fragile.

саунд: Boy Epic – Scars ___________________

Can you see my scars? Can you feel my heart? I gave it all and all you gave was sweet misery So, who's gonna save us now when the ashes hit the ground?

Между вторым и третьим часом ночи кто-то всё же удосужился набрать 119 – женский голос в трубке сообщил, что на обочине проезжей части, рядом с пересечением таких-то дорог, без движения лежит парень. Машина «скорой помощи» выехала по названным координатам тот час же – в этом огромном городе, где ночная жизнь бурлит, а дневная – перетекает, необходимо вовремя реагировать на вызовы; человеческая жизнь хрупка и угасает мимолётно. За окном проплывали ослепительные огни мегаполиса – казалось, он дышит ими полной грудью, в ночи сверкая ещё ярче и привлекая людей, как мотыльков, своим шальным, до сумасшествия прекрасным сиянием – но парень в кислородной маске их уже не видел, поскольку был без сознания. В больницу его привезли между четырьмя и пятью утра – когда небо только-только начало светлеть – с многочисленными следами избиения на теле и сотрясением мозга. Вдобавок ко всему у пациента отсутствовала болевая чувствительность – по компьютерной картотеке тут же пробили историю его болезни; стало ясно – сознание молодой человек потерял вследствие достижения организмом лимита собственных сил, а не из-за болевого шока. Телефон звонит громко и настойчиво, разрезая звенящую тишину пустого дома; незнакомый номер в такую-то рань – Ханбин выплывает из полузабытья, которое даже подобием сна назвать нельзя, трёт сухие, словно в них песка сыпанули, глаза, и отвечает, наконец, на звонок. Он бледнеет, падает в самого себя от резко накатившей тревоги, мучившей его всю ночь; услышанное скручивает внутренности тугим морским узлом. Он одевается поспешно и гонит от себя мысль, что в доме – ни звука, ни малейшего признака присутствия Чживона; осознание этого оглушает, раздирает, делает почти физически больно. Неожиданный звонок в шесть утра разделил жизнь на «до» и «после», поставил запятую там, где Ханбин со злости собирался влепить точку; теперь он жалеет и всей душой желает, чтобы это оказалось одной из нелепых Чживоновых шуток – самых тупых на планете Земля. Его грубых десятидырочных ботинок нет на привычном месте у порога – потому что он ушёл в них. Вчерашние его едкие слова и кривая ухмылка впечатались в память, осели там. – Ты куда? – спрашивает Ханбин и высверливает глазами, как тот с деланным равнодушием шнурит свою тяжёлую обувь. – Тебе-то что? – отзывает Чживон, не поднимая головы. В его хрипловатом голосе – максимум спокойствия и самообладания даже несмотря на то, что Ханбин в нём дыру выжигает. – Опять на драку нарваться хочешь? Думаешь, твоим родным понравилось бы, как ты живёшь? – вырывается у Ханбина. Ему тот час же хочется вернуть назад то, чего произносить вслух он не собирался, но оно уже повисло в воздухе. Рука рефлекторно поднимается, чтобы заткнуть рот самому себе, и опускается – поздно. Чживон встаёт, выпрямляется, вскидывает подбородок, смотрит в упор волком – линзы какого-то межгалактического голубого цвета в его раскосых глазах делают его нечеловеком, хищником; и глядит он так, будто оскаливается – сказанное выше пришлось ему точно под дых. – Думаешь, имеешь право вмешиваться в мою жизнь? – Чживон ухмыляется, а Ханбин, в домашней рубашке в клетку и шортах, уютный и тёплый, как щеночек, в ответ одаривает его озлобившимся колким взглядом – ещё один меткий удар, на этот раз в челюсть. – Тогда завтра я съеду. Поступай, как хочешь. Циферблат наручных часов – подарок родителей, которых Ханбин не видел уже больше года с тех пор, как оставил позади родной городишко, где он знал каждую улицу, каждую забегаловку, каждую собаку – показывает половину седьмого. Такси поймать не удаётся – что им делать здесь в эту рань? Ханбин топает до спуска в подземку, всё время срываясь на бег. Метрополитен свистит и обдаёт порывами своего дыхания, но Ханбин, кажется, и думать забыл о своей фобии перед этим рычащим драконом; рассудок застилает страх потерять и вытесняет почти всё, чего он в своей жизни боялся до. До станции центрального отделения городской больницы трястить минут сорок, и весь этот бесконечный временной промежуток он ломает пальцы и теребит козырёк бейсболки. Ханбин держится пальцами за край ширмы, боится отдёрнуть её – он понятия не имеет, в каком состоянии Чживон внешне, хотя медсестра сказала, что жизненные показатели стабильны, а сотрясение не серьёзное; но всё-таки, поборов себя, отодвигает штору и тихо ахает – как горе-агент, которого вычислили. Чживон смотрит на него внимательно, будто каждую минуту с нетерпением ждал его появления. В общем-то, он не так уж плох – не считая разбитой губы, счищенной в мясо правой скулы и припухшего левого века. Как бодрый солдат, вернувшийся с поля боя. Он первым разбивает молчание – во многом потому, что он же и виноват больше. В основном он один. – Ужасно я выгляжу? Вопрос глупый, а может, просто риторический. Он улыбается краешком губ – ему неловко и хочется просить прощения; но такие глобальные слова с языка не идут – то есть Чживон не знает, за что извиняться в первую очередь, поэтому и давит улыбку. – Да нет… Я думаю, бывало и хуже. Раньше… Ханбин подходит ближе – глаза у него запавшие, волосы небрежно спрятаны под надетой перемычкой наперёд бейсболкой, а коралловый свитер, под который вместится ещё один такой же Ханбин, или, может, даже двое, оттеняет бледность, наложенную, как самый светлый тон тональника, волнениями прошедших суток. Но взгляд Ханбин не отводит, скользит им по свежим ранам на любимом лице, глядит сочувственно-жалостливо, будто залечивает. Ханбин сильный, очень сильный – внутри, хотя снаружи хрупкий. – Я надеялся, что ты… не съехал. По правде сказать, у меня здесь больше никого и нет, кроме тебя, вот я и указал твой номер. Чживон берёт его за руку, держит в своей, гладит подушечкой большого пальца косточку на тонком Ханбиновом запястье и узнаёт всё, что тот чувствует – как предатель, использующий секретное оружие. Неправильно это, он и сам знает, и в то же время так естественно – искать поддержки у своей родственной души в тот момент, когда сломался. А Чживон сломался, как детская игрушка со сложным механизмом. Ханбин сидит на соседней койке – больничная ширма отделила их от всего мира – и молча слушает, как Чживон в свойственной ему небрежно-шутливой манере рассказывает события этой ночи. – А я после этого поднялся и в аптеку умудрился зайти – в кровище, побитый, помятый. Купил мазь – ну, от которой раны скорее заживают – выдавил весь тюбик на ладонь и стал лицо мазать, а аптекарь на меня глаза вытаращил. И я у него, значит, спрашиваю – «Вы о гемофилии слышали?», а он как вскрикнет мне в ответ – «Так у вас гемофилия?!» И в общем, из аптеки-то я вышел и по пути где-то вырубился. Ханбин слышит много горечи между строк – на самом деле он не знает, как выразить сейчас свои чувства, но он всё понимает. Иногда кажется, что предела нет, но он есть у всего – за определённой чертой. Чживон, мнивший себя супергероем и искавший свой лимит, за которым погаснет, всё же дал трещину – разбился – значит, разбился – и она будет расти с течением времени, если он не прекратит играть со своей жизнью. Или со смертью. Позже Чживон сдаёт какие-то анализы и проходит обследование. Ханбин терпеливо ждёт, размышляет, переваривает, записывает что-то в заметках своего телефона – он всегда так делает, когда хочет что-то запомнить, чтобы потом перечитать и, возможно, написать об этом в стихах или лирике. Таков склад его ума – помечать обо всём, что трогает его за душу. Чживон тоже хрупкий – он пользовался своей болезнью, как какой-то сверхспособностью, но оказался уязвим не менее других людей на этой планете; кто знает – может, даже более. Вода подтачивает даже самый крепкий камень. Когда трещины не заметны – это не значит, что их нет; однажды они могут дать течь, которую не заклеишь суперклеем. Чживон говорит, что более оставаться здесь не хочет; Ханбин пытается с ним спорить, потому что ты только посмотри на себя, но втайне согласен – его пугает, что за прошедшие несколько дней оба они попадают в больницу чаще, чем за последние несколько лет. Это не сулит им ничего хорошего. Оказаться в больничных стенах – для Ханбина как плохая примета. Чживон украдкой комкает его в объятьях и шепчет – обо мне есть кому заботиться дома; Ханбиновы щёки вспыхивают и становятся цвета свитера. Всю одежду, что была на нём, Чживон бросает не в стирку, а в мусорную корзину – безнадёжно испорчена; туда летит и порванный на локте, замызганный дорогущий фирменный пиджак, который был на нём в день предпоследнего его приключения – поворотной точки его жизни. Какая ирония всё-таки. Размашистым жестом Чживон беспардонно оголяется до семейников и вдыхает домашний запах полной грудью; слетев с катушек, ночью он искал смерти в бессмысленной драке, а теперь будто заново вернулся к жизни. На спине его и под рёбрами багровеют кровоподтёки – завтра-послезавтра они приобретут глубокий фиолетовый оттенок. Ханбина мутит от мысли, насколько каждое движение могло быть болезненно, если бы не; ещё сильнее – что руку к таким побоям приложили явно несколько ублюдков. Но заявлять в полицию Чживон наотрез отказался, лишь усмехнулся. Нарвался сам. Это бесчисленное количество раз случалось и до, правда, в большинстве случаев он выходил победителем. Система дала сбой. – Чем так вкусно пахнет? – Чживон подкрадывается к Ханбину сзади и спрашивает через плечо, упираясь в него подбородком, а руками – о край столешницы, заключает того в капкан железных объятий. У Ханбина сердечко пускается вскачь; он распадается на молекулы и собирает себя обратно в единое целое, чтобы ответить нечто невнятное. – Обычный кимчи-рамен. Курица, овощи, приправы и сухая лапша. В холодильнике особо ничего и не было… – мямлит он себе под нос. Чживон разворачивает его лицом к себе и смотрит своими коньячными глазами тем самым взглядом, которым можно сходу остановить планету. Он только что из душа, и с кончиков мокрых вьющихся волос капли тёплой воды падают на грудь и прокладывают влажные дорожки по рельефному торсу, облачённому в одну только расстёгнутую толстовку. От Чживона пахнет ментоловым шампунем и верхними нотками туалетной воды – бергамот и экзотический чай – из квадратного флакона переливающегося янтарного цвета. Все эти запахи Ханбин улавливает, пока Чживон, ухватив его под коленками, усаживает на столешницу, подвинув в сторону разделочную доску и обрезки овощей. – Слушай, ты не обязан готовить и кашеварить. Ты же не девчонка, в конце концов. – Мне не сложно же. Когда я жил один, то вообще не готовил, питался кое-как. – Как жаль, что не узнаю вкуса твоей еды. Но, честно говоря, из-за одного только этого сногсшибательно аппетитного запаха я бы на тебе женился, – выдаёт Чживон полушутливо, но невероятные глаза его говорят, что процентное соотношение шутки и правды в этих словах – 1:99; Ханбин вдруг понимает, что прожил свои девятнадцать, чтобы услышать это признание – полусерьёзное, ибо всё по-настоящему искреннее выразить можно только шутя. – Неправда, – отвечает Ханбин и кладёт руки Чживону на плечи. – Я читаю много книг по медицине, даже на английском. Кто знает, может, однажды я смогу тебя вылечить. Чживону никто и никогда таких слов не говорил, даже доктор, вот так – убедительно, с надеждой и верой в собственные силы. Он всматривается в тёмные озёра выразительных глаз напротив, обрамлённых длинными ресницами, и хочет коснуться губами крошечной родинки под левым глазом – потому что Ханбина в нём слишком много. Чживон из тех людей, кто сломается без того, о ком заботился. Ханбин кончиками пальцев, которые прятал в рукавах рубашки – Чживон думает обо всей этой его безразмерной одежде, которую тот накидывает, как вторую кожу, чтоб защититься от малейшего соприкосновения с внешним миром – касается ссадины на скуле; кровь уже запеклась и образовала корку. – Неужели правда… совсем не больно? Интересно, как это?... – вопрос этот похож больше на рассуждение с самим собой вслух. – Как? Ну, анальгезия это всё равно что анестезия общего действия. Тебя могут раскромсать, а ты даже этого не поймёшь, пока сердце не откажет. Пластырь притащить? Пластырь выуживается из аптечки, и служит он, скорее, предлогом – Чживон тает карамелью под этими бережными прикосновениями. Ханбин обрабатывает раны очень сосредоточенно, легонько дует на них зачем-то, вытягивая пухлые губы трубочкой. Руки у него заботливые, и он действительно умеет ими заклеивать – как ту чашку. И их отношения. Вот теперь Чживона. Ханбин клеит пластырь – вот теперь выглядит лучше и не так дерёт по живому от одного только взгляда на доказательство того, что жестокости в мире людей без меры, возможно, даже больше, чем в животном – и припечатывает сверху поцелуем, чтоб наверняка. В Ханбине нежности в избытке – острой, нерастраченной, её хватит на них двоих до конца жизни, короткой или длинной – она у Чживона под ладонями, которыми он гладит по спине, считая позвонки; она подхватывает его, как соломинку, бурным течением, и он возвращает её с лихвой, целует в ямку ключицы, покрывает поцелуями – лёгкими, как шуршащий в листьях весенний дождь в лучах солнца – фарфоровую шею. Ханбин запрокидывает голову, прикрыв глаза, прислушивается к приятных ощущениям, просыпающимся в нём, только кадык подрагивает – Чживон выцеловывает выше, ведёт кончиком языка до мочки уха и прикусывает её. – Стой, обед же готов… – выдыхает Ханбин, когда Чживон подхватывает его за бёдра с недвусмысленным намерением стащить со стола, как какую-то куклу. – Да чёрт с ним, мне уже есть перехотелось, – хрипит Чживон сбившимся голосом, грудным и низким, и зеркалит затянутый поволокой Ханбинов взгляд. – В смысле, выключить надо… Чживон опускает жалюзи, свет в его комнате становится приглушённым, рассеянным, но даже малейший намёк хотя бы на полутьму отсутствует напрочь. Ханбина это смущает немного – некуда деть глаза – но Чживон сглаживает углы его неловкости своей бережностью, усаживает к себе на колени и горячо целует в губы, которые точно слаще клубники и всевозможных сладостей с её вкусом. Это второй в жизни Ханбина поцелуй, и он ничем не похож на первый – сумасшедший и отчаянный, заставший его врасплох; второй – тягучий, как медовая патока, влажный, тёплый, скользкий. Чживон языком раздвигает податливые губы, скользит им по нёбу, и у Ханбина от этого внизу живота ощутимо тянет, требовательно, но пока терпимо. Пальцы расстёгивают на Ханбине рубашку, и поцелуи рассыпаются по грудной клетке, кончик языка обводит бусинки сосков, твердеющие от этой приятной ласки. Ханбин задерживает дыхание и обвивает ногами торс Чживона крепче, жмётся к нему, соприкасаясь голой кожей. Чживон покусывает бледную кожу на тонкой шее с мясистыми мускулами – произведение искусства, которое ничего не стоит сжать одной левой – оглаживает худые бока сухими ладонями, мнёт, щиплет, несильно, но все его действия вместе очень заводят. Без одежды Ханбин весь тонкий и изящный, стройный, как кукла. Он стесняется, чувствуя незащищённость и уязвимость, стыдится своей наготы, не ведая, насколько он красивый в своей естественности. Чживон целует его в висок, в ямочку на щеке, в уголок губ; он мог бы целовать его вечно, наверное, даже без проникновения, но сейчас он не настолько бескорыстен – всепоглощающее желание познать близость со своей истинной парой толкает его вперёд, а может, вниз с обрыва. Желание это подстёгивается чужой волей, которая вламывается в Чживонов рассудок – от Ханбина электризует, искрит, он не хочет останавливаться на этом; Чживон уже оголил его нервы, его тщательно скрываемую потребность слиться друг с другом, стать ближе некуда, достигнуть крайней точки. Чживон осыпает поцелуями впалый подтянутый живот, языком очерчивает тазовую косточку и отодвигает крайнюю плоть вставшего наискосок члена – Ханбин перестаёт дышать совсем, сердце у него стучит где-то в глотке – делает несколько неторопливых движений вниз-вверх, тянет время, останавливает его; секунды взрываются, и Вселенная сужается до размеров кровати, до Чживоновых рук. Чживон нависает сверху, всматривается в чёрные звёзды Ханбиновых глаз, в дуги бровей, надломившиеся в голодной потребности в ласке, в раскрасневшиеся клубничные губы – и это определённо самое сексуальное из всего, что он когда-либо видел. Ханбин льнёт к нему, припадает своими прекрасными губами к пульсирующему на шее разветвлению вен, гладит кровоподтёки, ужасающие и отталкивающие для кого угодно, только не для него, целует изуродованные костяшки, фиксирует в своём сознании шикарный вид обнажённого, спортивного, мускулистого тела Чживона и отдельно – его налившийся кровью член. Ханбин трётся пахом о чужое поджарое бедро – он просит, он нуждается, он на выдохе шепчет, что не хрустальный. Чживон дуреет, сгорает на раскалённых углях Ханбиновых эмоций, переворачивает того на живот, надавливает ладонью на поясницу, заставляя прогнуться в спине. Смазка в его руках холодная – он ненавязчиво поведает, что купил её на всякий случай, позже, а заодно о невыносимой для него чёртовой эмпатии и ещё кое о чём – и он греет её в ладони. Ханбин под нём дергается едва ощутимо, когда в него входит один палец. Чживон свободной рукой поддерживает его под животом, считает губами выпирающие позвонки, целует острые лопатки и вставляет в тугое колечко мышц второй палец – Ханбин еле слышно ахает. Пальцы проходятся по простате, и поясница его выгибается сильнее; розовая головка его члена сочится смазкой, ниткой вязкой белёсой жидкости пачкающей постельное бельё. Ханбин поскуливает, дрожит мелкой дрожью, тычется между подушками, а Чживон затуманенным похотью взглядом созерцает хрупкость в её первозданном виде – утончённые линии тела под ним, молочная кожа, соблазнительные изгибы, холёная худоба – и проезжается каменным стояком меж влажных от скользкой смазки ягодиц, имитируя фрикции. Ханбин внутри гладкий и тесный – Чживон шипит, как ошпаренная сковородка, толкаясь в него на всю длину, хрипит, когда тот непроизвольно сжимает его в себе. У Ханбина искры перед глазами рассыпаются от тягучего удовольствия, он то поднимается на локтях, то опять зарывается в подушки, тяжело и загнанно дышит, колени у него разъезжаются на гладкой простыни, и он отчаянно поджимает пальцы на ногах – Чживон в него входит размашисто, ритмично, то быстрее, то медленнее, и точно попадает в чувствительный комок нервов, выбивая из лёгких стоны. Он переворачивает Ханбина лицом к себе, бережно укладывая на спину, как фарфоровое изделие – чтобы видеть, как наслаждение наложило отпечаток на его выразительные черты – и входит под другим углом, приподняв его за бёдра и прижав колени к животу, разведя их немного в стороны. Ханбин мечется под ним, топит его рассудок в сладкой карамели своих стонов, в уголке его клубничных губ поблёскивает ниточка слюны. Его тело заходится крупной дрожью, он добивает сам себя смазанными, резкими движениями руки по члену, и изливается себе на живот, но даже после трясётся в непроизвольной судороге. Оргазм смывает Чживона мощным потоком цунами – острый, невероятный, отзывающийся под кожей разрядами тока, дурманящий и сладостный – прошивает, оглушает, набивает голову ватой. Он накрывает собой разнеженного, вспотевшего Ханбина, настоящего, не прикрытого ничем, припадает к горлу, чувствуя губами вибрацию его сердца, покусывает кожу на шее, тут же зализывает укусы – хей, я не хрустальный – в порыве оставляет влажную метку. И потом жалеет – Ханбин мнётся, прячет засос за воротником рубашки и как-то уж слишком довольно признаётся, что ему теперь пару-тройку месяцев с этим украшением ходить, синяки и ушибы ведь на его теле рассасываются медленно и долго; но ямочки на его щеках при этом играют от плохо скрываемой радости уж очень очаровательно, и сам он светится, как лампочка. И кимчи-рамен аппетитно пахнет, хоть и успел остыть. – Я посажу свой ранункулюс на клумбе перед домом? – интересуется Ханбин. – Зачем это? – Ну, к лету его обычно пересаживают из горшка. Он у меня не знает, что такое окружающий мир, всё время только на окне и обитал. – Тогда конечно, пускай поселяется здесь насовсем, – Чживон кивает, подразумевая под этими словами не только комнатный цветок. _____________________ the last chapter is to K. 8 = ∞