишком многих дней сна то тут, то там, от которого мешки под её зелёными глазами всё никак не могут исчезнуть.       Кларк рассматривает шатенку, каждый видимый дюйм. Она задерживает свой взгляд на чертах лица Лексы, на слегка хмурых бровях, на нежном склоне её пухлой нижней губы, на высоких сводах её скул. Кларк представляет, как она отображает это на холсте, отпечатывая натуральную красоту девушки на бумаге.       По краям лица Лексы виднеются тонкие линии грязи и сажи, поднимающиеся к её линии волос. Очевидно, что оно было протёрто быстро и беспорядочно, но Кларк рада видеть, что её лицо не покрыто явными доказательствами того, что они только что пережили. Какая-то часть её всё ещё жаждет очистить эти последние частички сражения с лица Лексы, окунуть её в чистую воду и смыть то, что осталось от очередной войны, какой бы маленькой она ни была.       Мягко вздыхая, Кларк слегка передвигается, чтобы рассмотреть остальную часть комнаты, или хотя бы то, что сможет рассмотреть со своей небольшой койки. Она вздрагивает, когда задняя часть её головы прижимается к подушке и посылает толчок боли через череп, во время того, как она тихонько перекатывалась на бок, и быстро делает глубокий вдох, чтобы перетерпеть это. Сгибаясь на своей койке, Кларк изо всех сил старается разглядеть остальных людей, лежащих на других кроватях, но некоторые из них скрыты за тонким одеялом, а вид на некоторых частично блокируют аппараты. Однако Кларк замечает Беллами, спящего в кресле так же, как и Лекса, только на противоположной стороне комнаты. Верхняя часть его тела неуклюже лежит на койке, стоящей рядом с ним, одна рука переброшена через оккупанта, а на другую опустилась его голова.       Кларк может только предположить, что человек на койке - Октавия, и всё внутри переворачивается от беспокойства. Она вспоминает о неустойчивой стойке Октавии, тщательно охранявшей Миллера и неспособной опираться на свою левую ногу, и надеется, что её положили в медицинский отсек с не более, чем сильным растяжением.       Она может разглядеть расхаживающую тень своей матери, виднеющуюся на оконных стёклах её закрытого офиса, вероятно, слишком пожираемую беспокойством, чтобы уснуть, а на койке, ближайшей к двери офиса, виднеется фигура Миллера. Койка, стоящая ближе всего к Кларк, находится лишь в нескольких футах от неё, и она чувствует прилив облегчения при виде девушки, лежащей на ней, но в то же время удивляется, что она тоже бодрствует.       - Не спится?       Эхо не поворачивается на шёпот Кларк и даже не смотрит на неё. Она продолжает пристально смотреть на потолок, протянув свою правую руку на другую койку, которая была сдвинута и прижата к её собственной. Её пальцы покоятся на предплечье её спящего брата, будто ей нужно это постоянное лёгкое прикосновение, чтобы напомнить ей, что он здесь, что он в порядке.       Эхо молчит так долго, что Кларк думает, что та не ответит, думает, что Эхо, возможно, предпочла бы эту бессонную тишину, чем какую бы то ни было усталую беседу, которую ей могла бы предложить Кларк, но затем…       - Сон приходит редко.       Кларк переворачивается на бок, полностью поворачиваясь спиной к стулу, на котором всё ещё сидит Лекса с закрытыми глазами и слегка приоткрытыми губами, через которые она спокойно дышит. Когда Кларк кивает, потирая своей щекой подушку, этот мягкий шуршащий звук кажется настолько громким, что создаётся впечатление, будто он способен эхом разнестись по всему тихому медицинскому отсеку, и тогда она шепчет:       - У меня тоже такое иногда бывает. Становится проще, лучше с…       Кларк останавливается, подлавливая себя. Она не уверена, что должна закончить это предложение, что должна раскрыть хоть что-то о своих отношениях с Лексой, о которых Эхо, возможно, не знает, и о которых знает, вероятно, лишь несколько людей за пределами их узкого круга. Однако Эхо, похоже, уже обо всём догадалась.       - С Командующей, - тихо, но чётко говорит она, переворачиваясь на бок и устремляя на блондинку пристальный взгляд.       Кларк нежно вздыхает, уголок её рта слегка поднимается, образуя улыбку. Когда она снова кивает, шуршащий звук щёки о подушку сочетается с тихим, хриплым смехом.       - Ты наблюдательна.       - Ты очевидна, - парирует Эхо, и Кларк видит, как её собственная улыбка отражается на губах Эхо. Пусть она и маленькая и отрывистая, но она снимает напряжение с обеих девушек. Плечи Эхо свободнее опускаются на койку, а её тело, кажется, почти растворяется в тонкой простыне, на которой она лежит.       Их снова окутывает тишина, которая длится несколько долгих минут, настолько долгих, что Кларк начинает думать, будто снова уснёт, если бы только не неуклонно растущая пульсация в её затылке, но затем Эхо удивляет её своими следующими словами.       - Мне тоже было лучше с Беллами.       В этих тихих словах чётко слышится боль, печаль, которая не может полностью проскользнуть в сожаление, но находится прямо у его края, и от этих слов грудь Кларк разгорается. Первый ответ, который приходит на ум блондинки: «возможно, так будет снова», но она не произносит его вслух. Слова Эхо звучат словно открытая рана, и Кларк не хочет сыпать на неё соль. Она не хочет давать ей надежду без возможности гарантировать то, что когда-нибудь она станет реальностью, потому что эта надежда не подарит ей ничего кроме боли, которая лишь будет длиться ещё дольше положенного.       Поэтому вместо этого Кларк спрашивает:       - Тебе снятся кошмары?       - Голос, - говорит ей Эхо, хриплые и грубые слова проскальзывают в тишину. Она облизывает губы, заметно дрожащие в тусклом свете медицинского отсека. - Её голос звучит в моей голове так же отчётливо, как и твой сейчас.       Кларк чувствует, как всё внутри переворачивается от понимания, и спрашивает:       - Голос Нии?       Эхо мягко кивает.       - Он всю жизнь был в моей голове. Словно компас, указывающий лишь в одном направлении. Сбиться - значит провалиться. И даже сейчас, я ожидаю.       - Ожидаешь чего?       - Её гнева, - бормочет Эхо, и Кларк чувствует, как её горло до боли сжимается, когда от мягкого света над головой отражается одинокая слеза, выскальзывающая из уголка глаза Эхо и соскальзывающая по её виску, затем исчезая в волосах. Девушка не смахивает слезу и, кажется, вовсе не замечает её присутствия. Она едва моргает, просто смотря в потолок и разговаривая с Кларк так, будто разговаривает сама с собой.       - Тебе не нужно беспокоиться об этом, - говорит ей Кларк, прочищая горло. - Теперь ты в безопасности, как и твой брат. Тебе больше не нужно бояться её.       - Я не боюсь.       Чувствуя, как начинает покалывать глаза, Кларк бормочет:       - Бояться - это нормально. Страх не делает тебя слабой. Он лишь делает тебя человеком.       Эхо снова поворачивает голову, встречаясь своими влажными глазами с глазами Кларк в тусклом освещении комнаты, и когда она говорит, её голос звучит словно надорванный шёпот, настолько переполненный страхом, которого, как она утверждает, она не испытывает, что Кларк становится физически больно от этого.       - Она умрёт из-за меня.       Кларк качает головой, ёрзая ею по подушке, и протягивает руку в сторону койки Эхо. Их кровати располагаются достаточно близко друг к другу для того, чтобы Кларк могла слегка задеть пальцами край койки, но недостаточно близко для того, чтобы она могла прикоснуться к другой девушке. Она не знает, почему она делает это, или чего она ожидает. Эхо не кажется той, что будет держать её за руку или хотя бы позволит ей физически утешить себя, но это движение происходит инстинктивно, и Кларк ничего не может с этим поделать, поэтому она касается края другой койки и надеется, что это небольшое усилие передаст то, что может передать и прикосновение от того, кого любит Эхо.       - Она умрёт из-за себя, Эхо, - твёрдо говорит она. - Не испытывай за это вину. Она - чудовище.       - Так и есть, - шепчет Эхо, в её словах танцует дрожь, словно умирающие пережитки несчастья, которое сравняло её возвышающееся тело с руинами, - но я всё равно жажду её прощения.       - Почему? - спрашивает Кларк, сводя вместе свои брови. Она не может понять этого. - После всего, что ты видела, через что прошла, как ты можешь желать прощения от кого-то столь жестокого?       - Она моя kwin, бог, - просто говорит Эхо, будто эти несколько слов всё прекрасно разъясняют. - Это то, что я всегда знала.       - Но это ложь.       - Да, - шепчет Эхо, - но ложь, данная ребёнку словно правда, - это правда, независимо от того, как время раскрывает её сущность.       Она снова облизывает свои губы, выпуская воздух, переполненный тяжким бременем.       - Когда я была ребёнком, я поклонялась ей. Я думала, что она божество. Я считала её жестокость справедливостью. Как воин, я видела больше. Я слышала больше. Она испытывала удовольствие в жестокости, даже против невинных. Тайком я начала сомневаться в ней…       Она поднимает руку, пальцем касаясь своего виска.       - … вот здесь, и даже эти молчаливые сомнения порождали чувство вины.       Кларк хочет спросить, почему она просто не ушла, почему она просто не взяла своего брата и не ушла, но затем в голове звучат слова Лексы. Даже те, кто не верят, редко задают вопросы. Страх перед неизвестным слишком могущественный противник. У Эхо возникали сомнения, но у неё никогда не было существенных доказательств. Страх перед тем, что могло бы случиться с ней и с её братом, если бы она пошла против всего, что она когда-либо знала о Нии, и «истина», которая внедрилась в её личность и образ жизни и без которой она буквально никогда не жила, должны были быть ошеломляющими и пугающими. Кларк даже и представить себе не может эту борьбу, а сделать то, что сделала для них Эхо - чистое проявление храбрости, думает Кларк, хотя это слово даже и вполовину не описывает того, через что прошла другая девушка.       - Наконец я сделала то, что нужно было сделать, - шепчет Эхо, - ради своего брата, ради нашей свободы. Но её голос никуда не уходит.       Эхо рвано выдыхает, а затем поворачивается к Кларк спиной, и блондинку прожигает острая боль от этого выдоха, острая боль от этих слов. Она сгорает с осознанием того, что какая-то часть Эхо никогда не сможет быть по-настоящему свободной.       - Знаешь, а она симулирует сон, - затем говорит Эхо, поражая Кларк, поскольку она не ожидала услышать что-либо ещё от другой девушки.       Потребовалась минута, чтобы Кларк поняла, о ком говорит Эхо, и несмотря на боль, пробивающую затылок, когда она снова прижимается головой к тонкой подушке, Кларк быстро перекатывается на другой бок и впивается в Лексу пристальным взглядом. За всё это время Командующая не поменяла свою позу, её тело расположено всё так же вертикально, хотя и слегка опустилось, а её глаза всё так же закрыты.       Кларк сужает глаза, теперь с подозрением.       - Лекса, - тихо шипит она, - ты притворяешься?       Ответа не следует несколько тянущихся мгновений, но затем губ шатенки касается крошечная, практически незаметная улыбка, и, не открывая своих глаз, Лекса говорит:       - Да, Кларк.       Если бы у Кларк было что-то кроме подушки, чем можно было бы бросить в Лексу, она бы сделала это, но кроме неё у блондинки ничего нет, и она не хочет жертвовать единственной подушкой, на которой расположена её раненная голова, поэтому, когда мгновение спустя Лекса открывает глаза, Кларк может предложить ей лишь насильственный взгляд, который быстро растворяется в тихом, хриплом смехе.       Когда звук затихает, Кларк позволяет тишине задержаться всего на мгновение, позволяет нежному взгляду Лексы окутать её словно тёплые объятия и напомнить ей, что всё хорошее ещё не изжито, а затем шепчет:       - Я рада, что ты в порядке, - слова застревают в горле с внезапным приливом эмоций, и Кларк делает глубокий вдох, пытаясь набрать воздух, который ускользает от неё во влажном, рваном выдохе. Следующие слова звучат ещё тише, чем предыдущие. - Я рада, что ты здесь.       Ответная улыбка Лексы настолько маленькая, прекрасная и меланхоличная, будто она тоже хорошо знакома с ощущениями, пронизывающими всё тело Кларк. Она знает, что такое хаос потери и любви, в том же духе запутанных между собой - занимающие одни и те же священные места, расположенные глубоко внутри так, как они никогда не должны были, но делают это точно так же. Шатенка проводит пальцами по предплечью Кларк, прежде чем та успевает даже заметить это движение, а затем бормочет:       - Мне жаль, что ты потеряла своего друга, Кларк.       Закрывая глаза, блондинка видит вспышку боя, видит расширяющиеся глаза Джаспера. В её ушах всё ещё пульсирует крик, вырвавшийся из горла Миллера, вместе со звоном от выстрела, вместе с глухим звуком от падения двух тел на землю. Кларк чувствует, как чувство потери распространяется сквозь её грудь, словно лесной пожар, сжигающий всё на своём пути. Глаза блондинки болят от слёз, которые она едва сдерживает, но всё же сглатывает плотный комок, вставший в горле, и хрипит:       - Как и мне.       Она сдвигает свою руку, чтобы сплести свои пальцы с пальцами Лексы.       - Ниа? - шепчет она, и Лекса коротко кивает.       - Она связана и посажена в тюремную камеру. Твоя мать дала ей лекарство, чтобы вызвать сон, а Индра и Линкольн взяли охрану. Мы отбудем в Полис после рассвета, как только твоя мать сочтёт тебя и Алгора пригодными для поездки.       - Он в порядке? - спрашивает Кларк, и Лекса кивает.       - Он собирает коллекцию стрелковых ран, - говорит она с небольшой ухмылкой, - но эта была лишь поверхностна, немного больше, чем просто неприятность. Он здоров.       Кларк тихо вздыхает с облегчением и кивает. Позволяя тишине снова просочиться в комнату, она пробегает своими пальцами по пальцам Лексы, проводя подушечками по каждому из них, и упивается спокойным моментом физической связи. Благодаря этому она чувствует землю под своими ногами, несмотря на то, как чувствует себя внутри - неуверенно, неустойчиво.       - Это ещё не конец, не так ли?       - Нет, - честно отвечает Лекса. - Впереди напряжённый период, Кларк, но это ничто по сравнению с тем, что было бы без этой победы. Лишь шестёрки Азгеды или те, кто ищут возмездие за то, что мы захватили Нию, и теперь она больше не у штурвала, осмелятся бросить мне вызов, и как только они будут уничтожены, эта война будет окончена.       - И что потом? - тихо спрашивает Кларк, и Лекса сжимает её руку.       - А потом мы обретём мир.

***

      - Кларк.       Рука, толкающая блондинку в плечо, вытягивает и отрывает её от мелькающих изображений Джаспера, выкрикивающего победный клич на другом берегу реки, вскинув руки в воздух и растянув широкую, словно эта река, улыбку; вытягивает и отрывает от звучания молодого, дикого смеха, исходящего от Джаспера и Монти, что подталкивают друг друга плечами и заканчивают предложения друг за друга, заставляя всех чувствовать лёгкость и живость; вытягивает и отрывает от глупой ухмылки, которая внезапно превращается в резкий глоток воздуха, а глаза расширяются с последним вздохом.       - Кларк, милая.       Постанывая, Кларк медленно открывает глаза и моргает, фокусируясь на своей матери.       - Мам?       - Это я, - говорит Эбби с кивком, всё ещё слегка расплывающемся в затуманенном видении Кларк. - Мне нужно, чтобы ты села, и я смогла осмотреть твою рану.       Кларк опирается на свой локоть и замирает, пока Эбби быстро просвечивает карманным фонариком её глаза, а затем удовлетворённо кивает. Моргая, Кларк замечает, что кресло, стоящее рядом с её койкой, теперь пустует. Поднимая одну руку, чтобы протереть свои глаза, она бормочет:       - Где Лекса?       - Она со своими людьми, готовит лошадей для поездки в Полис, - говорит ей Эбби, помогая Кларк сесть более ровно, а затем развязывает марлю, покрывающую голову блондинки.       - Нашими людьми, - поправляет Кларк, слова соскальзывают с её губ практически инстинктивно, и Эбби делает паузу в оказании помощи. На мгновение Кларк думает, что она начнёт спорить, что она скажет что-то вроде «ещё нет», или что она, быть может, просто проигнорирует эти слова и сменит тему разговора.       Однако для неё является полной неожиданностью, что Эбби лишь прочищает горло и тихо повторяет:       - Нашими людьми.       В груди Кларк разливается поток тепла, и она позволяет одной своей руке упасть на колено своей матери, которая сидит на краю койки. Блондинка слегка сжимает его, и Эбби снова прочищает своё горло.       - Чтобы промыть рану, потребуется время, - говорит она, снимая марлю с головы Кларк и убирая её волосы, чтобы открыть себе более полный угол обзора, - и тебе придётся наложить немалое количество швов. Какое-то время у тебя будет адская головная боль, но я дам тебе с собой немного парацетамола. Я уже собрала для тебя сумку с дополнительными повязками и мазью. Ты знаешь, что с этим делать. К тому же у тебя лёгкое сотрясение мозга, так что ты понимаешь, что это значит.       - Много отдыха, - говорит Кларк, и Эбби кивает, нанося свежий слой антибиотической мази на зашитую рану.       - Да, - подтверждает она, - так что не усердствуй. Я знаю, что в Полисе нужно много всего сделать, но постарайся быть настолько неактивной, насколько это только возможно. Я уже сказала Лексе за какими симптомами и признаками нужно следить, просто на всякий случай.       - Ты говорила об этом с Лексой? - довольно спрашивает Кларк.       - Ну, она, очевидно, не будет спускать с тебя глаз и днём, и ночью, - говорит Эбби, отклоняясь назад, чтобы посмотреть на Кларк понимающим взглядом, - так что да.       Кларк прыскает от смеха, похлопывая колено своей матери, вызывая тем самым тихий смех от Эбби.       - Она позаботится обо мне, - говорит она, и смех Эбби превращается в мягкий вздох.       - Знаю, что позаботится.       Эти слова разливаются по организму Кларк словно шок - быстрый, приносящий облегчение, захватывающий и утешительный. Они звучат как начало, и Кларк не может не улыбнуться.       - Я также приготовила для вас успокоительные средства, - говорит Эбби, прочищая горло, - на случай, если вам нужно будет усмирить Нию.       Она прикладывает новую, уже меньшую повязку на затылок Кларк.       - Швы выглядят хорошо. Полагаю, один из целителей в Полисе сможет удалить их с твоей головы и руки через несколько дней?       - Уверена, что с этим не возникнет проблем, - говорит ей Кларк, в то время как Эбби бросает две маленькие таблетки в руку Кларк и протягивает ей чашку воды, стоящую на маленьком прикроватном подносе.       - Мне пришлось сбрить немного твоих волос, - говорит она, пока Кларк выпивает лекарство, - но ты можешь спрятать пятно другими волосами.       - Ничего страшного, - бормочет Кларк и, как только заканчивает принимать лекарство, ставит чашку обратно на поднос, а затем снова кладёт руку на колено своей матери и вновь сжимает его. Когда блондинка ловит взгляд Эбби, она позволяет грустной улыбке прикоснуться к своим губам. - Спасибо, мам.       - Пожалуйста, - говорит Эбби, её голос слегка подрагивает. - Но если ты хочешь отблагодарить меня должным образом, то можешь перестать получать травмы. Я бы предпочла, чтобы ты была в сознании на более регулярной основе и без зияющих дыр в своём теле, Кларк. Предписания врача.       - Я сделаю всё, что в моих силах, - тихо посмеиваясь, говорит Кларк, а затем оказывается в руках своей матери, в крепких объятиях, которые говорят всё то, что они никогда не умели говорить вслух.       Кларк прижимает свои руки к спине Эбби и позволяет себе погрузиться в эти объятия. Она тяжело выдыхает, зарываясь лицом в шею своей матери и вдыхая родной и утешающий аромат женщины.       - Джаспера больше нет, - через некоторое время шепчет она в волосы своей матери.       - Знаю, - бормочет Эбби, прижимая Кларк ближе к себе и начиная нежно поглаживать её спину. Движения настолько ритмичные, знакомые и успокаивающие, что блондинка снова чуть было не засыпает, но быстро моргает, чтобы отогнать сон, и медленно отстраняется от своей матери.       - Ты ещё никому не рассказала об этом единении? - спрашивает она, и Эбби качает головой.       - Мы с Маркусом сообщим всем сегодня, - говорит она, вздыхая. - Я уверена, что будет несколько человек, которые не поддержат это, но думаю, что они смирятся, как только поймут, какую выгоду мы из этого извлекаем.       - Ты в этом уверена?       - Нет, - говорит Эбби, - но я знаю, что, в конце концов, большинство из них просто хотят чувствовать себя в безопасности. Они просто хотят знать, что у них будет крыша над головой, одежда и еда для них и их детей. Для большинства из нас речь идёт о безопасности. Единение даст нам всё это, даже если к этому придётся привыкнуть.       - Оно даст, - соглашается Кларк, мягко кивая. - Спасибо за то, что поддерживаешь это.       - Я должна была поддержать тебя, Кларк, - говорит Эбби, качая головой и прижимая руки к щекам своей дочери. - Я должна была поддержать тебя раньше. Прости.       На глаза Кларк наворачиваются слёзы, когда она придвигается ближе и притягивает свою мать в ещё одни крепкие объятия.       - Всё наладится, - шепчет она, и Эбби кивает в плечо своей дочери, прижимая её к себе.       - Ты вернёшься, Кларк, - бормочет Эбби. - Так ведь?       - Вернусь, - обещает Кларк, - и ты можешь приехать в Полис.       - Думаю, он мне понравится.       Кларк более плотно прижимается к женщине, глубже погружаясь в это чувство, и всего на какое-то мгновение она снова чувствует себя маленькой. Она маленькая, молодая и укрывается от всего мира в объятиях своей матери. Она чувствует, как губы Эбби прижимаются к её лбу, слышит лёгкий смех отца в своей памяти, будто саундтрек, и думает, что, может быть, они действительно смогут жить снова; не просто выживать, но и жить.       - Я тоже так думаю.

***

      Рэйвен проводит большим пальцем по густой дорожке из слёз на щеке Монти, а затем рвано выдыхает, натягивая тонкое одеяло на спящего парня и позволяя ему снова опуститься на небольшой диван. Кларк наблюдает за каждым движением, чувствуя, как сердце отдаёт болезненной пульсацией в горло, плотно скрестив руки на груди и пытаясь сдерживать себя. Она наблюдает за ними, оставаясь при этом незамеченной, успев проскользнуть на станцию как раз в то время, когда Рэйвен поднималась с дивана, осторожно убирая голову Монти со своих колен.       Когда Рэйвен встаёт и оборачивается, замечая при этом Кларк, она замирает на месте. Они смотрят друг на друга в течение одной долгой, напряжённой, молчаливой минуты, и лишь после этого Рэйвен тихо говорит:       - Он не спал всю ночь. Наконец, измотал себя.       - Даже лучше, что он спит, - говорит Кларк, крепче обнимая себя. - Возможно, будет лучше, если какое-то время он не будет меня видеть.       Она не может заставить себя сказать большее, не хочет рисковать тем, что её голос или самообладание может дать трещину. Она не хочет рисковать, открывая ворота шлюза и позволяя себе завертеться во всё то, что в настоящее время она держит в бухте. Эта теснота в груди, то, как всё внутри содрогается от незаметных, тихих всхлипов, - всё это словно предупреждающие знаки о катастрофе, которой она может стать, если сделает это.       Однако её молчание, должно быть, столь же ясно, как и любой словесный ответ, потому что Рэйвен тихо вздыхает и качает головой. Она проводит рукой по своему лицу, потирая костяшками пальцев заметно уставшие глаза, а затем тянется за костылями, прислонённые к ближайшей к ней стене. Всего лишь за несколько коротких шагов она оказывается прямо перед Кларк, и карие глаза встречаются с голубыми.       - То, что случилось с Джаспером, не твоя вина, - шепчет она, сжимая руку Кларк, а затем снова хватается за ручку своего костыля. - Ты ведь понимаешь это, да?       Кларк резко вздыхает, раздувая ноздри, и быстро качает головой. Бросив взгляд на потолок, она быстро моргает и сглатывает, чтобы смягчить жжение в горле.       - Я пытаюсь, - хрипит она, - но для этого может потребоваться какое-то время.       - Да, - шепчет Рэйвен, двигаясь в сторону Кларк, чтобы опереться о стену рядом с блондинкой. Она ставит костыли рядом с собой и освобождает свои волосы от конского хвоста, скрещивая на груди руки и прислоняя голову к стене. - Смотрю, тебя немного потрепало.       - Ага, - говорит Кларк, тихо смеясь, - не так уж это и удивительно.       На мгновение смех Рэйвен сливается со смехом блондинки, после чего обе девушки погружаются в тишину, и Рэйвен шепчет:       - Как думаешь, так будет всегда?       - Нет, - говорит Кларк, а затем рвано выдыхает. - Не знаю. Надеюсь, что нет. Думаю, всё наладится. С единением, я думаю… Думаю, что всё наконец встанет на свои места.       - Ты вернёшься? - спрашивает Рэйвен после очередного удара тишины, и Кларк поворачивается, чтобы посмотреть на неё.       - Да, - говорит она, - но я не знаю, когда. Возможно, пройдёт немало времени, прежде чем мы сможем провести церемонию единения. Все лидеры кланов должны быть проинформированы об этом, и им нужно проделать весь путь до Полиса не только для того, чтобы присутствовать на казни Нии, но и для участия в присяге, так что это может занять несколько дней.       - И тебе там нравится, - говорит Рэйвен, одаривая Кларк понимающим взглядом, от чего блондинка мягко посмеивается.       - Да, - признаёт она. - Нравится.       - Когда ты вернулась, ты стала другой, - говорит Рэйвен, - но ты стала лучше. Лучше, чем когда ушла. Так что ты должна пойти и остаться там, по крайней мере на какое-то время. В смысле, не забывай о нас и всё такое, но если это место помогает тебе, тогда тебе нужно просто побыть там немного, Кларк. У нас здесь всё будет в порядке.       - Вообще-то, - говорит Кларк, прочищая горло, - я подумала, что ты должна поехать со мной.       Глаза Рэйвен расширяются в удивлении.       - В Полис?       Кивая, Кларк говорит:       - Ты не обязана, но я думаю, что тебе это пойдёт на пользу. Я поняла, что иногда нужно уйти, чтобы тебе стало лучше, и там так много всего, Рэйвен. Там многому можно научиться и научить, там так много людей, которым можно помочь, и там очень красиво. Там свободно, и все такие живые.       Рэйвен безмолвно открывает и закрывает свой рот, и Кларк улыбается.       - Я знаю, что это ответственный шаг, но ты всегда можешь вернуться. Можешь вернуться, когда захочешь. - Она протягивает свою руку, чтобы сжать руку Рэйвен. - Просто подумай об этом, хорошо? В смысле, очевидно, что тебе лучше с этим не затягивать, но обязательно подумай.       Рэйвен требуется минута, чтобы ответить, но затем она быстро кивает и притягивает Кларк в крепкие объятия.       - Я подумаю об этом, - обещает она, на что Кларк улыбается, крепко сжимая девушку.

***

      Когда Кларк и Эбби выбираются на улицу, они замечают Лексу, Индру, Алгора, Линкольна, Октавию и Беллами, ожидающих их у ворот. Рядом с ними в линию стоят три лошади, а четвёртая, поводья которой держит Индра, слегка отстранена от остальных и прикреплена к тому, что выглядит как импровизированная тележка или что-то вроде того, хотя больше это похоже на деревянную доску с колёсами, верёвками привязанную к ремням, которые повязаны вокруг лошадиной груди. Они, должно быть, построили это сооружение утром.       На деревянной доске в бессознательном состоянии, усмирённая успокоительными, лежит Ниа, она повёрнута на бок и за запястья и лодыжки привязана к доске. На женщину накинуто тонкое одеяло, скрывающее большую часть её тела и лица. Кларк старается не смотреть на неё, старается не думать о том, что через несколько дней эта женщина будет мертва. Ниа заслуживает своего наказания, и Кларк знает это, но она готова к тому, чтобы всё это закончилось. Она готова двигаться дальше, переступив через всю эту боль, наказание и смерть. Она готова к миру.       Октавия, стоящая на земле рядом с лошадью Линкольна, единственная, помимо Беллами и Лексы, кто ещё не забрался на своего коня. Девушка проскальзывает в открытые руки Беллами, стараясь не слишком сильно опираться на свою вывихнутую и теперь уже перемотанную лодыжку. Одной рукой брюнет обхватывает спину своей сестры, а другой прижимается к её затылку, зарываясь лицом в её волосы. Они остаются стоять так, просто держась друг за друга, достаточно долго, поэтому Кларк успевает дойти до них к тому времени, как они разрывают свои объятия. После того, как они отстраняются друг от друга, Беллами помогает Октавии забраться на лошадь Линкольна, усадив её прямо за воином, а затем строго смотрит на него.       - Защищай её, - говорит он, его голос грубый и суровый, на что Октавия лишь закатывает глаза, в то время как Линкольн твёрдо кивает Беллами, давая ему своё обещание.       Кларк кладёт руку на плечо Беллами, привлекая его внимание, и парень поворачивается к ней, смягчая свой взгляд.       - Уверен, что не хочешь пойти с нами? - спрашивает она, и один уголок рта Беллами приподнимается, образуя грустную улыбку, которая тянет все внутренности Кларк.       - Мне нужно остаться, - тихо говорит он, - чтобы позаботиться о Монти и остальных. Мы принесём Джаспера обратно на упавший корабль, похороним его там. Думаю, он бы хотел этого.       Кларк чувствует, как в её горле снова становится узко. Она уже слишком привыкла к этому ощущению, и когда она смотрит наверх, глазами останавливаясь на Октавии, прижатой щекой к спине Линкольна, Кларк замечает слёзы в глазах младшей девушки. Она знает, что они вскоре заполнят и её собственные глаза.       - Да, - шепчет она, поворачиваясь назад к Беллами и снова сжимая его руку. - Думаю, он бы этого хотел.       С минуту они просто смотрят друг на друга, а затем Беллами разводит свои руки в стороны, приглашая блондинку в свои объятия, и Кларк принимает это приглашение, крепко сжимая брюнета.       - Береги себя, - бормочет он, и Кларк вздыхает.       - Ты тоже, - шепчет она в его плечо. С мгновение она медлит, а затем добавляет, - и Эхо.       Беллами ничего не говорит, но сильнее сжимает свои пальцы на рёбрах Кларк, и это именно то подтверждение, которое ей нужно.       Когда они отстраняются друг от друга, Кларк поворачивается к ожидающим их воинам, понимая, что на шестерых всадников есть лишь четыре лошади, и смотрит на Лексу, которая кивает на её не заданный вопрос.       - Ты поедешь со мной, Кларк, - говорит она, ожидая у своего белого коня.       - Ладно, - Кларк обнимает свою мать на прощание, после чего засовывает маленький мешок с медицинскими принадлежностями, который ей дала Эбби, в одну из седельных сумок лошади, а затем поворачивается к Лексе. - Ты собираешься забираться на лошадь?       - Сначала заберёшься ты, - тихо говорит Лекса, приближаясь к блондинке, чтобы помочь ей забраться на лошадь. После того, как Кларк усаживается в седло, Лекса быстро и плавно вскакивает на коня и исчезает за спиной Кларк. Внутренние части её бёдер обхватывают внешнюю часть бёдер блондинки, её грудь плотно прижимается к её спине, и она вытягивает руки по бокам Кларк, чтобы взять поводья.       - Твоя мать просила, чтобы ты отдыхала, - шепчет она, губы застывают рядом с ухом Кларк. - Таким образом, ты можешь отдохнуть на мне.       Кларк прикусывает губу, чтобы укротить свою улыбку, а её щёки вспыхивают с любовью.       - Спасибо, - бормочет она, немного извиваясь на седле, чтобы более удобно опереться на грудь Лексы.       После того, как открываются ворота, всадники на своих лошадях начинают выходить за них, Лекса и Кларк едут спереди, затем Линкольн и Октавия, за которыми следует Индра вместе с Нией, и замыкает всю эту цепочку Алгор. Однако они успевают сделать лишь пару шагов за ворота, как за их спинами раздаётся голос.       - Подождите!       Лекса поворачивает свою лошадь, чтобы они могли оглянуться назад, и Кларк улыбается, когда видит, как Рэйвен выходит с Ковчега, накинув на своё плечо небольшую сумку. На ней снова покоится её бандаж, однако девушка не взяла с собой костыли.       - Я попросила её поехать с нами, - говорит Кларк. - Надеюсь, всё в порядке.       - Конечно, Кларк, - говорит ей Лекса без намёка на сомнение в голосе, а затем жестом указывает Алгору, который тут же спрыгивает со своей лошади и идёт навстречу Рэйвен. Он берёт её сумку и привязывает её к своей лошади, в то время как она проделывает остаток пути, останавливаясь, чтобы обнять Беллами и Эбби, а затем встречается взглядом с Кларк и слегка кивает. Кларк возвращает этот жест, всё ещё улыбаясь, а затем Рэйвен, мягко посмеиваясь, взвизгивает, когда Алгор буквально поднимает её с земли, чтобы посадить на свою лошадь, а затем сам осторожно взбирается спереди от девушки.       Как только все снова усаживаются на свои места, Кларк слегка машет рукой своей матери и Беллами, в то время как Лекса щёлкает языком и ударяет пятками по коню, снова отправляя их в путь. Кларк вздыхает, позволяя своей голове осторожно опуститься на изгиб шеи Лексы, упиваясь теплом от контакта с шатенкой и позволяя ритму лошади, движущейся под ними, быстро убаюкать себя.

***

      Поездка в Полис занимает чуть менее трёх дней, поскольку они делают минимальные остановки и отдыхают лишь одной короткой ночью. Кларк спит большую часть пути, в основном просыпаясь только для того, чтобы поесть, размяться или принять новую дозу обезболивающих. Ей приходится вкалывать Ние успокоительные не один раз, но это сохраняет женщину в спокойном и послушном состоянии, поэтому это очевидно стоит тех усилий.       Лекса - тёплая константа позади неё, прижатая к её телу, иногда бормочущая тихие слова на её ухо на Тригедасленге. Кларк не понимает их, но переливы в голосе Лексы, когда она произносит их, - будто универсальный язык, любовь, которая так же ясна Кларк, как и спокойное безоблачное небо в последний день их путешествия, и блондинка живёт в них. Она живёт в словах, в переливах, позволяет им успокаивать себя и давать ей обещания, раскрашивать мир красками, не наполненными страданиями.       Деревья начинают слегка редеть, когда они приближаются к Полису, и в этот момент Кларк не дремлет, она насторожена. В груди вспыхивает предвкушение от скорого возвращения, и она больше не может довольствоваться сном. Она рассматривает цвета, ослабевающие в медленном приближении зимы; смотрит на то, как много деревьев, разбросанных по лесу, поредели до нагих, ничем не защищённых ветвей, и Кларк думает о своих днях после Горы Везер. Она была точно такой же - нагой, незащищённой.       Она вспоминает то, как лес обнимал её, как он поглощал её так, что она не могла найти выход, да и не хотела этого. Она вспоминает боль в своём животе, в голове и глазах, в ногах и коже. Она вспоминает твёрдую землю под своим телом, вспоминает то, как сон никогда не приходил тёплым или приветливым, но всегда холодным и одиноким.       Она вспоминает то, как ненавидела себя, то, как злилась на себя, на Лексу, на Данте и на весь мир. Она вспоминает, как погибла красота, как исчезли цвета, а кислород в лёгких стал больше похоже на огонь, нежели на свежий воздух. Она вспоминает все оттенки капитуляции, все стадии ослабевания, и в её груди становится тесно с осознанием того, что если бы Лекса не пришла за ней, это могло быть концом. Это могло быть её концом, и всё это не имело бы значения, потому что этого никогда бы не произошло.       Она никогда бы не почувствовала радости от глубокого смеха Джаваса, не услышала бы тяжёлые удары барабанов в своих ушах, не ощутила бы неистовой преданности, исходящей от нежного взгляда Алгора. Она бы упустила пульс Полиса - щедрость незнакомцев, шальную игру с энергичными детьми, брызги моря о края города. Она никогда бы не почувствовала маслянистую зернистость красок под кончиками своих пальцев, никогда бы не увидела то, как каждый цвет вытягивает боль, словно сифон, и создаёт нечто новое, нечто исцеляющее, нечто прекрасное.       Она никогда бы не изучила изгиб позвоночника Лексы, выпуклости её груди и бёдер, выступающую плоть её прекрасных шрамов. Её пальцы никогда бы не прошлись по татуировкам Лексы, никогда бы не пробежались по линиям её губ и сводам щёк. Она никогда бы не узнала, каково это, ощущать грудь Лексы, прижатую к её собственной, как от этого сердцебиение со временем ускоряется. Она никогда бы не узнала, что значит быть искренне любимой Лексой и любить её в ответ.       Она никогда бы не узнала, как угасают страдания, не узнала бы того, как дороги могут повернуться совершенно в другую сторону и привести обратно к хорошему.       - Лекса? - шепчет она, опираясь головой о ключицу шатенки, в то время как они едут по последнему ответвлению дороги, ведущей в Полис.       Она получает мягкое мычание в ответ и откидывается назад, более тесно прижимаясь телом к груди Командующей. Глаза блондинки покалывает слезами, и она поднимает руку, чтобы кратко провести пальцами по щеке и челюсти Лексы, а затем снова роняет её на свои колени.       - Спасибо за то, что не бросила меня.       Лекса не издаёт ни звука, за исключением своего тихого дыхания, но Кларк и не ожидает от неё ничего подобного. Она, как и её люди, спокойна и даже выразительна в этой тишине. Лекса очень много говорит без слов. Она живёт в тонкостях, и Кларк научилась читать её, научилась ценить каждое тихое, прекрасное выражение её лица и тела.       Лекса нежно вздыхает, воздух шуршит в ухе Кларк, и она чувствует, как девушка сильнее прижимается к ней, внутренняя сторона бёдер вжимается в бёдра Кларк, а руки более полно обнимают её рёбра. Пальцы Лексы поглаживают бедро Кларк, а нос осторожно потирает её затылок, чуть выше повязки, а затем шатенка отпускает поводья одной рукой, чтобы указать ею прямо перед собой.       Кларк следит за рукой глазами и замечает, как возвышающаяся стена Полиса медленно появляется в поле зрения в наступающей темноте ранней ночи, в то время как Лекса шепчет:       - Мы дома, Кларк.

***

      Полис приветствует их словно старый друг, будто притягивая Кларк в свои огромные объятия, и она упивается в этом ощущении, в ощущении родства и дома. Она упивается светящимися огнями, оживляющими ночь, лицами детей на рассвете, бегающими туда-сюда со своими деревянными мечами и доспехами из листьев, запахом готовящегося мяса и оживлённой болтовнёй на дневном рынке. Она упивается комфортом от горячей ванны, чувством чистоты и новизны, знакомым запахом комнаты Лексы, одежды и постели.       Она упивается трепетом на лице Рэйвен, когда она рассматривает старую комнату Кларк, где, решила Лекса, она будет жить, когда она рассматривает город и всё то, что он может ей предложить. Она упивается тем, как Рэйвен улыбается так, будто она не сломлена внутри, когда один из кузнецов восхищается её бандажом, а затем показывает ей другой бандаж, который он сделал для руки своего сына, и просит её помочь улучшить его.       Она упивается тем, как Октавия проскальзывает в город, будто она родилась в нём, будто она наконец нашла своё место; упивается тем, как она замечает Октавию и Индру, проводящих время вместе, довольных после дней неловкого избегания друг друга и скомканных предложений.       Она упивается тем, как Линкольн смеётся со своими людьми, смеётся так, будто они никогда не были потеряны для него, смеётся так, будто он никуда не пропадал; тем, как он и Октавия находят своё место среди людей Полиса, прочно и надёжно.       Она упивается тем, как Алгор день за днём шлёпается на стул на рынке и наматывает на свои пальцы бесчисленные пряди волос; тем, как он иногда ходит с Кларк, будто нахождение рядом с ней приносит ему утешение, тем, как он подталкивает её плечом или постукивает по голове, когда хочет заполучить её внимание, всегда ухмыляясь словно ребёнок после проделанной шалости.       Кларк упивается тем, как тело Лексы расслабляется внутри этих стен, как она становится более свободной и спокойной, ведёт себя так, как никогда не ведёт себя за пределами города. Она упивается солёной кожей Лексы, влажными касаниями её губ, изгибом её спины; тем, как Лекса проскальзывает в её объятия по ночам, бормоча Кларк слова, которые она постепенно начинает понимать, и будит её ласковыми пальцами и нежным взглядом.       Она упивается тем, что она снова здесь, снова дома.       Кларк вздыхает, обнимая свои колени и зарываясь пальцами ног в холодный песок, её глаза неподвижно застыли на волнах, плещущихся спереди, будто они простираются в вечность. Этот вид вытягивает что-то изнутри блондинки, все потери, всю борьбу, но это не подавляет. Кажется, будто каждое ноющее воспоминание выкатывается из неё вместе с водой, и Кларк чувствует себя безгранично маленькой и пустой.       Она вздрагивает, когда чей-то голос внезапно пробивается сквозь спокойный ритм волн.       - Я боялся, что мне снова придётся идти за тобой в лес, - говорит Джавас, изящно опускаясь на песок рядом с Кларк и прижимаясь своим широким плечом к её, его голос звучит легко и дразняще. - Ещё одна упрямая неделя страданий, как и раньше.       Кларк тихо и хрипло смеётся, протирая свои влажные щёки и толкая его своим плечом.       - Ты бы не смирился с этим снова.       - Нет, - говорит Джавас, качая головой и смеясь. - Я бы закинул тебя на своё плечо и притащил бы домой.       - В Полис? - спрашивает Кларк, поднимая бровь и получая в ответ улыбку.       Мужчина кивает, его заплетённая борода потирает материал его туники.       - К Хеде, - говорит он, ухмыляясь. - Пусть она с тобой разбирается.       К щекам Кларк приливает то же самое тепло, которое заливает и её грудь, когда она думает о Лексе как о доме, и она смеётся вместе с Джавасом.       - Она бы тоже не смирилась с этим.       - Это моя точка зрения, - говорит Джавас, и Кларк смеётся ещё сильнее.       Когда коллективный звук превращается в тишину, Джавас вздыхает и спрашивает:       - Ты не хотела присутствовать на казни?       Качая головой, Кларк говорит:       - Мне не нужно было.       С самого раннего утра Кларк была на пляже, когда на окраине Полиса начались судебные процессы по делу казни Нии. Лидеры кланов, которые фактически должны были присутствовать лично, а не отправлять своих представителей, за исключением Ледяного народа, которые отправили своего генерала, ночью ранее наконец прибыли в Полис. Прослушав записанные доказательства измены Нии, они все согласились, что она должна быть приговорена к смерти, и казнь была назначена на следующее утро.       Кларк и Лекса не спали большую часть ночи, говоря об этом, говоря о реакции лидеров на измену Нии, об их единодушном согласии на объединение с Небесными Людьми и о том, насколько лучше всё станет, как только всё это закончится. Кларк не хотела присутствовать на казни, поэтому Рэйвен согласилась пойти вместо неё как представитель Небесного Клана.       - Люди называют меня Ванхедой, - шепчет Кларк, качая головой. - С меня хватит смертей, пусть даже оправданных. Я просто… Мне не нужно было находиться там. Не нужно было видеть этого.       Джавас кивает, и они снова впадают в тишину, лишь звуки волн заполняют воздух.       - Мы как змеи, - через некоторое время говорит он, и Кларк поворачивается, чтобы посмотреть на него.       - Что ты имеешь ввиду?       - Змея сбрасывает свою кожу, - говорит ей Джавас. - Она оставляет свой цвет и маркировку, поэтому остаётся всё такой же, как раньше, но остальное она сбрасывает. - Он смотрит на Кларк. - Мы носим кожу до тех пор, пока она не становится нам мала, и тогда мы сбрасываем её. Мы оставляем свою маркировку, но начинаем всё сначала с новой кожей.       Джавас мягко постанывает, поднимаясь с песка и вставая на корточки, а затем кладёт руку на макушку Кларк, взъерошивая ей волосы. Кожа на затылке всё ещё немного чувствительна, но швы удалили, и рана быстро заживает, так что игривое прикосновение ничуть не причиняет боли.       - Сбрось кожу, Кларк, - тихо говорит Джавас. Он вытирает длинную влажную полоску на её щеке, а затем поднимается на ноги и протягивает девушке руку, чтобы помочь ей подняться. - Начни всё сначала.

***

      Кларк входит в их комнату, тускло освещённую мягким ореолом свечей, и замечает Лексу, стоящую на противоположной стороне комнаты; шатенка повёрнута лицом к массивной росписи, которую написала для неё Кларк. Лекса вытянулась на носочках, протянув свою руку над головой и дотягиваясь до извилистых ветвей, образующих имя Костии. Она поворачивает голову в сторону входа, когда в комнату проходит Кларк, и всё ещё потирает буквы кончиками своих пальцев, при этом нежно, грустно улыбаясь.       - Всё сделано, - говорит она, и Кларк слышит облегчение в этих словах, освобождение. Она слышит, как кусочки Лексы освобождаются после всего произошедшего, чувствует волну отпущения, и она потрясена тем, насколько это печально и красиво - этот момент правосудия, который наконец был свершён, закрытие двери в навязчивое прошлое и открытие другой в более светлое будущее.       Кларк пересекает комнату и обнимает Лексу со спины, целуя её плечи, и тогда шатенка расслабляется в её объятии и прижимает свои руки к рукам Кларк. Зарываясь носом в волосы Лексы, Кларк вдыхает её аромат. Она пахнет потом, древесным дымом и зимним воздухом.       - Ванна? - шепчет блондинка, и Лекса кивает, потирая своими косами лоб Кларк.       На ключицах Лексы выступают капли воды, а по спине соскальзывают её тонкие струйки, которые Кларк прослеживает своими губами и руками, держащими намыленную мочалку, которой она оттирает прошедший день. Блондинка расплетает косы Лексы, пробегая пальцами по прядям, а затем берёт в руки маленькую деревянную чашечку, чтобы намочить их. В волосах Лексы пузырится мыло, образуя пенную корону, которую Кларк сдувает с её макушки. Она смеётся, когда Лекса ловит немного пены, летающей в воздухе, и вместо этого шлёпает её на макушку Кларк.       Она перестаёт дышать, слыша мягкий смех Лексы, перестаёт дышать от того, как шатенка обнажает свои драгоценные частички, которые может видеть только Кларк, которые представляются только лишь Кларк.       Лекса - это заросшее пространство руин, поглощённых дикостью этого мира, тяготами, багажом и годами потерь - прекрасные в своём упадке. Она - собор, древний, скрытый и покрытый трещинами и расщелинами, камнем и цветом, тенями и солнцем, и она прекрасна. Её двери со скрипом открываются, её петли напрягаются от внезапного давления, которое появляется от нужды снова впустить кого-то внутрь, но то, что находится там, внутри, захватывает дух. Это чудо, заслуживающее нежной заботы.       Кларк изучает всё больше и больше с каждым прикосновением, каждым вздохом, смахивая толстый слой пыли своим присутствием. Она отказывается обосновываться так же, как и раньше, и к щекам Кларк приливает тепло от этой мысли - тепло, которое похоже на прилив опьянения, на внезапное головокружение, когда входишь в тёплый дом с холодной улицы.       Она знает, что и она была в руинах, все частички её души дали трещину и разрушились, поглотились темнотой, но прикосновения Лексы словно реставрация. Её ласковое руководство, её нежный взгляд, её неопытный способ любви - это как солнце, проливающееся в грудь Кларк и освещающее все её тени. Вместе они снова возвращаются к свету.       Они лежат вместе в ванной до тех пор, пока вода не остывает, начисто вымыв друг друга. Вместе с каплями и пеной уходит и прошлое, и Кларк чувствует себя свободной. Она знает, что им предстоит проделать длинный путь, но открытые раны больше не зияют и не причиняют боли. Они затягиваются с каждым мирным днём, каждым наклоном губ Лексы, каждым изгибом их тел; каждым тихом признании в темноте их комнаты.       Кларк думает, что именно такой и должна быть жизнь - обучение, потеря и любовь, и все небольшие моменты между ними. Жизнь - это холодный зимний воздух, заполняющий её лёгкие, это хаотичная болтовня города. Это звуки возни, которые издаёт Рэйвен, звуки неуклонного совершенствования Тригедасленга Октавией. Это утреннее солнце, освещающее её лицо, это скрупулёзные косы, которые заплетает Алгор. Это краска на кончиках её пальцев и мыльная вода на животе Лексы.       Именно так она понимает, что впереди, без сомнения, её ждёт ещё много всего.       Когда они заползают в постель, спина Лексы прижимается к груди Кларк, и блондинка наблюдает за тем, как луна отбрасывает свои лучи через балконную дверь. Они танцуют на влажных волосах Лексы, на её обнажённом плече, и Кларк чувствует, что сон приходит так легко, так свободно.       - Завтра наши люди станут единым целым, - бормочет Лекса в тишину, вытряхивая Кларк из облачных краёв дремоты. - У нас может быть наш шанс.       Кларк кивает в подушку, проводя рукой по рёбрам шатенки. Тело Лексы с каждым днём, кажется, становится всё более притягательным, и Кларк теряет себя в этом, теряет начало и конец, но именно то, что происходит между началом и концом - это и является основой, поэтому Кларк довольна быть несколько потерянной.       Она чувствует, как рука Лексы проскальзывает в её, и сплетает их пальцы. Прижимаясь губами к лопаткам шатенки и улыбаясь в сонном поцелуе, она шепчет:       - Мы можем начать всё сначала.