Тихий дом

      Я долго сминала простыни в надежде заснуть. Не получалось. В горле першило, жажда выгнала меня из тёплой бессонной постели в тёмный холод коридора к лестнице. Половицы под ногами почему-то скрипели: дом не такой уж и старый, но престарелое дребезжание древесины уже успело его поразить, словно болезнь. Хватаясь за перила, чтобы не упасть, я медленно спускалась, в то время как мои глаза привыкали к сумраку и учились улавливать тусклое свечение уличных фонарей, что проникало на первый этаж сквозь окна. Ещё не ступив на пол, я окинула взглядом всё пространство. Оно казалось не таким, каким я всегда его знала. Слишком тихим. Спокойным. Умиротворённым. Но всё это было как бы чересчур. Я не хотела нарочито присматриваться к каждому тёмному уголку, чтобы заметить там подозрительную полутень. Я хотела пить. Ночным монстрам, затаившимся в тенях, придётся считаться с моим равнодушием какое-то время.       В кухне я не стала включать свет: он бы безжалостно порезал глаза, заставил бы с отвращением поморщиться и, что совсем некстати, приободрил посреди ночи. Я и без него заснуть не могу. Да и возвращаться обратно ослеплённой вспышкой бледно-жёлтой лампы не хотелось. Решила, что справлюсь и без него, тем более в кухонные окна заглядывал бледный фонарный луч. Налив воду прямо из-под крана в стеклянный стакан, я жадно выпила половину, а с остатком повременила. Вдруг снова закружилась голова, но страшной беды это не предвещало. Я взялась свободной рукой о столешницу кухонных тумб, а затем развернулась, сделав глубокий вдох и выдох. Снова прислушалась — ничего. Давно ли меня настораживает это ничего? Я сквозь дверную арку бросила разборчивый взгляд в прихожую и дальше через такой же дверной проём в гостиную. Как же я ненавижу всматриваться. Есть одно правило: всматривайся в темноту не более пяти секунд. Дальше — мозг выместит все свои вымыслы в игре света. Так я и сделала. И вдруг поняла, что мне категорически не нравилось: ощущение, будто на меня смотрят. Это чувствовала моя кожа, но прежде — душа. Долгий упорный взгляд. Стало неуютно, словно я не в своей безопасной неприступной крепости, а посреди пустого поля. Съёжившись, я постаралась поскорее откинуть эту мысль, иначе навязчивое чувство грозило уступить место неподвластной мне панике. Глаза метнулись в кухонное окно, чтобы утешиться расплёсканным там холодным светом, однако вместо долгожданного спокойствия я ощутила, как в груди куда-то вниз провалилось сердце, а тело замертво оцепенело. Я не ожидала увидеть посреди улицы силуэт.       «Ну и что такого?» — я задалась вопросом ради ответа, который бы вернул в грудную клетку сердце, а в онемевшие конечности силы. Я стала вглядываться. Должно быть, всего лишь прохожий. Или патруль.       Он стоял между фонарями в тёмном неосвещённом пятне и сам казался пятном. Прямо посреди улицы. Может, заблудшая, потерявшая дорогу к дому пьянь? Меня бы устроил даже такой ответ, однако внимание сразу же заняла одна деталь: силуэт стоял не по направлению дороги, а чуть развёрнут. Он был повёрнут прямо к моему окну.       Я крепче сжала стакан, чтобы вновь почувствовать власть над пальцами. Мне, должно быть, показалось… Я не была уверена. Я чувствовала, что он не просто так стоит, что он смотрит прямо мне в глаза. Бред какой-то… Кому в здравом уме в три ночи придёт в голову мысль стоять посреди дороги и смотреть в чужие окна?       Я долго не могла оторвать от него глаз. Он всё стоял и стоял, ни на миллиметр не сдвинувшись. Тогда я подумала: может, действительно патрульный? Только потом вспомнила, что они ходят по двое. Когда я наконец попыталась отвязаться от собственных подозрений, он вдруг поднял руку. Невысоко, плечо образовало с телом прямой угол. Силуэт согнул в локте предплечье… и начал медленно, будто проверяя моё зрение, махать.       Он точно смотрел на меня — теперь я не сомневалась. На мгновение моя голова стала полностью пустой. Я следила за его размеренными движениями, он будто бы гипнотизировал меня. Вдруг судорожно колыхнулся вопрос: я ведь закрыла входную дверь?       Когда он всё же остановился и опустил руку, вдруг стало темнее. Резко. Я не сразу догадалась, что выключился именно тот фонарь, что был ближе к моему дому. Силуэт стоял, а затем быстрым, целенаправленным шагом пошёл ко мне. Я отшатнулась и подумала: почему не к двери? Почему он рассекает пространство широким шагом в направлении к окну. Я в в трансе продолжала стоять, а он становился ближе, ближе… Как будто хотел пройти сквозь стену…       Я проснулась в ознобе, с гулко бьющимся сердцем, с пульсацией артерий в ушах и с ощущением обволакивающего ужаса. Выплеснувшийся адреналин заставлял поверить в неминуемое приближение чего-то страшного, опасного. Первое время я тщательно вглядывалась в углы комнаты, чтобы избавиться от склизкого шлейфа сна, но часть меня всё ещё стояла в ступоре на кухне, вцепившись глазами в грядущий чёрный силуэт. Я тут же включила прикроватный светильник, чтобы развеять кошмар. Постепенно сердце успокаивалось.       Кошмары стали сниться чаще. Дело не в таблетках — их я всё же перестала принимать. Надо признать, что пользы от них не было, а вот вреда… Но банка, впрочем, осталась стоять на всякий случай на прикроватной тумбе.       Возможно, я делаю из мухи слона, но действия всех снов странным образом разворачивались в стенах моего дома. Каждый раз ночью. Каждый раз, кроме меня и Сарады, в нём кто-то был. От этих сюжетов я всегда просыпалась в суматошной панике и ужасе. Я закрывала глаза — видела свой дом ночью. Когда открывала — то же самое. Сон во сне приравнивался к адскому испытанию, из-за которого я не ровен час поседею. Расшатанные нервы уже сдавали.       Всё началось неделю назад, когда мы с Мадарой пересекли лес. Я плохо помню. Воспоминания той ночи, как какое-то наваждение: всё расплывчато, неясно… Я украдкой спрашивала себя, было ли это по-настоящему или же очередной слишком реалистичный сон? Я так запуталась в днях, ночах, снах, реальности. Хоть пытайте меня — я не знаю. Или не хочу знать… Единственное, что занимало весь мой разум — это Саске. Время скоропостижно утекало, а вестей не было. Наруто сгинул следом за ним. К принёсшему послание соколу привязали печать, чтобы отследить по полёту путь к его владельцу, однако он вёл себя очень странно. Птица отчаянно дёргалась в попытках достать до закреплённого ремешком на лапке футляра, клевала его, всячески старалась избавиться от ноши, хотя к тому, что был принесён ею от Саске, оставалась всё время равнодушной. Когда же сокола выпустили, он долго кружил на одном месте, затем нырнул в затянутое тучами небо и скрылся из глаз, но не из поля видения радаров. Какое-то время шиноби двигались за сигналом. Но совсем скоро он исчез. Словно растворился. Может, проклятая птица совсем обезумела и потерялась в небе. Может, ей всё же удалось снять с себя футляр, где таился маленький свиток с печатью. Никто так и не понял.       Плач Сарады становится невыносимым. Почему она так ревёт? Боже, да как это выдерживает её горло, как у неё хватает на эти крики сил? Моего спокойствия недоставало, чтобы их каждодневно выслушивать, в голове мельком появлялись и тут же испарялись страшные мысли. Порою их приходилось насильно выметать, испытывая чудовищные угрызения совести: разве мать может раздражать плач собственного ребёнка?..       В конце концов. Может… Без неё жизнь не была бы столь несносной?       Я вытряхивала это из головы как могла, но ради этого необходимо было прикладывать усилия, а я истощена. Вымотана душевно, выпотрошена физически.       Очередная ночь. Очередной кошмар, берущий своё начало в тёплой, но в то же время неуютной постели. Приглушённый стук во входную дверь заставляет меня проделать привычный для моих снов путь вниз по лестнице в прихожую. Я спрашиваю, кто там, но ответ не приходит, тогда здравая мысль подсказывает чуть подождать. Больше не стучат. Поворачиваюсь, чтобы уйти обратно — снова стук. Вновь настойчиво требую назваться, но некто по ту сторону упорно игнорирует мои просьбы. Тогда я решаю распахнуть дверь. Если кто-то решил посреди ночи шутить со мной, то пусть пошутит с моим кулаком, если так до него быстрее дойдёт.       Поворачивая замок, я распахиваю дверь, готовая встретиться лицом лицу c незваным гостем, но вместо этого оказываюсь перед лицом совершенно пустой улицы. Там холодно, безветренно. Пространство мылится негустым туманом. Ни в одном из домов не горит свет. Даже с горящими фонарями посещает тревожное чувство, которое мне некогда довелось испытать по дороге от Езавель: вверху темно, за соседскими домами темно, в их окнах тоже темно. Как будто всё вокруг — декорация, где существует только бутафорская улица, пару фонарей, я и ещё кто-то, кто прячется за картонными постройками. Оглядевшись, никого больше не вижу. Стоять здесь невероятно неприятно, я вновь возвращаюсь в дом, закрываю дверь и плетусь в спальню.       Уснуть не получается. Тогда в доме звучит тихий звук. Я не понимаю, что это. Начинаю перебирать в голове сотню вариантов, пока не схожусь на нужном: так открывается входная дверь. Долгое время я сопротивляюсь этой идее, ведь такого не может быть, ведь я её запирала. Обманчивая тишина длится ровно столько, чтобы я вконец смирилась, что мне послышалось, а затем раздаётся следующий звук, что разбивает тишину и предыдущий вывод — скрип лестничных ступеней. Чьи-то ноги их медленно касаются, крадучись взбираясь наверх, к двери в мою спальню. Сарада издаёт жалобный протяжный звук, напоминающий всхлип. Я отказываюсь верить и топорно пялюсь на дверь. Она скрывает что-то за собой.       Половина ступеней преодолена. Моё барабанящее сердце глушит лишь зачатки детских слёз. Сарада плачет, она тоже чувствует, что нечто страшное грядёт. Там не человек.       Половицы скрипят, последняя из них преодолена, а дальше — снова тихо. Кто-то стоит там и ждёт, пока я подумаю, что мне померещилось. Ждёт, пока я расслаблюсь. Но я в невиданном напряжении с ужасом смотрю на дверь.       Плач Сарады усиливается. В темноте я ясно вижу, как поворачивается дверная ручка. Ещё секунда… и дверь со скрипом раскрывается.       Я просыпаюсь, облитая холодным потом. Дыхание донельзя глубоко, но я всё равно задыхаюсь, воздуха не хватает. Не сразу до ушей доходит пронзительный детский плач. Я соскакиваю с кровати и подлетаю к кроватке Сарады, где она лежит с раскрасневшимся лицом, беру её на руки, пытаюсь успокоить, но она с новой силой заливается пронзительным криком. Её маленькие блестящие глаза с ужасом распахнуты, она смотрит мне за спину и словно что-то видит.       Я резко оборачиваюсь. Дверь настежь распахнута. Дыхание сводит. Напротив меня в углу подле двери стоит чёрная-чёрная тень.       Тогда я проснулась окончательно. Меня трясло, коробило, внутри всё дребезжало. Я включила свет. Дверь в спальню была открыта. Оползень мурашек пронёсся по моей коже. Сарада плакала, я слышала, но не слушала.       Я стала дышать ещё глубже, сердце билось ещё чаще. Стены давили, испуганный рассудок поднял на дыбы все инстинкты. Накинув на себя халат, я выпрыгнула из проклятого дома без оглядки. Эти стены… тени… Там обитает что-то! Стоя посреди улицы я с дикостью пялилась в горящие окна. Там, на втором этаже я слышала детский плач, там мелькали тени. Но я не могла туда вернуться. Всё моё существо противилось одной мысли переступить за порог. Я убежала.       Я постучалась в двери Ино, когда уже начало светать. Я всё ещё была напугана и расплёскивала свой страх на бледнеющую Ино. Ей пришлось добавить мне в чай пару капель успокоительного, а я перед тем как его отхлебнуть, хорошенько разревелась.       — Какой, к чёрту, сквозняк? — я вновь оказалась на грани истерики. Ино обняла меня, я продолжала делать судорожные отрывистые вдохи. — Я… я закрывала дверь. Я в-в-сегда их запираю.       Она ничего не ответила. Чай я не пила, он никак не лез. Пришлось глотать капли с ложки.       — Где Сарада? — вдруг опомнилась Ино.       — Там…       Лицо Ино помрачнело. Она встала из-за стола, я тут же вцепилась в её руку. Она хотела пойти ко мне в дом и забрать ребёнка, но в полутонах зачинающегося рассвета я боялась остаться одна даже здесь, вдали от той спальни, лестницы, улицы… Я чувствовала, что дело не в месте, что подобное может повториться, где бы я ни пряталась.       Ино послала клона, хотя и с дюжим недовольством. Я её понимала, но ничего не могла поделать.       Капли подействовали. Тело обмякло, внутренние нервозные струны расслабленно повисли. Я свалилась на диван в прихожей Ино, но заснуть не смогла. Ино ютилась рядом. Нам хватило одного пледа.       — Там кто-то есть.       — Сакура…       — Нет, послушай, — слабый осипший голос хорошо вплетался в звенящую утреннюю тишину. — Мне постоянно снятся кошмары. Каждую ночь. Но это не просто сны, я клянусь. Всё, что происходит, пока я сплю, происходит в действительности. Я говорю: кто-то был в доме этой ночью. Кто-то ходил по лестнице, заходил в мою спальню, — кожа на руках вновь стала гусиной.       — Можем попросить Кибу проверить дом, — предложила Ино.       Я закусила губу и, подумав, согласно кивнула.       Мы замолчали. Ино плавно засыпала, а я не могла, даже закрыв глаза. Я знала, что в спальне спит Сай, где-то посапывает Иноджин. Знала, что здесь не одна, но страшно боялась почувствовать бутафорию в живых чертах друзей…       Кибы в деревне не было. Его, как и многих сенсоров, отправили на поиски Саске. Клан любезно предложил альтернативу нашему старому другу. Пришла незнакомая мне девушка. Она долго расхаживала по дому, пока мы с Ино оставались снаружи, и, когда закончила, сказала:       — Чисто.       Признаться, я и не ждала другого ответа.       Распрощавшись с Инузукой и осыпав ту благодарностями, Ино двинулась в дом. Я не шелохнулась.       — Пойдём, — она вернулась и взяла мою руку. — Там никого нет. И не было.       Отчасти к тому времени я уже успокоилась. Враждебно и дотошно всмотревшись в каждое окно, я сдалась и последовала за подругой.       Пока её клон всё так же наблюдал за Сарадой, мы обошли каждую комнату, осмотрели каждый угол. Никого. Ничего.       Пару часов назад я была полностью убеждена в своих словах, безоговорочно уверена в чьём-то присутствии в доме. Теперь же сознание изогнулось под натиском сомнений.       Ино вскоре ушла. Напоследок она крепко меня обняла, уверяла, что всё это — последствия невроза.       — Выше нос, — подруга слабо улыбнулась. Благодаря мне она не выспалась. — Если что звони.       Входная дверь закрылась. Ино унесла с собой отдающую безопасностью заполненность. Осталась лишь звенящая пустота. Я закрыла дверь на замок, словно он мог меня спасти в случае чего.       День обещал быть долгим. В гостиной на первом этаже я включила телевизор, чтобы не заострять внимания на тишине и детском плаче, которые попеременно сменяли друг друга. Мой маленький дом стал невообразимым гигантом — колоссом, что сплющивал и без того крошечную меня. Я знала его наизусть, но в попытке усмотреть за всеми закутками потерпела предсказуемый крах. Слишком много пространства, я в нём тону. Мне нужна маленькая крепость, где всё будет перед моим носом, где я буду всё видеть и контролировать. Так я постепенно и переехала в гостиную на первом этаже. Небольшая комнатка с парой стеллажей, где ютились книги и полувыцветшие снимки, несколько горшков с зеленью на подоконниках для приличия, телевизор и раскладывающийся диван.       Здесь мы с Сарадой провели весь день. Украдкой я выползала из созданного мною убежища, но вскоре возвращалась обратно. Одно меня невыразимо коробило: отсутствие двери. Взгляд с цветастого экрана телевизора, где крутили рядовой сериал в тысячу серий, ненароком магнитился в арочную прорезь, где я видела часть кухни, зеркало в прихожей и одну ступеньку лестницы на второй этаж. Лучше бы здесь была дверь.       Со временем свет от экрана стал всё гуще окрашивать мрачнеющие стены. Надвигались сумерки — то, чего я с нервозной тошнотой ждала. Я планировала оставаться здесь всю ночь, а вот Сарада сразу дала понять, что законная кроватка её устраивает настолько, что всё остальное она в качестве замены не рассматривает. Спорить с ней заранее бессмысленно, но и подниматься наверх желанием я не пылала. Оттуда веяло холодом, что морозил не тело, а самое сердце. Холод не обычный, а застоялый, влажный, как из глубокого погреба, где темно и со всех сторон давят тонны земли. Я чувствовала это столь же явственно, как жажду или голод. Я не могла туда вернуться. По крайней мере, не сегодня точно.       Наверно, я ужасная мать. Иная бы не засоряла себе голову и пошла бы спать на привычном месте рядом с ребёнком. Я подумала и решила: буду брать находчивостью. Создав клона, я осторожно вложила в его руки дочь (интересно, что Сарада подумала, увидев меня сразу в двух экземплярах). Я молча провожала взглядом, как они медленно поднимаются наверх, а затем исчезают за дверью. Моих ополовиненных сил не хватало, чтобы держать колени прямыми. Я качнулась и тут же решила, что пора бы и самой лечь.       Всю ночь я не спала. Я возненавидела ночи всей душой. Чёрное время с невыносимо долгими часами, исполненными ожидания: чего? кого? Не знаю. Чашку за чашкой я выпивала кофе так что под утро защемило сердце. Забрезживший рассвет разлился благословением по стенам комнаты.       Я твёрдо уяснила, что жизнь — не фабрика по исполнению желаний. После опустошающего дня вновь наступает сумрак и опоясывает меня тьмой. Череда дней без голода, но с тошнотой и головокружением. Столько же — с перееданием и без сытости. Внутри дребезжит пустота, она звенит хрустальным сопрано, а затем бьётся и разлетается на своё хрустальное крошево. Всё так бестолково, безнадёжно. В этом мире для слов «долго и счастливо» едва ли находится место лишь на пожелтевших страницах вульгарных в своей безоблачности книг.       Сложно вывозить затаившуюся внутри собственных извилин тьму. Она есть, хоть все хором твердят об обратном: ведь ты же ирьёнин, помогаешь людям, всегда поддерживаешь друзей. «В тебе не может быть тьмы», — говорят они. Потому что не видят её или просто не хотят видеть? Это люди, которые никогда не заливались беспричинным идиотским смехом, который достигал своего апогея и резко рокировкой сменялся на такие же беспричинные слёзы. Они лились и лились из моих глаз.       В своей голове я постоянно слышу два голоса: один вечно скулит, а второй его травит. Один с жалостью причитает о том, кем я стала и что со мной произошло, а другой, раскрыв пасть, лает о моей никчёмности, разрывает на кровоточащие куски последние островки, на которых я надеялась спастись. Эти два голоса вечно собачатся, грызутся. И от того, кто побеждает, зависит, прихожу ли я в ярость и надрывно реву лёжа на полу.       Тьмы в извилинах становится всё больше. Эта чёрная грибница ненависти, ярости, погибающего воя, который никто не слышит. Я изнемогаю. Этот дом станет моей гробницей, усыпальницей. Моя жизнь, мои страхи, моё будущее и настоящее пробирают меня до дрожи. С каких пор я чужая самой себе?       Я ненавижу этот дом, ненавижу людей, их приветливые и сочувствующие улыбки. Я ненавижу своё отражение и то что ни в каком зеркале не отразиться — свою душу, которую коснулось тление, которая запахла гнилью. Я ненавижу детский плач, что рвёт ненавистные мне перепонки в ушах. Я ненавижу в этой жизни всё. И саму жизнь терпеть не могу.       Очередная ночь в неистовстве слёз выпотрошила меня целиком. На диване в гостиной лежало моё опустошённое тело, чей баланс сил ушёл в минус. Сегодня днём я точно не встану. Ни чтобы поесть, ни чтобы попить.       Приходя в себя ранним утром, я поняла, что уснуть всё же удалось. К счастью, без сновидений и кошмаров. Я долго не открывала глаз, ведь сквозь закрытые веки чувствовалось, что за окном всё ещё светало — слишком рано. Не открывала, пока сознание не встревожил ненавязчивый звук — тихое «щёлк». Затем ещё раз, снова и снова. Теперь щелчок был не столько ненавязчивым, сколько нарочным: это могли бы быть капли не до конца закрытого крана на кухне или в ванной, но его источник был рядом и вовсе не случайным. Щёлк. Похоже на щелчок пальцами. Щёлк.       Я сплю или нет? Это решило бы всё. Или же ничего. Приоткрыв едва глаза, я увидела недвижно стоящий у окна силуэт, повёрнутый спиной ко мне. В окно смотрел мой клон и щёлкал пальцами.       Мой клон? Странно, возможно надуманно, но я не чувствовала с ним той связи, которую обычно эта техника устанавливает. У окна стоял силуэт, не отличимый внешне от того, за кого он себя выдавал — от моей копии. Подкрадывалась тревога. Я не знала, что происходит. Не знала, что будет происходить, если вдруг я пошевелюсь и дам понять, что я не сплю… И тут же на бредовую голову посыпались элементарные и безответные вопросы: а проснулась ли я?       Сердце ускорялось. Ускорялись щелчки. В какой-то момент я поняла, что моё бодрствование — не секрет. Некто у окна медленно повернул голову ко мне. Моё лицо смотрело на меня мёртвыми глазами. Я приподнялась с постели и попыталась развеять технику, но вместо этого окончательно убедилась: это не мой клон. То, что стоит передо мной, не подчиняется мне. Щелчки резко прекратились. Гипнотизирующий взгляд внушал безотчётный трепет. Силуэт развернулся полностью ко мне и застыл в недосказанности.       Она медленно подняла руку и начала так же медленно махать. Не столько привлекая моё внимание, сколько… будто между ней и силуэтом посреди улицы из моего кошмара существовала нерушимая связь. Затем она развернулась и вышла на кухню. Она исчезла за дверной аркой, вошла в другую и пропала за стеной. Превозмогая бессилие, я кое-как поднялась с кровати с сильным головокружением и пошла следом. Медленно, крадучись. Моё сердце бешено стучало. Уже в коридоре я уловила в кухне пустоту, что заставило сердце биться чаще: я точно видела, как она уходила сюда. Не налево, не на второй этаж, а именно на кухню. Дом наполнился оглушающей тишиной. Неестественной, даже — противоестественной. Я кусала губы, руки дрожали. Где она? Посреди кухни я резко обернулась и нервно осмотрела через коридор гостиную — тоже пусто.       Я слышала собственное неровное дыхание и что-то ещё. Что-то тянущееся, шершавое, раскачивающееся: туда-сюда, туда-сюда… Как маятник. Источник звука я не видела. Он прятался за стеной, загородившей лестницу на второй этаж.       Многие говорят, что ни в коем случае не сунули бы носа на непонятно откуда взявшийся, подозрительно неуместный звук в доме. И я когда-то была в числе таковых. Но не сейчас. Я медленно пошла к выходу из кухни, чтобы осторожно выглянуть из-за косяка и вполглаза высмотреть, что там происходит. Без этого никак. Нельзя просто игнорировать всё, что здесь происходит. Стук сердца становился тупее, точно мои усталость, испуг и жертвенная загнанность давили на него, глушили бесполезные трепетания. С каждым шагом я приближалась к развязке. С каждым шагом звук становился всё настойчивей. Туда-сюда. Я осторожно выглянула. Меня в тот же миг обдало холодом и жаром одновременно. В тёмном закутке коридора на протянутой от верхней лестничной перилы верёвке раскачивалось моё тело. Туда-сюда. Розовые волосы колыхнулись, поднятое лицо улыбнулось мне дикой безобразной улыбкой, от которой в груди сдавило, защемило и вдруг остановилось, когда я почувствовала, что кто-то в меня со спины вцепился. В глазах вспыхнуло и сразу же всё погасло. Рассудок больше не мог этого вынести.       Однажды стало больно всегда: когда солнце, прячась за серыми тучами, карабкалось на небосклон и когда срывалось с него вниз за горизонт. Сначала боль физическая, затем моральная, затем снова физическая — карнавал бесконечности, где сломанные механизмы заставляют шестерёнки крутиться, крутиться… Даже когда с губ срывается умоляющий крик: «Стойте! Достаточно!» — тормоза сломаны. Шестерёнки вращаются. Как аттракцион, на котором затошнило, но ты к нему прочно привязан ремнями: в глазах мешанина гирлянд, назойливой музыки, от которой только хуже, и ты вращаешься на неисправной карусели. Открыв глаза, я поняла, что механизм моей жизни сломан. Что мои шестерёнки просрочили срок эксплуатации. Я хочу сойти с качели. Мне совершенно невесело. Но сойти не получается.       Я лежала на холодном полу с оглушающей болью в затылке. Ударилась, когда падала. В голову вернулись образы, звуки, ощущение сердцебиения. Я вспомнила, что видела перед отключкой и тут же оторопела. Слух вопреки желанию обострился, он старательно выслушивал в тишине тот самый маятник, но к счастью, ничего подобного уже не улавливалось. Боже. Что это было? Что это было?! Собственные мысли звучали так громко, что я морщилась от накатывающей головной боли. К какому из миров это принадлежит? Почему оно здесь? Почему я вижу это?       Горло своими длинными холодными пальцами пережала истерика. Сложно дышать. Этот спазм не короткий, а продолжительный, словно мышцы тянут в разные стороны и боль достаёт аж до сердца. Я хочу кричать, но этот спазм не выпускает крик наружу, оттого в груди и горле всё больнее и больнее.       На втором этаже слышны чьи-то шаги.       Внутри головы пульсирует. Древние животные инстинкты кричат: «Убегай!» Моё тело ещё что-то может. Оно истощено, да. Но продолжает бороться, впрыскивая в поток ещё горячей крови адреналин. Надо бежать. И кое-как, шатаясь из стороны в сторону, я встаю и убегаю.       Уже не ночь, ещё не утро. Картонные дома, украшенные декорациями. Всё плоско, чуждо. Я здесь не к месту. Лишняя.       На улице холодно, я бегу по тротуарам босиком к дому Ино. Полные слёз глаза ничего толком не видят, лишь чёрные и белые пятна, смутно похожие на хорошо знакомый район. Чёрных пятен больше. По щеке хлыстом ударила ветвь дерева, потом ещё одна. Когда здесь повырастало столько растительности? Я резко торможу. Чтобы протереть мокрые глаза рукавами, вновь оглядываюсь… В груди всё соскальзывает вниз. Я оглядываюсь в первую очередь назад, а затем уж по сторонам, но везде суть одна — я посреди леса. Я уже не спрашиваю «как»? Я уже вообще ничего не спрашиваю. Я не могу остановиться, верчусь волчком, усиливая головокружительный вихрь, а внутри всё трясётся.       Я бегу. Земля влажная после дождей. Босые ноги уже не замечают ни холода, ни заострённых ветвей в лесном настиле, ни налипшей грязи. Деревья голые и чёрные. В этом мире других цветов не существует. Моё дыхание сбито, я ищу выход, заведомо зная, что выхода нет. Этот лес бесконечен. Он меня не выпустит…       Обмякаю на шершавый ствол. Колени трясутся, я плавно опускаюсь вниз. Руки тонут в волосах и сильно их оттягивают, но боль не пробуждает. Я не сплю.       — Что ты такое?! — рёв вырывается наружу. Я не знаю, кому кричу. Я просто кричу. Слёзы просто струятся по щекам жирными каплями. — Уходи! Оставь меня в покое!       В ушах неукротимый шум. Я слышу целую толпу, где каждый пытается что-то сказать, но в итоге не могу разобрать и слова. Ладони изо всех сил сжимают уши, но эти горланящие голоса не снаружи.       Целая какофония. Мне дурно. Мне плохо. Когда они замолчат?! Я не могу больше их слушать. И вдруг вперёд голосов вырывается тревожный детский плач. Мои челюсти сами собой сжимаются до боли.       — Почему ты плачешь?!       Это Сарада.       — Почему ты вечно плачешь?!       Слова вырываются сдавленно, но в них клокочет нечто неудержимое.       — Заткнись!       Но она продолжает и даже добавляет в свою остервенелую истерику новые полутона. И тогда я кричу осатанелым нечеловеческим воплем:       — Закрой свой рот! Замолчи! Я больше не могу! — Горячие слёзы вытаптывают целые реки на ледяных щеках. Сколько бы я ни кричала, плачь лишь усиливался.       Лес содрогнулся от моего громкого крика. Я и сама дрогнула. Пальцы крепко сжались, что-то под собой изо всех сил сминая. И вдруг всё замолкло. Все наконец замолчали.

***

      Обоняние купалось в запахах леса: гнилые листья, сырые сучки, земля и роющие в ней свои ходы дождевые черви. Свернувшись калачиком с зажмуренными глазами, я точно знала, что Коноха далеко. И знала что-то ещё, в чём признаваться гораздо страшнее. Я не признавалась. В первую очередь, держала эту тайну подальше от себя же. Так легко играть с разумом, что пытался изо всех огородить тебя от безумия, но так и не смог.       Я долго наслаждалась тишиной. Вернее, наслаждаться — это совсем не то слово. Я ей упивалась, как упиваются отчаявшиеся вином. Или как упиваются водой пустынные скитальцы. Или как приговорённый к смерти просит перед казнью наестся до отвалу. Я чувствовала это и всё подобное разом, как будто всю жизнь только и делала, что отчаивалась, скиталась и ждала расправы.       Открыв глаза, я увидела всё то же, но иначе: никакой искусственности, плоскости, бутафории. Всё живое, реальное. Реальные деревья, не приукрашенный мрак среди их стволов. Да и мрака уже было не столько, сколько я обычно примечала в рощах. Медленно встав на ноги, я затравленно оглянулась, как будто несносный вой толпы может вернуться, но что-то подсказывало, что никто не нарушит эту тишину. Это безмолвие священно и всуе его прерывать себе дороже.       Нетвёрдой поступью я двинулась наугад. Куда глаза глядят. Как-то слишком бесцельно, безвольно, безынтересно. Просто пошла, не надеясь куда-то прийти. Но где-то в межствольной дали кто-то проронил мягкий, приятный звук. Такой же священный, как и молчание до него. Такой же живой и настоящий, как всё вокруг. Нежный, женский, он звучал, как полусонное пение с сомкнутыми губами. Ни одного слова, только зовущий к себе звук и приглушённая мелодия — такая же, как от подаренной Ино шкатулки. Я пошла по их зову. Он делался громче. Я пробиралась к нему и вдруг впереди замелькало что-то большое. Должно быть, чей-то дом. Подойдя ближе, я узнала в чьём-то доме свой.       Мы стояли лицом к лицу: я и дом, который почему-то оказался здесь. Окна на втором этаже были распахнуты. Через них-то и изливалось нежное доброе пение.       Я бы не решилась туда зайти. Мне казалось, что моей обугленной совести в этих стенах не место, но дверь беззвучно открылась. Издалека я увидела коридор и лестницу на второй этаж. Меня зовут. Возможно, даже ждут. И я вновь откликнулась на зов.       Я шла крадучись, боясь вспугнуть напев. Она пела на втором. Там же послышались тихие выдыхающие звуки, какие обычно издают младенцы в дрёме. Этот младенец засыпал, но словно бы в тревоге. Он не плакал, но беспокойно всхлипывал. Его что-то пугает, но тихое пение обволакивало от сумрачных ужасов, погружало в нежные и безопасные грёзы. Оттого дитя не рыдало и медленно ныряло в бесконечный сон.       Поднимаясь вверх по лестнице, я боялась нечаянно скрипнуть половицей. Там… лежит она? Там спит моя дочь? Кто поёт ей колыбельные? Кто охраняет её покой? Сердце откликалось пустотой, ёрничало. На половине пути голос начал меняться. Весьма уловимо грубеть, так что всё меньше и меньше в нём оставалось женского и больше мужского.       Я дотронулась до ручки двери и, приоткрыв её, зашла в комнату. Я будто не была здесь миллионы лет. Все чужое, тут же родное, отталкивающее и отдающее истомой прямо в душе. На кроваткой Сарады стоял Мадара. Она лежала на его руках, а он вкрадчиво всматривался в её детское личико и тихим убаюкивающим голосом пел под звуки заведённой шкатулки.       Я не успела что-то сделать или хотя бы придумать, что в таком случае делать. Сарада проникалась его голосом. Как всегда не могла заснуть, вдруг мурлыкнула, как мурлычут дети, которых удалось развеселить. Я не заметила, чтобы хоть что-то в ней шелохнулось. Обычно в минуты радости она шевелит ручками и пытается ухватиться за пряди волос, но её радостный взвизг словно существовал отельно от тела.       Губы Мадары дрогнули. Что он видел, когда глядел на неё? Я медленно к ним приближалась, когда в пеленах вспыхнуло сияние. Мадара повернулся к кроватке и уложил её тельце обратно, пока вспышка света начала густеть и обретать форму. Свет лучился, вырывался из моей малышки и медленно стремился ввысь. Смех, мурчанье, невнятный лепет — все звуки вылетали не из Сарады, а из этого неземного света. Мадара замолчал. Его пальцы осторожно сжали светоносные лучи, а затем приложили к груди. До сих пор чёрный и мрачный, он вдруг просиял холодным лунным свечением. Тьма внутри и вокруг него стремглав рассеивалась, а сквозь бывший мрак проступала неприступная заря.       Сараду я больше не слышала.       — Что ты сделал? — меня охватил испуг. Я вмиг оказалась у кроватки и схватила на руки дочь. Прижимая к сердцу всё, что у меня есть, всё, что… было. Я гладила её бледно-синеватые щёчки и обжигалась их холодом. Мадара странными глазами смотрел на меня. Его губы были сомкнуты, но взгляд пропускал искренность. — Что ты сделал?! — вскричала я, и тогда его губы сломились в смешке.       Я потрясла свою малышку, но она не отзывалась. Она никогда так крепко не спала.       — Я сделал? — вместо прямых ответов спросил он. Я бросила в него одичалый взгляд, породивший его отрывистый трагичный выдох.       — А кто?!       Мадара заглянул мне в душу:       — Посмотри на себя, — с напором произнёс он. — Посмотри на меня. Разве ты ничего не замечаешь?       — О чём ты?       В душе затаился сквозняк. Холод развеялся из глубины наружу, сковав моё тело в изматывающем ожидании.       Я и не замечала, что тусклый и бледный свет исходит и от меня тоже. Не такой яркий, как у Мадары, но одной с ним природы. Вместе с этим откровением пришло новое: от Сарады не исходило ни одного луча.       Езавель говорила, что души светятся. Всё лавиной взгромоздилось на меня, не давая порядка. Я знала всё и в то же время ничего.       Я видела душу Сарады. Она смеялась и беспричинно по-детски радовалась прежде чем её накрыла рука Мадары, а затем он просиял. Мертвец, убегающий от духов, обрёл мощный от них оберег — неприкосновенный свет младенческой души. Я враждебно смотрела на Мадару, но руки начинали трястись. Опустив глаза на умиротворённое детское лицо, я почувствовала, что со дна моей душевной пропасти поднимается страшное солёное горе. Оно делает глаза стеклянными.       — Ты… — горло сжал болезненный спазм, — ты… её убил.       Внутри всё бьётся, ломается с визгом, громом. Вдребезги.       В тишине смердит смертным грехом.       — Не я её убил, — почти шёпотом слышу его ответ. — Ты это знаешь.       — Не знаю.       Он делает осторожный шаг ко мне. Я поднимаю на Мадару глаза, изо всех сил удерживая в них слёзы.       — Два часа сна за двое суток, — почти что равнодушно перечислял он. — Разочарование. Страх. Ты боялась быть одной. Боялась, что Саске не вернётся.       — Не смей…       — Боялась, что всё это будет длиться вечно. Подозрительные скрипы, шорохи, голоса. Ты просто устала.       — Не надо! — взвыла сильнее прежнего я, задрав голову вверх. — Просто замолчи…       Мой голос охрип, руки слабели, но я продолжала её держать, прижимая к себе.       — Это всё неправда, — отчаяние приказывало лгать. Чтобы сохранить рассудок нужно было лгать самой себе, иначе от него ничего не останется. И слёзы рекой потекли по скулам и щекам, пропадая где-то за шеей.       — Ты просто устала.       Я уже молчала.       — Ты не хотела этого делать. Просто она не переставала плакать.       — Нет, — голос сошёл на умоляющий шёпот, — нет, нет, нет… Я… она — всё, что у меня было… Я хорошая мать. Я хорошая мать!       Образ Мадары растворяла завеса слёз. Я знала, что он так же передо мной. Знала, что смотрит и как именно смотрит.       — Ты хорошая мать, — вопреки ожиданиям в ответ мне прозвучало согласие. Мадара одним спешным движением смахнул с моих глаз слёзы, и мир вновь обрёл ровные черты. Он смотрел на меня внимательно и тяжесть его взгляда проваливалась в незримую глубь. Он смотрел на меня и сквозь. Тёплый свет обнимал его лживой непорочностью. — Плохая бы продолжила жить как ни в чём ни бывало. А ты — нет. Ты пошла следом за своим ребёнком.       Его рука легла на моё плечо и подсказала повернуться назад, где стояла кровать. Я покорно, но медленно и со страхом повиновалась.       На пол свалился плед. Простынь смялась, оголила углы матраса. А по середине, свёрнутое в тканевом гнезде лежало тело. Моё тело. Моё мёртвое тело с безобразное пеной у рта и не случайно опрокинутой пустой банкой из-под таблеток, что когда-то дала мне Цунаде.       Я бы хотела проснуться. Я бы хотела, чтобы всё это оказалось кошмаром.       Обнимая труп дочери, я умоляла её открыть глазки. Но труп спал и не отвечал мне.