Тихий дом

      Мадара замерев стоял у облысевшего под дыханием поздней осени клёна. Молчал его рот, безмолвными оставались и глаза, бесстрастно глядевшие на окаймлённое лесом поле: то, что когда-то было его ловушкой и теперь не имело над ним никакой власти. Ничего не воспевало восторг, ничего не трепетало от ощущения свободы — только невесомый покой, которого так отчаянно ищут живые, но находят лишь мёртвые. Он наконец-то его нашёл.       Ощущая под пальцами влажный рельеф коры, он вдруг вновь удивился свету, что выходил из него и сочился меж деревьев, попадая прямо в тьму. За километры отсюда нет ни одного Гончего, Мадара думал об этом с упоением. Свет отпугнул нечисть и будет их отпугивать дальше. Вопрос только: долго ли?       Он нехотя поднял другую свою руку, и по её предплечью мягко скользнул рукав, оголяя запястье: на нём малым пятном по ровному контору свет пропал, хотя ещё несколько дней назад он струился из каждой клетки невещественного тела. Свет пропал здесь и уже тускнел поблизости. Чувство безопасности, подаренное на скоропостижный срок, начинало медленно рассасываться. Этот мир работал по законам, Мадаре ещё совсем неведомым. Он не даёт никаких гарантий. Сегодня Мадара мог ходить под доспехами света и не бояться загробной кары всевышних, а что будет завтра? Всю свою жизнь он думал о мутном неясном «завтра» и продолжал тем же маяться после смерти.       Опустив руку, Мадара зажмурился, изгоняя из головы суету пока что неразрешимых вопросов.       Распахнув веки, он вдруг понял, что долгое время бездумно смотрел на то место, где впервые встретил её — бессловесного ребёнка на руках перепуганной его иллюзиями матери.       Сияние Сакуры Мадара за свет не считал с самой их первой встречи: оно было тусклым, подавленным и постоянно гасло, затем робко и нерешительно загоралось вновь — как лампочка от перепадов в сети. Этот свет был, но для него всегда оставался бестолковым. Похожим образом, должно быть, мыслили и Гончие. Её испуганное исступление, пытливые и выискивающие взгляды в сторону леса их раздражали, равно как и её восприимчивость к потустороннему миру в целом. Скорее всего, Гончие знали, почему она их видит, а вот Мадара изводился в догадках каждый раз, когда их миры соприкасались. Поначалу думал, что это чья-то насмешка, но позже почувствовал, что в их встрече заключено его спасение от вечного бегства. Осталось лишь понять, где, как и когда.       Странный неведомый мир отсекал у него излюбленную возможность мыслить рационально, Мадаре оставалось лишь довериться своим чувствам. Прежде чем угодить в оковы поля он бежал от Гончих по всей земле. Тёмные духи стремительно перекрывали ему дороги туда, где было необозримое пустое пространство — там он для них оставался недосягаем при свете дня. Но с большим рвением они не пускали его к людям — в города и селения. Лишь однажды, на уступе одной горы в косых лучах почти скрывшегося за горизонтом солнца он увидел внизу селение и странные неясный свет, что точками сыпался снизу вверх. Это не свет ламп — Мадара понял это хоть и не сразу, но чётко. Гончие наступали на хвост, заставляли прятаться, скрываться. Впервые Мадара узнал их карающую жестокость, когда решился вопреки намеченному пути сигануть со скалы вниз, к тем домам, между которыми струилось сияние. Он не знал точно, но чувствовал, что в нём заключена тянущаяся к нему и отталкивающая тьму сила. Взяв разгон, он прыгнул в смертельную высоту и хорошо помнил каждую секунду своего полёта вниз. Подсознание разложило всё на застывшие картинки: на одной верхушка алого солнечного круга ещё выглядывала в мир, а на следующей её уже не было. И в тот же миг, когда солнце исчезло с небесного купола, Мадара почувствовал длинные когтистые пальцы, сжимающие его шею и отбрасывающие его назад...       Его напрочь не подпускали к людям. Существовал какой-то непреложный закон, по которому при малейших попытках приблизиться к свету ему препятствовали с ещё большей прытью и упорством, чем пытались просто догнать. И так Мадара понял, что в людях его избавление. Однажды он стал свидетелем поистине великого и вместе с тем никому неизвестного события. Старик, что когда-то убирал на поле урожай, вдруг слёг и в черноте ночи испустил дух. Для глаз Мадары слово «умереть» уступило свои права словам «испустить дух». Сквозь окна лачуги, он впервые видел смерть не в том обличие, в каком знал её при жизни: глухой, немой, бесчувственной и зачастую незаметной. Теперь он видел совсем иное: свет, тихо и робко мерцающий во всём теле старика, переливался по стенам комнатки и с щедростью изливался сквозь окна наружу, озаряя Мадару. Сияние медленно карабкалось от стариковских рук и ног прямо в грудь, где на последнем издыхании билось сердце. Собравшийся там белый ком, наливался всё большей силой, из окна лилось неземное сияние. Ком дождался, пока серп смерти отсечёт его от обездвиженного сердца, а затем сорвался вопреки притяжению вверх вместе с последним выдохом. Мадара смотрел на это всё и не смел подумать о том, а что станет с этим выпущенным ввысь светом, если коснуться его, если сжать крепко в ладони? Что будет со светом и что станет с ним, Мадарой? Он подумал об этом чуть позже.       Старик из селения воскрес в его памяти, восстали в голове правильные вопросы, когда он увидел Сараду, окружённую ореолом чистейшей энергии. И с тех пор Мадара думал и мечтал лишь об одном — обладать. Сменить расстановку сил на заранее невыгодном для него поле, совершить рокировку, возвыситься над тьмой, адом и своими палачами. В конце концов, в нём вскипела фамильная гордость и безобразие собственного бегства от Гончих окрасилось в тона стыда и позора. Настанет день и бегать будет не он, а от него. Только вот надо было пересечь лес, чтобы стать ближе к заветной цели, а Сакура словно чувствовала подвох и напрочь отказывалась сотрудничать. Материнские инстинкты? Скорее уж, слепая и праведная ненависть к нему. Пришлось выкручиваться.       От воспоминаний о проделанном Мадару отвлёк чистый соколиный крик в небе: старый добрый друг, что почему-то сопровождал его с самой кончины, предпочитал воле плечо Мадары. Это была умная птица, поумнее многих людей. Она смотрела разумеющими глазами и всегда ему покорялась, словно с самого родительского гнезда её обучали человеческому наречию. Мягко приземлившись на вытянутое предплечье, сокол посмотрел своим острым взглядом в лицо Мадары и вновь крикнул: чуть ли негодующе с нотами жалобности:       — Что не так? — сиплым голосом спросил Мадара, запросто расшифровав птичий язык. Сокол дёрнул головой и попытался, как показалось на первый взгляд, клюнуть себе лапу. Мадара присмотрелся: — Точно, — досадливо цокнул он, — пора избавиться от этой дряни.       Нащупав свободной рукой на лапе зверя ремень, он, недолго замешкавшись, снял его и даже смог открыть, чтобы проверить содержимое переноски. Отбросив уже ненужную вещь, Мадара мрачным взглядом посмотрел на содержимое пергамента: печать, по которой можно было бы отследить передвижение. Он смял её и откинул ненужным мусором прочь.       Одно маленькое глупое послание ни о чём, где был лишь бессвязный бред и герб Учиха. Прибавить щепотку везения и попадание в точку с группой крови — и всё. Начались судорожные поиски Саске. Да даже если бы везения не было: один факт кровавого послания с гербом Учиха должен внушать опасения у всех, но больше всего у Сакуры. Она всё никак не могла решиться, Мадара помог ей расставить приоритеты и стать чуть сговорчивей.       Сакура думала, что пришла на поле сама. Мадара знал, что это он её привёл. Гончие в ту ночь истязали его с особой жестокостью. Он вновь почувствовал нестерпимую, абсолютно бесчеловечную боль от натянутого струной глазного нерва, когда безжалостные когти духов проникали в его глазницы и выдирали глаза. Ещё при жизни проделывая то же самое, нервы он со страшными муками пересекал заточенным кунаем. Но руки Гончих заточенных кунаев не ведали. Боль растягивалась в невыразимую бесконечность, жажда смерти обрушивалась и не могла утолиться. Всё прекратилось вдруг и внезапно. Гончих что-то остановило, они поспешно скрылись, оставив его под кроной клёна. Боль ещё не утихала, когда он увидел, что пришла Сакура, а на руках у неё рыдало невинное чадо.       Вся её невинность, весь свет пробудили лишь больше тьмы. О каком сочувствии могла идти речь, когда в спину дышали неуёмные духи? Когда каждая ночь обращалась адом на земле. Под куполом света он прошёл сквозь исходящихся злобой Гончих. Этот свет неприступен для них. А ведь часть этого света гасится тленной оболочкой. Значит, освободив его от плоти, он засияет ещё ярче?..       Мадара был в доме Сакуры с того самого вечера. Он стал проклятием и ужасом, что сгущал тучи безумия над истощённой человеческой душой лишь потому, что умные боги не позволяли ему убить ребёнка собственными руками: столь явное вторжение в мир живых было попросту невозможно. Тогда Мадара решил, что так или иначе он будет обладать светом. Он добудет этот свет: своими руками или чужими.       Она была на грани. Он не отступал. Благословение и проклятие священного шарингана работало даже после смерти. Он изводил её иллюзиями, ввергал в водоворот смерти и знал, что выйдет победителем.       Она трогательно сопротивлялась.       Как бабочка, что застряла меж двух оконных рам. Она отчаянно билась крыльями о холодные стёкла со скоростью сто ударов в минуту, пока чешуйки сыпались с них, размазывая абстрактный узор. Её психика, такая же хрупкая, обваливалась, словно старая штукатурка со стен, открывая ему подноготную, дикую, бесчеловечную красоту.       Мадара всегда следил за её ослабевающим сопротивлением холодно и равнодушно к неминуемой трагедии, что для него не была особо великой. Величие в его оживших глазах она обрела, когда произошло то, о чём он почему-то никогда не задумывался, словно никогда не считался с Сакурой и её больным рассудком. Так оно, наверно, и было: когда-то он видел в ней человека, а затем — только умалишённую. Воспалённым безумием горели её глаза, когда она совершала противоестественное для материнских рук, зато с каким смертельным раскаянием она отпрянула от уже мёртвого тела дочери. К ней словно бы вернулся прежний рассудок и ещё столько же по десять раз, исчез отпечаток помешательства. Она знала, что делала, когда схватилась за таблетки. Она ни на секунду не сомневалась в собственном решении.       Что поражало: крылья бабочки уже сбились и стали похожи на скелет. Однако он был прекрасен.       Красота, которую, наверно, не сможет понять никто. Контраст ума и безумия. Матери и дьявола. Неравная, но такая отчаянная борьба жизни и смерти. Всё это впилось в разум Мадары, просочилось под кожу и навсегда высеклось в памяти.       Он отнял руку от клёна и вдруг пошёл в сторону Конохи.       На кладбище молчали могилы. Туда положили кому-то дорогих людей, для Мадары — чужих незнакомцев. Все плиты успели от долгожительства здесь покрыться мхом и вымараться в осколочной от дождя грязи. Все, кроме двух, что вошли в эту безмолвную семью совсем недавно. Цветы у их подножия были свежими и ещё не успели завянуть. На их нежных лепестках росли от мороси и тумана капли, что собирались в одну и плавно стекали вниз. Как слёзы. Над ними мрачной фигурой стоял застывший в напряжении Саске, поодаль от него со скрытым в ладонях лицом, сгорбился, дрожа, Наруто.       Живым всегда тяжелее. Когда в их сердцах начинают болеть нарывы, мёртвые облегчённо вздыхают: отболело. Мадара мельком глянул на ещё один силуэт, но глаза его запнулись и уже не сходили с него. В тумане розовые волосы потускнели. Она молчаливым и упокоенным взором смотрела на ещё живущих и боялась переступить несуществующую границу, что чертилась в её голове по стоящей меж ней и Саске могильной плите. Мадара медленно и беззвучно подошёл:       — Пойдём, — позвал он зачем-то и куда-то.       Сакура долго молчала. Внутри неё не так давно прошлось разрушительное цунами, что вымыло и вылизало абсолютно всё, оставив после себя лишь стерильную пустоту. Пустоту чувств и мыслей. Больше не ныло, не болело, не рвало на части. Всё закончилось. Отболело. Настал долгожданный покой.       — Куда? — равнодушно спросила она, не оборачиваясь.       — Какая теперь разница?       Туман плотнел.

***

      Этим же вечером под пение дождя Саске вернулся в отгороженный лентами дом, что никогда для него таковым не был. Он здесь никогда не жил и уже точно не будет. Не разуваясь, он ходил по комнатам, что таинственно хранили тишину и не выдавали секретов той страшной ночи. Они молчали о болезненных криках, о выстраданных стонах, детских слезах и скоротечной призрачной радости. Скрип лестницы, ведущей на второй этаж, никак не выдавал первобытного страха и истерик, и лишь скатившееся на пол одеяло и пустая детская кроватка подсказали о пережитом и никому неизвестном ужасе.       Когда-то этот дом был полон жизни и звуков — самых разных. Здесь жила славная девушка. Какой она была? Нелюдимой? Болезненной? Вечно в соли своих слёз? Нет, все помнили её ещё со времён академии. Её смех и храбрость незыблемо жили в памяти, оттого соседи ещё долго будут с прочной печатью ужаса на лицах говорить, что здесь произошло и как сгорала жизнь в её глазах. Они ещё долго будут ужасаться тому, что безумие пылало прямо у них под носом. Они ещё долго будут коситься и обходить стороной тихий дом.