Спутник

Излюбленная шутка богов — дать человеку то, что он просит. С избытком щедро отсыпать желаемого, с горкой. Так, чтобы глупец захлебнулся своей мечтой, чтобы зарёкся мечтать о чем-то вновь. Когда-то Кауре Экселенц больше всего на свете хотел быть свободным в принятии решений. Теперь никто не указывал ему, что делать или куда идти. Только независимость обернулась абсолютным одиночеством, а все варианты выбора пути оборвались в тумане междумирья, где его накрепко держал якорь физического тела. Не живой, но и не до конца мёртвый, Кауре уже много лет, кажущихся ему бесконечностью, желал лишь одного — вырваться из плена бренной оболочки. Хотя и сомневался в своём праве на посмертный покой. Разве не потерял он его, сперва отказавшись от долга перед родом, а после и от собственной чести, когда малодушно поддался на обещание свободы от дракона и бросил в безнадёжном бою эльфа? Поверил, что ему будет позволено уйти. И ведь дракон сдержал своё слово. Своеобразным и жестоким образом, но выполнил уговор. Но если правда, что божественный суд учитывает не только поступки, но и намерения, то тогда у Кауре оставался шанс на милосердие Элайи-Воды. Безраздельно всех любящая и всепрощающая богиня, наверное, примет его, как и остальных своих детей, когда узнает, почему он так поступал. И возможно тогда он встретится с той, чьи синие глаза так и не смог забыть. Пройдя по тонкому ментальному следу, оставленному Дарком, почти до границы мира дракона, куда Кауре хода не было, как и ни в один из миров живых, он остановился и замер, закрыв глаза. Под прикрытыми веками ещё какое-то время повозились опарыши, но потом и они угомонились, словно заледенев вместе со своим носителем. Как бы он хотел, чтобы точно так же получалось останавливать мысли, что роились внутри, причиняя боль намного более сильную, чем когда-то испытывало его тело. За десятилетия, прошедшие с того дня, как Кауре оказался выброшенным, словно мусор, в пространство между мирами, он несколько раз улавливал отголоски чужого присутствия. Но не успевал приблизиться достаточно, чтобы вступить во взаимодействие с кем-нибудь из живых — те даже не замечали его в плотном тумане, торопясь побыстрее выйти к своей цели. Пока не почувствовал крайне медленно бредущего человека — времени хватило подойти вплотную и ощутить исходящую от него огненно-жаркую энергию, удивительно знакомую и родную, словно от очага в родительском доме. И Кауре не выдержал, потянулся мысленно, сперва осторожно и аккуратно прикасаясь к чужой жизненной силе, а потом и погружаясь в неё целиком, греясь в ней, как в горячем источнике, и жадно поглощая её, как алкоголик пьёт обжигающий грог. Незнакомец даже не заметил ментального вампира, настолько глубоко ушёл в свои мысли. Кауре мог бы выпить его жизнь целиком и, наверное, так бы и сделал, если бы вместе с живительным теплом не пришли и эмоции чужака. Память Дарка Линга будто впиталась в него самого, за ней пришло понимание, а затем накатила мощной волной и давно забытая душевная боль. Его сын! Сын от единственной по-настоящему любимой женщины. Которого эльф повёл теперь на смерть за предательство отца. С трудом, но Кауре прекратил тянуть из Дарка силы: они понадобятся глупому и самонадеянному мальчишке, поверившему в любовь холодного и расчётливого существа. И пусть сейчас сын явно взрослее, чем он сам, прошедший этим же путём тридцать лет назад, сути это не меняло: его надо защитить. Хоть как-то, но помочь. Остановить не получилось, зато удалось незаметно подкинуть ему несколько опарышей. Остатков магии Кауре хватило, чтобы наладить с ними подобие симбиоза, и мелкие личинки давно уже стали его частью, практически не мешая своим присутствием. Они не превращались в мух и не пожирали изнутри, ибо не испытывали голода — в междумирье не существовало течения времени, и все процессы замирали. Их бы вообще не было в теле, если бы дракон не плюнул напоследок в кровоточащие глазницы Кауре. Ядовитая слюна, смешанная с человеческой кровью вспенилась и осела белёсыми хлопьями, обратившимися в подобие формы жизни. Не зря говорят, что каждый поступок имеет продолжение и его последствия не дано предугадать: когда-то продемонстрированное драконом нарочитое презрение к человеку должно аукнуться ему же во вред. Подумав об этом, Кауре криво ухмыльнулся — жаль, он сам не сможет плюнуть на труп ящера, но есть вероятность, что это сделает его сын. Сын. Не знающий даже имени своего отца. Наследник одного из древнейших родов в Империи рос в нищете с жестоким и ограниченным отчимом и стал необразованной солдатнёй, бесправным исполнителем чужих приказов, не подозревая, что по праву крови принадлежит к высшим кругам знати. Кауре скрипнул зло зубами. Разве такой судьбы он желал бы своему ребёнку? Но с другой стороны — что ему самому дала принадлежность к богатейшей и старинной фамилии? Уж не свободу в принятии решений и не счастье. А ведь его называли любимчиком богов с детства. Кауре Экселенц с малых лет не знал отказа ни в чем, купаясь в роскоши и достатке и принимая их как должное. И не сомневался в своём блестящем будущем — он ведь являлся крестником самого наместника, оказывавшего ему особое расположение. К тому времени, как он отпраздновал четверть века, Кауре уже занимал престижную должность советника министра по межрасовым связям. Острый ум, быстрая реакция и знание языков помогли сделать отличную карьеру при дворе. Но неуёмный деятельный характер требовал приключений и путешествий: когда потребовалось отправить к оркам дипломатическую миссию — он вызвался сам. — Отправьте меня, я вас не подведу, клянусь! — горячность его просьбы позабавила тогдашнего наместника богов над людьми, степенного и уравновешенного Винсенцио Алигерро. За годы долгой жизни Алигерро лишь один раз позволил себе проявить несдержанность, и её результат как раз стоял перед ним. Тайну рождения Кауре знали лишь двое: его мать и он сам — настоящий отец, для всех остальных тот являлся сыном Экселенца. Наместнику не хотелось им рисковать — пусть и непризнанный ребёнок, всё же своя плоть и кровь. Но установление перемирия с дикими кочевыми племенами орков стало крайне необходимым: после нескольких неурожайных лет снабжение армии пришлось резко сократить, а набеги воинственных соседей наносили серьёзный урон приграничным землям. Да и кандидатура Кауре Экселенца в качестве посла выглядела идеальной. Несмотря на молодость, он в полной мере обладал необходимыми гибкостью суждений и умением найти общий язык с представителями любой расы, а при необходимости вполне способен жёстко продавить нужные интересы. «В меня пошёл», — поглаживая бороду, думал Алигерро с гордостью, незаметно вздохнув, что официальный наследник особыми талантами не блещет. Но бастард Кауре или нет, а шаманы орков наверняка почувствуют силу стихий, передающуюся из поколения в поколение в роду наместников, и более серьёзно отнесутся к предложению мира из его уст. Последнее соображение окончательно утвердило выбор. — Я рассчитываю на тебя, мой мальчик, — Алигерро скупо улыбнулся загоревшемуся восторгу в глазах получившего одобрение «крестника». В племени орков посол от империи Кауре Экселенц провёл два месяца, прежде чем отправился назад в столицу с успешно выполненным поручением. Конечно, богатые дары сыграли немаловажную роль в убеждении, как и демонстративная роскошь прибывших на переговоры. Но, на удивление, клановые традиции орки ставили выше выгоды — их глава Убгвар заявил, что будет говорить лишь с одним и только после того, как человек докажет делом, что к его словам стоит прислушиваться. Кауре доказал. Возвращаясь назад, отряд переговорщиков на третий день пути сделал привал недалеко от замка Марджонтов, приходящихся дальними родственниками Экселенцам. Проведя много недель без малейшего намёка на комфорт, Кауре не устоял перед искушением хотя бы пару ночей поспать в кровати с чистым бельём. Верхом он вполне успеет догнать остальных, а если и нет — не беда: благую весть о заключении перемирия наместнику донесут и без него, а подробные детали подождут, да не так уж и интересны. Так он решил, когда поутру все собрались трогаться дальше. Наверное, именно тогда его судьба безвозвратно изменилась, когда на развилке дорог он покинул своих спутников, направив лошадь налево к виднеющимся вдали стенам замка. Марджонты с энтузиазмом провинциалов принимающих столичную знать, едва дав ему вымыться с дороги, усадили за обильно накрытый стол и почти сразу перешли к расспросам. Пока их интересовали дорожные впечатления, Кауре отвечал легко и непринуждённо, но когда любопытство хозяев вполне предсказуемо обратилось на причину поездки, его настроение начало стремительно портиться. Оба супруга оказались махровыми ксенофобами. — Как вам удалось убедить в чем-то этих зверей? — подав знак прислуге о перемене блюд, высокорожденная Инесс Марждонт с интересом наклонилась над столешницей, рискуя окунуть в тарелку с остатками супа затянутую в парчу пышную грудь. — Их давно надо было истребить, как угрозу всему цивилизованному миру! — говоря, она беззастенчиво строила глазки молодому родственнику своего мужа. Кауре нахмурился: орки с их абсолютно чуждой людям культурой вовсе не являлись кровожадными животными, кем их считали исстари. Правда, при встрече он и сам сперва смотрел на покрытых черными узорами воинов с настороженностью и отчасти с брезгливым превосходством. Потребовалось провести с ними бок о бок не один день, чтобы опаска сменилась восхищением, а пренебрежение вытеснилось уважением. Кауре машинально потёр ладонью левое плечо, ещё чешущееся после нанесения ритуальной татуировки принятия в клан, в отличие от правого: на нем знак огня уже полностью зажил. Рассказать Марджонтам о том, что теперь и он в какой-то степени принадлежит к «этим зверям», понимает и во многом сочувствует их незавидному положению изгоев среди других рас? Нет, бесполезно. Даже в столице мало кто по-настоящему разделял миролюбивые начинания наместника в отношении орков. Юный наследник трона не скрывал своих милитаристских планов, и симпатия большинства в обществе была на стороне будущего правителя. Натянув на лицо вежливую улыбку, Кауре ответил совсем не то, что собирался, но то, что от него, безусловно, ждали. — Все звери понимают силу, прекраснейшая, — Инесс благосклонно улыбнулась обращению. — Вот именно, — влез в беседу хозяин замка, вытирая жирные губы тыльной стороной ладони. — Зачем же истреблять всех, из них получаются неплохие рабы, сил у орков много — пахать можно! А содержание обходится гораздо дешевле лошадей. Да и если сдохнут, не жалко, — не замечая потемневшего лица своего гостя, он продолжил: — У моего деда были рабыни-орчанки, так я вам скажу, не только на них пахали, но ещё и их, — изобразив в воздухе пальцами красноречиво похабный жест, он засмеялся. — И в хвост, и в гриву. Его жена искривила презрительно губы: — Алессис, прекрати немедленно говорить непристойности! Это хуже скотоложества: совокупляться с грязными… Окончание её праведной речи Кауре почти не слышал: вспыхнувшее яркой искрой при первых словах Марджонта раздражение быстро разгорелось в затмевающую разум злость. Ему показалось, что даже свечи на столе вспыхнули ярче, словно их пламя откликнулось на его ярость. Пульс застучал в висках частым барабанным ритмом, как тот, что рождался под ладонями шаманов в орочьем племени. Под прикрытыми на секунду веками промелькнуло видением воспоминание о мускулистых телах в свете костров, слаженных общих движениях ритуального танца, о призванной силе огня, объединившей и напитавшей собой всех членов клана. И его в том числе. Именно после той ночи он перестал быть чужаком и врагом. Кауре распахнул глаза, в зрачках на мгновение сверкнул красным отсветом гнев. Свободолюбивые, отчаянно гордые, смелые до безрассудности существа, что приняли и признали его своим по духу — да орки были в сотню раз честнее и чище, чем та пара самодовольных болванов, рядом с которыми он сидел! Сжав до побелевших костяшек в руке вилку, Кауре старался успокоиться. Понимая, что ещё немного и не сможет сдержаться, и, как минимум, ляпнет что-то крайне оскорбительное для четы Марджонтов, он отвёл взгляд от лоснящейся пухлой рожи высокородного в поисках чего-то, что помогло бы ему вернуть хладнокровие. И буквально утонул в синих, как озера, глазах служанки, ожидающей у стола распоряжений. Кипевшее внутри раздражение будто смыло ласковой волной, а злое жжение в груди постепенно сменилось ровным уютным теплом. Кауре смотрел, не отрываясь, и не мог насмотреться. — Дора! — резкий окрик Инесс заставил девушку вздрогнуть, и визуальный контакт прервался. — Не стой столбом! Налей мне ещё вина! Дальше обед протекал по-прежнему благочинно: они обсудили новости при дворе и планы на урожай. Экселенц рассказал несколько пикантных сплетен про придворных, Марджонты наперебой жаловались на ленивых крестьян и нерасторопных слуг. Кауре что-то отвечал им, кивал и улыбался, но сам раз за разом пытался вновь поймать взгляд синеглазой служанки. Хотелось проверить — вернётся ли то странное ощущение светлой беспричинной радости? Но пока продолжалась трапеза, больше Дора ни разу на него не взглянула. Её невнимание вызвало болезненную тягу в груди, чего-то перестало хватать для ощущения собственной целостности. Странное и необъяснимое чувство для самоуверенного и привыкшего к вниманию прекрасного пола мужчине требовало разъяснения: «Надо остаться с ней наедине и познакомиться поближе, наверняка она просто обычная глупая служанка». Изначально он планировал пробыть в замке дальних родственников Марджонтов пару дней, но в результате задержался на три недели, катастрофически затянув время отъезда. Считавший себя искушённым в любовных делах, он никак не ожидал, что его полностью поглотит страсть к абсолютно неподходящей ему по статусу девушке. Он забывал обо всём, стоило им остаться вдвоём. Ума хватило лишь на то, чтобы не выдать разгоревшихся между ними чувств перед Марджонтами. Те, конечно же, не возражали бы против интрижки гостя со служанкой, но Кауре не относился к Доре, как к необременительному развлечению: он собирался официально сделать её своей женой. Как только получит благословение от отца. В столицу он отправился один: приехать сразу вдвоём значило бы скомпрометировать честное имя девушки перед родителями, которые и так вряд ли встретят с распростёртыми объятиями простолюдинку в качестве невестки. Кауре было наплевать на все приличия и условности, но Доре нет. — Я скоро вернусь, — прощаясь, он вложил ей в ладонь фамильный перстень с сапфиром, слишком большой для тонких девичьих пальцев: — Возьми пока его вместо обручального. Хочешь рассмешить богов, расскажи им о своих планах. Через пару дней после возвращения Кауре состоялся ежегодный праздник летнего солнцестояния, всегда отмечавшийся при дворе с особым размахом. Семейство Экселенц прибыло в резиденцию наместников в полном составе, включая старшего «блудного сына», двух дочерей на выданье и младшего отпрыска, только-только вошедшего в возраст выхода в свет. К огромной досаде Кауре, до праздника поговорить с родителями о своих планах на женитьбу не удалось: мать с головой ушла в подготовку нарядов для себя и дочек, а отец слишком рассердился из-за его самовольной отлучки — «Ты продемонстрировал полнейшую безответственность!», — чтобы рассчитывать на адекватное отношение. «После приёма, — решил Кауре. — Я объявлю им о своём решении после приёма, и на следующий же день отправлюсь за Дорой». Он вытерпел ужин, отвечая на вопросы соседей по столу, не сильно отличающиеся от тех, что задавали Марджонты, ни разу не позволив себе ответить жёстко даже на откровенные глупости. Не морщился от резкого приторного аромата перестаравшихся с благовониями придворных дам. Только в висках с каждой минутой нарастало давление, какая-то сила, неконтролируемо растущая внутри, требовала выхода, и голова наливалась тупой болью. Когда его поманил к себе наместник, терпение и выдержка Кауре уже находились на пределе. Приблизившись к Алигерро, он почтительно склонил голову, стараясь скрыть усталость и раздражение. От множества зажжённых свечей в зале было жарко и душно, Кауре распрямил плечи и почувствовал, как липнет к спине рубашка под тяжёлым парадным камзолом, а с виска по шее, противно щекоча кожу, стекает капля пота. Незаметно вздохнув, он приготовился выслушать недовольство своей самовольной отлучкой, но оправдываться не собирался, после выполнения задания ему и так полагались несколько недель отдыха, так не велика беда воспользоваться ими сразу. Впрочем, наместник пребывал в превосходном настроении и не стал отчитывать Кауре за задержку, хоть и не удержался от добродушного подтрунивания. — Что же задержало тебя в замке Марджонтов, мой мальчик? Их роскошные охотничьи угодья или не менее роскошные прелести леди Инесс? — придворные с готовностью откликнулись смехом, Кауре с трудом изобразил смущённую улыбку, чувствуя, что мышцы лица одеревенели и плохо слушаются. — Ну-ну, мы все были молодыми! — почему-то покровительственно-снисходительный тон наместника, всегда воспринимаемый как должное, сейчас вызывал только агрессию. — Пора тебе уже стать семейным человеком, без жены мужчина подобен кораблю без якоря. Нет-нет, молчи! — заметив, что Кауре хочет что-то сказать, Алигерро остановил его поднятой ладонью. И этот безапелляционный жест тоже не прибавил внутреннего спокойствия. — Я, как твой правитель и как твой крёстный, знаю прекрасную девушку, которая станет для тебя достойной женой. Моя любимая племянница — Томиан! И не благодари меня, ты достоин того, чтобы войти в нашу семью и стать её мужем. Ваше потомство, несомненно, станет прекрасным продолжением наших объединённых родов! Со всех сторон раздались одобрительные выкрики и поздравления, никто из присутствующих не сомневался, что в следующее мгновение молодой Экселенц опустится на одно колено и поблагодарит наместника за оказанную честь. Томиан, сидящая через несколько мест по левую руку от Алигерро, зарделась, с удовольствием разглядывая будущего мужа — Кауре ей давно нравился. Мать счастливо улыбалась, отец уже прикидывал шансы внуков на престол, брат завистливо вздохнул — вечно старшему достаётся самое лучшее… — Нет, — оставшийся стоять Кауре поднял потемневший взгляд на наместника и повторил громче: — Нет! — мгновенно в зале стихло, и его слова услышали даже на дальнем краю стола. — Я не племенной жеребец, чтобы от меня ждать породистого потомства! — Ты забываешься, — пока ещё спокойно, но с ощутимой угрозой в голосе проговорил Алигерро. — На колени! И… Дальше Кауре уже не слышал. Глаза заволокло красным туманом, а в голове словно лопнул сдерживающий ярость обруч. Длинная борода наместника вдруг вспыхнула, как тополиный пух от пропущенного сквозь линзу луча солнца. Это было последним, что осталось в памяти. Визг женщин и крики мужчин, в которых неоднократно прозвучало «Одержимый!», не пробились к сознанию: заглушая всё, в висках грохотал пульс, сводя с ума безжалостным ритмом. А потом наступила темнота и тишина. Очнулся Кауре с дикой головной болью. «Похмелье?» — но стоило раскрыть глаза, как недавние события всплыли в памяти, и он понял, что ситуация намного хуже, чем банальное похмелье, а тупая ломота в затылке не последствие перебора алкоголя. Тусклый свет из маленького окошка под потолком (утро или день?), позволил рассмотреть полукруглый свод и стены из грубого необработанного камня, в дальнем углу из трещины сочилась вода и срывалась вниз с выступа. Гулкое «кап-кап-кап» отдавалось в мозгу ударами молотка. Кауре сел, обнаружив под собой охапку сырой дурно пахнущей соломы, и потрогал затылок — пальцы нащупали слипшиеся волосы, поднеся руку к глазам, увидел на подушечках красное. Огонь… горящий наместник… убил или нет? Что он натворил?! И что с ним вообще было? Орки что-то разбудили в нем, какую-то непонятную силу. Или не разбудили, а вложили намеренно? Не просто так ведь татуировки на плечах ощущались только что нанесёнными, а кожа горела. Если рисунок срезать — он избавится от их влияния? Да только поздно уже что-то делать. Надо хотя бы встать и постараться выяснить где находится — всё ещё в доме наместника или уже в тюрьме? Но сил, да и желания не нашлось. Какая разница, если Алигерро мёртв? Исход будет одним. Тяжело выдохнув, он подтянул ноги к груди и уткнулся лбом в скрещённые на коленях руки. Какое бы положение при дворе ни занимала семья Экселенц, в живых у него остаться шансов нет. Как же глупо вот так… От протяжного скрипа открывающейся двери Кауре вздрогнул и поднял голову: в проёме встал мужчина в форме десятника, держащий в руках какую-то тряпку и толстую цепь с кандалами, за его плечом виднелись пара солдат-рядовых. — Поднимайся! Лицом к стене! Тряпка оказалась холщовым мешком. Со скованными за спиной руками и надетым на голову мешком Кауре куда-то повели, не забывая придавать ускорение толчками в спину, но о ступеньках предупреждали. Их Кауре насчитал двадцать четыре вверх. В конце пути его ткнули особенно сильно, и он упал на колени. — Это может быть опасно, — прошелестел откуда-то слева тихий подобострастный голос, и мешавшая ткань с лица убралась. Перед ним стоял наместник. Кауре покачнулся от облегчения — не убил! Непривычно выглядевший без бороды и бровей, с тканевыми нашлёпками на подбородке и щеках, да с пряным запахом трав, исходящим от повязок, но в остальном целый. Только тёмные глаза, в которых обычно читалась симпатия, смотрели холодно и отчуждённо — это вызвало острое чувство вины. — Я не хотел! — вырвалось прежде, чем он успел даже осмыслить что-то. — Я… — Оставьте нас! — прервав, обратился наместник к остальным. — Но… — сунулся было советник с возражением. — Его сила… — Он сейчас пуст, словно кувшин с выбитым дном, — не терпящим возражений голосом отрезал Алигерро. — Не беспокойся. Подождите за дверью. Повинуясь приказу, солдаты и первый министр вышли из комнаты. Наместник помог Кауре встать и освободил ему руки. Показав жестом на одно из кресел, уселся в другое и упёр локти в подлокотники, соединив перед задумчивым лицом ладони домиком. — А теперь рассказывай. И Кауре рассказал. Про то, как проходил испытания в племени орков, сперва касающиеся лишь физической силы и смелости, как соревновался с их лучшими бойцами, конечно, не победив всех, но показав, что чего-то стоит. Как потом охотился вместе с ними, и ему повезло первому достать копьём (орки не признавали огнестрельного оружия) горного медведя и остаться без единой царапины, чем заслужил уважение других охотников. И как его отправили на последнее испытание в священную пещеру огня: «Там пламя вырывается прямо между камней и никогда не гаснет, хоть никто не приносит туда ни угля, ни дров. Они верят, что огонь сам решает: сжечь того, кто туда пришёл, или поделиться с ним силой». Кауре пробыл в пещере от заката до рассвета, и когда вышел, шаманы племени признали его своим не по крови, но по духу, и нанесли ему первую татуировку: «Я думал это местные суеверия, просто узор на коже». Только после этого вождь согласился на обсуждение условий перемирия. Кауре приняли в клан, устроив целый ритуал, закончившийся общим праздником и подписанием договора. Алигерро слушал внимательно, не перебивая, лишь раз, когда речь зашла о татуировках, попросил их показать. Кауре стянул с себя разорванные в нескольких местах камзол и рубашку и продолжил говорить уже обнажённым по пояс. Он не утаил ничего из произошедшего на землях орков, но про истинную причину задержки в замке Марджонтов умолчал. Впрочем, наместнику это было и неинтересно. Всё, что хотел выяснить, он узнал. — В тебе пробудилась сила, но управлять ей ты не научился. Вчера она вышла из-под контроля. Видел бы ты, во что превратился зал для приёмов, — криво усмехнулся Алигерро, вспоминая, как сам в первый раз ощутил в себе всплеск стихии. Но тогда всё происходило под наблюдением жрецов, и он прекрасно понимал, что с ним происходит. — Кто-нибудь пострадал? — с замиранием сердца спросил Кауре, боясь услышать, что кого-то убил из знакомых ему людей. — Двое: Мейслинн и Вард получили обширные ожоги, но жить будут. Остальные отделались испугом и испорченной одеждой. У меня ведь тоже есть сила, не забывай. Но переполох получился знатный. И замять его будет сложно. — Я готов понести любое наказание, — Кауре опустил голову, искренне раскаиваясь за свой срыв. Если бы он сдержался, то наверняка потом бы удалось объяснить Алигерро, почему не может связать себя узами брака с его племянницей, пусть ради этого и пришлось бы отказаться от первородства. А наместник, глядя на поникшего парня, мрачно размышлял, что если кто и виноват, то это он сам. Лет до двадцати Алигерро тщательно наблюдал за взрослеющим сыном, пытаясь увидеть в нем силу стихий, но так и не заметил никаких проявлений. Успокоился, решив, что заложенная в крови магия так и останется скрытой. И ошибся. Вторая ошибка, критическая — он не переговорил с Кауре после возвращения с глазу на глаз, иначе бы почувствовал изменения в нем. Ну да что уж теперь, надо исходить из сложившейся ситуации. И она наместнику абсолютно не нравилась. Как ни крути, а покушение, пусть и непредумышленное. В народ, конечно, новость не пошла: по официальной версии возгорание на празднике произошло из-за халатности слуг — ещё не хватало, чтобы чернь узнала, что божий помазанник уязвим, как простой смертный. Но спустить на тормозах, списав всё на пьяную выходку юнца, невозможно: пошатнётся престиж среди приближенных, а мечтающих передать власть наследнику, не дождавшись естественной смерти правителя, и так хватает — родной братец спит и видит регентом стать. Обвинить орков в намеренном гипнозе посла с целью убийства — коту под хвост перемирие. Самое логичное, лежащее на поверхности решение, отдать Кауре жрецам, как новоявленного носителя стихийной магии. Если бы он не был ему сыном, наместник так и поступил — владеющих огнём среди жрецов мало, приняли бы неофита с распростёртыми объятиями. Но опасно: они-то уж докопаются до их родства и используют это знание как рычаг давления на него, глава церковников и так чуть ли не диктует, что делать. Нет, Кауре не должен попасть к ним живым: «Надо было убить его вчера. Но и сейчас не поздно». Алигерро поднялся и, подойдя, положил по-отечески руку на склонённую голову: — Посмотри на меня, мой мальчик. Кауре поднял взгляд. Он успел увидеть совершенно черные с заполнившими всю радужку зрачками глаза, а в следующее мгновение неведомо откуда взявшаяся холодная и плотная преграда закрыла нос и рот, не позволяя дышать. Волна липкого холода прокатилась вдоль позвоночника, вызывая оцепенение и ужас. Пальцы Алигерро, ещё недавно мягко касающиеся волос, превратились на темени в железный капкан, не давая ни на миллиметр сдвинуть голову и разорвать визуальный контакт. Кауре глухо замычал и выгнулся в бесплодной попытке глотнуть воздуха, но в приоткрывшиеся губы холодными скользкими змеями хлынула вода, тут же, словно получив команду, полившись и в ноздри. Разум ещё отказывался признать очевидное: тот, кого Кауре привык с детских лет называть крёстным, кого любил и уважал, сейчас собирался его хладнокровно убить — а тело уже действовало само, не намереваясь терять единственный шанс на спасение из-за нерасторопности мозга. Пальцы крепче сжались на подлокотниках кресла, ногами Кауре со всей силы оттолкнулся от пола. Тяжёлое резное кресло с грохотом опрокинулось вместе с ним. Связь взглядов разорвалась, и удушье чуть отпустило, теперь казалось, что на лице лежит тяжёлая мокрая тряпка. Не рассуждая, Кауре отбросил её от себя. Прозрачная и удивительно вязкая, словно смола, субстанция изменила форму в полете, утончаясь и вытягиваясь. Будто верёвка она обвила шею Алигерро, в чьих глазах изумление сменилось ужасом. Теперь пришла его очередь хрипеть и конвульсивно дёргаться, пытаясь сбросить удавку. «Вот тебе и кувшин без дна, что налил, на тебя же и вылилось!» — злорадно подумал Кауре, стараясь усмирить судорожное учащённое дыхание. На звук падения в зал ворвались солдаты во главе с десятником и советник. Последний сразу же устремился к наместнику, мотнув головой в сторону полуголого встрёпанного парня и отдав короткий приказ: «Убить!». Десятник первым выхватил револьвер, но выстрелить не успел — Кауре не собирался оставаться неподвижной мишенью и нырнул рыбкой в приоткрытые ставни окна. Под окрики и хлопки выстрелов ему удалось пересечь двор и выскочить за ворота, зигзагом рванув через площадь. Повезло, что людей почти не было, а те, что встречались, отшатывались в сторону от выглядевшего демоном полуобнажённого мужчины с черными узорами на руках и безумным взглядом. Переулки, улицы, проходные дворы, кое-где Кауре перемахивал через изгороди, где-то подныривал под сушащееся белье на растянутых верёвках. Он не имел чёткой цели, просто пытался уйти как можно дальше от преследования. Когда остановился, задыхаясь от бега, и огляделся, выяснилось, что ноги принесли его на окраину города к гавани. Тело опять оказалось умнее головы. В хитросплетении грязных и узких припортовых улочек легко не только заблудиться, но и спрятаться. А главное, там хватало дешёвых гостиниц, трактиров с номерами и второразрядных публичных домов, где не удивишь никого ни отсутствием верхней одежды, ни даже татуировками. Если где и затаиться, то здесь. Даже стража не всегда рисковала соваться в эти трущобы, предпочитая делать обходы по более благополучным районам. Поплутав ещё и убедившись, что никто за ним уже не гонится, Кауре зашёл в первую попавшуюся дверь под вывеской с изображением кружки и кровати. Людей в зале не было, только за дальним столом спал некто, напоминающий кучу ветхого тряпья. — Комнату и обед! И быстро! — не подразумевающим возражения голосом он с порога рявкнул на испитого вида мужичка за стойкой. Тот, не вздрогнув от окрика, неторопливо разглядывал утреннего посетителя: отметил грязные, но дорогого покроя брюки, тонкой кожи сапоги, оценил стоимость серебряной цепочки изящного плетения на шее, чуть дольше задержал взгляд на татуировках. Помолчал пару секунд, но в результате кивнул. И крикнул в сторону: — Хильда, а ну живо проведи гостя наверх, в третий нумер! Выглянувшая из кухни молоденькая конопатая девчонка прошмыгнула мимо и сделала приглашающий жест рукой на лестницу. Поднимаясь по тёмным скрипучим ступеням, Кауре уже более спокойно добавил: — Воды ещё принеси, красавица, помыться хочу. И рубаху мне раздобудь с курткой, — девица сдавленно пискнула что-то вопросительное. — Поприличней, да. Не бойся, хорошо заплачу. Через час, вымывшийся и сытый, Кауре принял из рук Хильды свёрток с одеждой, отдав взамен кольцо с мизинца, и приказал не беспокоить, пока сам не спустится. Не торопясь одеваться, он вытянулся на кровати: всё потом, он всё решит, придумает выход, но сейчас спать, просто спать, сил не осталось вовсе. «Кувшин с выбитым дном», — вспомнил, криво ухмыльнувшись, и сразу же заснул, как только закрыл глаза. Проспал он больше суток, это сообщил ему хозяин заведения, когда Кауре уселся на высокий стул перед стойкой и заказал кружку самого лучшего пива. Как и то, что по городу рыскают патрули в поисках молодого черноволосого мужчины с узорами на руках. — Говорят, чернокнижник объявился, колдун-душегубец, что похитил тело старшего сынка Экселенцев. Слыхал, поди, об их семейке-то? — Кауре промычал нечто неопределённое под пристальным взглядом из-под кустистых бровей. — Ну да, богатеи, не нам чета. Да так же, как простые, убиваются, поди, теперь. Траур у них по первенцу-то. Ни единый мускул не дрогнул на лице того, кого родные вычеркнули из списка живых. «Так даже лучше, так им ничего не грозит», — думал Кауре, но в груди заныло тупой болью: у него отныне нет семьи, а сам он вне закона. Но долго переживать ему не дали. — Так не встречал никого похожего на этого ведьмака? Нет? Вот и я нет, — мужик преувеличенно громко вздохнул. — А за него ведь хорошую награду пообещали, золотом, как говорят. — Не слыхал, не знаю, — получив свою кружку, Кауре наклонился над стойкой, приблизив лицо к трактирщику и снизив голос: — Зато слыхал, что те, кто властям доносит, долго не живут. А с собой в гроб золото не положишь, — он в упор посмотрел на мужчину, не сознавая, что в зрачках у него сейчас полыхнуло красным, но отметив, как его визави напрягся от недвусмысленной угрозы. — Мне бы на корабль попасть, что вскорости уходит, я бы в долгу не остался, — с намёком опустив руку в карман брюк, побренчал оставшимися двумя перстнями и снятой с шеи цепочкой — всё его имущество на тот момент. — На корабль? — слегка успокоив лихорадочно застучавшее сердце, переспросил трактирщик. — Ну от чего ж не пособить-то, есть тут один, завтрева с утра как раз отчаливает, — сделав паузу, но, не дождавшись вопроса куда и что за корабль — Кауре было все равно, главное, убраться побыстрее из города, — продолжил: — На Пузатой Мэри матрос требуется, убили у них одного на берегу в драке, — от того, что опасный постоялец не собирается задерживаться, он испытал облегчение. Кауре без слов выложил на стойку один из оставшихся перстней, в который раз пожалев, что не брал на приём к наместнику никакой наличности: как-то не рассчитывал, что вечер выльется в бегство от закона. Что его сдаст трактирщик, он почти не волновался, похоже, получилось достаточно припугнуть, но всё же ночь он провёл без сна на жёсткой лежанке, чутко прислушиваясь к малейшим звукам и готовый в любой момент покинуть комнатушку через окно — путь отступления по соседним крышам наметил на всякий случай, сразу же, как вернулся. Когда небо начало светлеть, Кауре тихо спустился по лестнице, отодвинул тяжёлый засов и покинул свой недолгий приют, отправившись в порт. План у него был прост: отойти подальше от города на корабле, куда бы он ни направлялся, после сойти на сушу, добраться до замка Марджонтов, забрать Дору, и уже вместе с ней искать место, где они смогут жить, не привлекая лишнего внимания. Скорее всего где-нибудь на границе, где постоянно требовались умеющие обращаться с оружием мужчины. Будет ли она рада видеть его, примет ли оставшегося без статуса высокорожденного, без богатства и положения, скрывающегося и в буквальном смысле с клеймом колдуна на плечах, согласится ли на неизвестность в будущем и вряд ли сильно обеспеченную жизнь — об этом он старался не думать. На деле всё оказалось сложнее, чем он представлял. На корабль его взяли с готовностью, и из городской гавани вышли без приключений, но быстро сойти с него не получилось: не повезло — маршрут лежал через открытое море к северной оконечности материка за грузом китового уса и жира, совсем в другую сторону от земель Марджонтов. И рассчитывать попасть туда Кауре Экселленц мог только на обратном пути спустя несколько месяцев. Впрочем, это лучше, чем никогда, решил он, глядя с палубы на удаляющийся берег: «Сойду на сушу — буду свободен». Человек предполагает… На обратном пути, через четыре месяца после событий на приёме у наместника, когда Кауре буквально считал дни, оставшиеся до конца плавания, на рассветном горизонте возникла ладья с белоснежными крыльями на ростре. «Эльфы!» — раздался крик вперёдсмотрящего матроса с марса. Самоуверенный капитан решил «показать ушастым неженкам что почём», припомнив двадцатилетней давности «позорное перемирие, когда хитрожопые обманом выторговали выгодные им условия». Он был участником того конфликта, и его ненависть имела вполне объяснимые корни. Никто не возразил вслух: большинство разделяло желание поквитаться с хладнокровными ублюдками, а меньшинство, Кауре в их числе, не рискнуло спорить. Безрассудный абордаж пережили всего двое из команды. Юнга, приглянувшийся одному из эльфов, и сам Кауре. Почему его оставили в живых, валяющийся на окровавленной палубе избитый и оглушённый Экселенц не понимал: у него получилось вызвать внутри ту испепеляющую всё вокруг ярость, и он, если не убил, то наградил нескольких эльфов серьёзными ожогами, а также почти полностью спалил их гордость — кипенно-белые паруса. Причина, по которой его не добили, выяснилась чуть позже. — Он жив? — спросил высокий воин в серебряных доспехах, почти таких же по цвету, как и его глаза, видневшиеся через прорези шлема. — Да, nayinn Ниеюдескенгенвэр, он жив, как вы и просили, — обращение Кауре не понял, но остальные слова смог перевести. — Ну что, человек, хранящий огонь, познакомимся поближе? — заговорив на всеобщем, тот, кого назвали Ниеюдес-как-то-там, наклонился и заглянул в лицо Кауре. Экселенца, стоящего на границе миров, передёрнуло от воспоминания: «Можешь называть меня Нийген, уверен, нам предстоят весьма доверительные отношения». Опарыши, почуяв волнение владельца, зашевелились, принялись тыкаться изнутри в закрытые веки в поисках выхода. Он тогда тоже закрывал глаза. После вопроса: «Что тебе надо?!» — заданного эльфу. А ответ: «Тебя!» — Кауре предпочёл бы забыть, как и то, что произошло немногим позже в каюте, когда они остались вдвоём. Нийген не насиловал его, не принуждал, даже не ограничил возможность двигаться, но под гипнотическим взглядом стальных глаз Экселенц чувствовал себя безвольной тряпичной куклой. Нежные прикосновения под предлогом проверить, нет ли внутренних повреждений, быстро переросли в откровенные ласки, и Кауре сдался настойчивым и умелым рукам, находясь словно во сне, когда хочешь убежать, но не можешь сделать и шага. Неловкость и желание прекратить присутствовали на периферии сознания, но воспринимались навязанными извне ненужными предрассудками. В зажмуренных с силой глазах мелькали огненные всполохи. Пальцы, пытающиеся поначалу оттолкнуть, слабели с каждой секундой, а когда к ним вернулась сила, зарылись в густые чёрные волосы, задавая темп и насаживая губы дальше на член. А после во тьме под веками развернулись причудливые спирали, расцвели хищными цветами, окрасив всё алым. Мощный оргазм принёс странное пугающее ощущение, что помимо брызнувшей спермы вынули и душу, выжимая саму его сущность по капле. Кауре закричал. Бесстыдно облизывающий губы эльф походил на дорвавшегося до сметаны кота, разве что не мурлыкал от удовольствия: — Я не ошибся, ты именно тот, кто мне нужен. — Только мне ты даром не сдался, — мгновенно возникший стыд, отвращение к себе и к этому существу, развратно откинувшемуся на пятки и не торопившемуся вставать, наполнили рот желчью. Кауре судорожно сглотнул, не понимая, как он мог только что стонать и подаваться бёдрами навстречу врагу. — Можешь убить меня, но твоим рабом я не стану! — Мне не нужен раб, — грубость не задела ушастого, и влажно блестевшие глаза не изменили своего выражения — возмутительно собственнического и откровенно довольного. — А вот у тебя, возможно, появится шанс начать жизнь заново, в достатке, безопасности, на положении не скрывающегося вечно преступника, а уважаемого и весьма обеспеченного человека. — Откуда ты?.. — презрение сменилось испугом: откуда он знает?! Неужели слухи, что эльфы не чурались выполнять для наместника некоторые щепетильные задания, вроде розыска и ликвидации опасных государству людей, правдивы? — Неважно. Я дам тебе новую жизнь — вот, что важно. Если ты пойдёшь со мной, если будешь сражаться за меня, сам, добровольно, то и я помогу тебе. — Сражаться против людей? — Кауре не торопился принимать предложение, хоть особого выбора у него и не было, но он помнил поговорку: «Эльф пособит однажды, до смерти долг навяжет». — Нет. Мало того, сражаться даже не в твоём мире — ты не навредишь ему, наоборот. А тебя здесь кто-то держит? — склонив голову набок, Нийген внимательно рассматривал человека, недовольно нахмурившись. — Да. — Ты сможешь вернуться, — стремительно поднявшись, он ухватил Кауре за подбородок и поднял лицо к себе. — Если, конечно, захочешь потом от меня уйти, — самоуверенно усмехнулся и впился жадным поцелуем в губы. Вернуться. Идя на бой с драконом, Кауре не думал о спасении мира от Кровавых недель, не планировал разбогатеть или стать неуязвимым, единственным его желанием было вернуться к Доре и забрать её с собой в сказочно-прекрасную Долину, где они могли быть счастливы. И, как бы ни старался эльф за время общения потеснить образ Доры в сердце, ему это не удалось. Их отношения так и остались вынужденным временным альянсом, не перейдя на другой уровень. — Лучше всех сражаются те, кому нечего терять, — внезапно раздавшийся неподалёку голос вырвал Кауре в реальность из глубокого омута памяти. — Это была моя ошибка, я не придал должного значения его увлечению обычной человеческой женщиной. — Ты говоришь о моей матери! Но, конечно, разве можно представить, что кто-то выберет не тебя?! Какой, наверное, был удар по твоему самолюбию! — со злой насмешкой ответил ему второй, в ком Кауре с радостью узнал сына и шагнул навстречу движущимся в тумане фигурам. — Времени просто не хватило, — тихо пробормотал Нийген, но его не услышали. — Ты жив! — приблизившись на расстояние вытянутой руки, Экселенц остановился, не решаясь обнять Дарка. Тот сделал это сам, крепко прижав к себе. Они замерли на несколько секунд, соединяясь не только телами, но и сознаниями, понимая и принимая друг друга, даря прощение и поддержку. — Ты изменился, — немного отстранившись, Кауре провёл пальцами по лицу Дарка, прочерчивая вниз линию по скуле. — Стал сильнее. — Ну ещё бы, я извёл на него целую склянку слёз дракона, — Нийген, стоя поодаль и наблюдая за родственным единением, продолжил ворчать себе под нос. — А потом эти неблагодарные люди обвиняют эльфов в эгоизме и расчётливости! — Благодаря тебе, — Дарк смотрел в заполненные личинками глазницы, заставляя себя не отводить брезгливо взгляд. — Ты бы справился сам. Я горжусь тобой, сын. Мне жаль, что… — Кауре замолчал, не договорив, но слова и не требовались. — Ты поможешь мне? Я так устал. — Да. Держи, — Дарк снял через голову цепочку с ромбиком. — Это мамин знак, найди её. Подождав, пока тот наденет цепочку себе на шею, Дарк положил руки на плечи отца и прикрыл веки, концентрируя и направляя силу стихий ему в грудь. А когда открыл, не смог сдержать удивлённого возгласа — на него смотрел Кауре, каким он был тридцать лет назад, с чистым и ясным взглядом блестящих карих глаз, молодой и тепло улыбающийся. — Спасибо, — беззвучно шевельнулись губы, и фигура растаяла во мгле, будто и не было никого. — Хм, ты действительно стал сильнее, — приблизившийся эльф провёл рукой по тому месту, где только что стоял Кауре Экселенц: — Мог бы и со мной попрощаться, ведь не чужие. Всё же люди… — Ний, сука, заткнись! — рявкнул Дарк, развернулся и зашагал прочь, решительно раздвигая плотный туман плечами. Он многое успел понять и почувствовать, когда Кауре открыл перед ним не только объятия, но и душу: боль, раскаяние, безнадёжную любовь и неимоверную, безумную усталость. — Не отличаются хорошими манерами, — договорил Нийген вслед, повысив голос. А после быстро начертал в воздухе знак, на мгновение окрасившийся голубоватым свечением и тут же исчезнувший без следа. — Спокойного тебе посмертия вместе с твоей женщиной, вы его заслужили, — он ещё немного постоял, прислушиваясь к чему-то, улыбнулся и отправился догонять Дарка. — Кстати, а что ты сделал с тем перстнем, который забрал из дома после убийства отчима? — беспроигрышный способ отвлечь кого-то от безрадостных размышлений, это напомнить о старых грехах или о сильном потрясении в жизни. — Кауре часто мысленно возвращался к тому моменту, когда подарил его твоей матери, — про то, что только люди могут так упорно держаться за прошлое, отказываясь принимать настоящее, эльф благоразумно не произнёс вслух. — Купил за него револьверы. — Те самые? — Да, — револьверы с рукоятками из сандалового дерева ждали на столе в домике ведьмы, надёжные, родные, неоднократно спасавшие ему жизнь. Дарк знал их до малейшей царапинки и чувствовал, как живых существ. При мысли о них в груди потеплело, и тянущая сожалением о несбывшемся детстве тоска отступила. Он не винил Нийгена в том, что отец не вернулся к матери: каждый выбирает свой путь, и невозможно предугадать, куда он тебя заведёт. — Достойное вложение. Ну так веди нас к ним, они тебе ещё могут пригодиться. Ты ведь не планировал осесть в Долине и смотреть, как растут розы? Я не то чтобы против провести несколько лет в приятном безделье, но, боюсь, ты быстро заскучаешь. Дарк искоса взглянул на эльфа и рассмеялся: — С тобой? Исключено! Он знал, спокойная жизнь рядом с Нийгеном невозможна. Но твёрдо верил — никогда не пожалеет, что стал его спутником.