fragile.

– Вам в какое отделение? – спрашивает девушка по ту сторону стойки регистрации. – Мы и сами не знаем… – переглянувшись в замешательстве, отвечают ей двое парней, показывая склеенные кисти рук. В фойе пахнет невыносимо знакомым стерильным запахом, отчеканившимся на подкорке памяти болезненными ранами – воспоминаниями детства, которые сознание старательно продолжает прятать в самые дальние уголки. Все пути для них обоих ведут сюда, в эти равнодушные светлые стены, где болеют, лечатся, выздоравливают или умирают – и все из них ведут отсюда. Но сейчас они есть друг у друга, плечом к плечу – и все страхи, перемешанные с переживаниями, становятся далёкими призраками детства, в бессилии своём протягивающими когтистые лапы и более не имеющими былой власти. Рассеянный свет больничных ламп под высоким потолком перестаёт быть участливым и приветливым, когда надежды на выздоровление уже нет. По пути к лифту Ханбин всматривается в наводняющих фойе пациентов – наверное, обычно люди приходят в больницу, потому что хотят жить, он же не идёт, потому что боится умереть. Он давно уже знает, что не сможет выживать на инъекциях вечно – рано или поздно организм выработает иммунитет, и тогда понадобятся дорогостоящие импортные сыворотки и постоянное наблюдение доктора. Вернусь сюда ещё раз – и больше уже не выйду. – Осторожно! – выдыхает Чживон, закрывая его своим телом, как букет нежных цветов – медсестра в кипельно-белом халате и маске на лице торопливо прокатывает мимо тележку с мединструментами. У Ханбина, затерявшегося ненадолго в лабиринте своих мыслей, глаза ничего не выражающие и пустота, царапающая по стенкам грудной клетки – у Чживона нутро холодеет от эфемерного соприкосновения с ней; но взгляд у Чживона тёплый, как свежезаваренный крепкий чай – и Ханбин в нём греется несколько секунд, прежде чем вернуться к реальности. День выдался солнечный, ослепляющий всеми оттенками зелёного – Ханбин вспоминает, что это из-за хлоро-чего-то-там, вырабатываемого в процессе фотосинтеза, и его обычно изучают на уроках биологии. Операция по разделению сиамских близнецов прошла быстро и успешно, но он как будто бы чего-то лишился. Он пытается хотя бы на одну сотую представить себе, каково на самом деле разделённым людям, которые от рождения делили на двоих одно тело – и не может. Но это, должно быть, очень грустно в психологическом аспекте. Чживон покупает два рожка мороженого с клубничным джемом. Внутри у него тихо – ведь они с Ханбином снова по отдельности – но он инстинктивно чувствует, что настроение тому нужно подсластить. Ханбин молчаливый и какой-то поникший, после визита в больницу из него весь воздух выпустили. Чживон снимает с себя джинсовую куртку и накидывает ему на плечи – для этого утром её и надел. В парке немноголюдно и очень зелено – настолько, что слух и зрение расслабляются от этой уединённости и спокойствия. – Ничего, если я прилягу к тебе на колени? Солнце играет в кроне деревьев и насмешливо колет Чживону глаза, и они превращаются в полумесяцы от того, что он щурится. Чживон поворачивается на лавке набок и устраивается поудобнее, но это сложно – на костлявых-то коленках. Ханбин ест свой вафельный рожок, слизывает джем и неосознанно поглаживает Чживона по голове – на самом деле ему давно хотелось. Волосы у него длиной до мочек ушей, красивого золотисто-орехового оттенка, вьющиеся и очень мягкие – Ханбин зарывает в них пальцы и ласково гладит блестящие на солнце кудри. Чживон напоминает ему покорного льва, разрешившего потрепать себя по гриве. Гордое львиное сердце одиночки от этой ласки подрагивает стайкой бабочек; кончиками лёгких крылышек они щекочут под кожей – волнительно и сладко. Чживону очень плохо от того, что слишком хорошо и что Ханбиновы пальчики, оказывается, имеют над ним такую безраздельную власть. «Вы арестованы за то, что покорили сердце того, кого и от животного не отличишь. Вы не имеете права хранить молчание», – в голове у Ханбина всплывает реплика из какой-то дорамы, которых он в своей жизни отсмотрел вагон и маленькую тележку. У Чживона животная харизма, лисий прищур, аура бесстрашного хищника – а Ханбина бы в мире зверей уже давно сожрали, как более слабую особь. И тем более странным кажется их союз – противоречащий законам природы, но такой естественный в глазах Вселенной. Ханбину об этом думать больше нравится как о душевной близости. – Хочешь музыку послушать? И Чживон кивает: конечно же он хочет, он согласен на любое связующее звено – в данном случае наушник в левом ухе – которое соединит их ещё крепче и сделает ближе. Вообще-то он не очень любит плавные хип-хоп баллады – Чживону больше по душе цепкие биты и напористая читка – но сегодня, в самый лучший в его жизни весенний день, в теле на молекулярном уровне, похоже, выработалось чересчур много гормона счастья, даже сверх меры. Музыка, раньше показавшаяся бы слащавой, прямо сейчас повторяет его настроение; подушечками пальцев Ханбин ведёт по коротким волосам на выбритом Чживоновом затылке и висках, и тот млеет, учащённо дышит и выпадает из реальности. – А пошли в парк развлечений? – неожиданно предлагает Чживон, повернувшись к Ханбину лицом и легонько тронув за руку. Тот теряется – Чживон больше не лев, а кролик, ручной и кроткий, с глазами цвета густого мёда и пушистым беспорядком на голове; он раз за разом умудряется открывать новую сторону своей натуры и заставать врасплох. – М-м? Только не говори, что ты там не был ни разу! – Был. В последний раз ещё ребёнком. – Тем более! Пошли! В парке развлечений всё пестрит жёлтыми, оранжевыми, красными и лиловыми тюльпанами в причудливой формы клумбах. Повсюду смех и радостные крики детей и улыбки взрослых – здесь уж точно грусти не место. Парочки прогуливаются за руку, фотографируются и наслаждаются присутствием друг друга. Ханбин в этой атмосфере веселья отогревается, глаза его снова блестят. Он беззаботно поедает сахарную вату, совсем по-детски отрывая от неё розовые клочья липкими пальцами; Чживон же вгрызается в сладкое облако зубами, по-звериному, и от этого Ханбину почему-то смешно. Он хохочет заливисто, кажется, не имея ни малейшего понятия о том, как прелестна глубокая ямочка на его левой щеке, как по-особому мелодичен его смех и как широкая улыбка его похожа на восход солнца. Чживон ведёт его к палатке с разными парными вещами – Ханбин же тащится от всякой всячины с Микки Маусом, и он уже приметил там ободки с красным и синим бантом в белый горошек. Это до безумия нелепо и очень, слишком неловко, потому что все эти штучки обожают только парочки. У Ханбина лицо кирпичом, а в душе щенячий восторг – то ли от того, что он Минни, то ли от Чживоновой ручищи, обнимающей за плечо. Из кабинки колеса обозрения вся панорама города, как на ладони – аж дух захватывает. – Я хочу побывать в парке развлечений в Токио, – говорит Ханбин. – Почему? – Там кабинки на колесе обозрения полностью прозрачные, даже пол, и создаётся ощущение, что ты паришь в воздухе. И медленно падаешь. Они разговаривают, казалось бы, ни о чём – и в тоже время обо всём, с каждым произнесённым признанием сплетаясь друг с другом невидимыми нитями. Когда поворачивают на улицу, ведущую к дому, уже вечереет, и тепло прогретого солнцем дня приятно оседает на коже. Все желания, надежды и пока ещё несбывшиеся мечты высказаны, доверены; к горлу подступают более серьёзные слова, копившиеся годами и не находившие выхода. Чживон замолкает и прибавляет шаг. Ханбин делает попытку его догнать, а потом останавливается и в ужасе смотрит, как Чживон со всей дури бьёт кулаком высокую бетонную стену чьего-то забора, счищает костяшки пальцев о шершавую поверхность, оставляя на ней багровый след длиною в десяток шагов – он краснеет неровной полосой, извиваясь змеёй. Кровь не врёт. Боль ему нипочём, но крови потеряно много. Кровавое граффити. – Ты что делаешь?! – голос срывается на крик, отскакивает от асфальта, отражается от бетона стены, разносится эхом, ломается; дрожащими руками Ханбин сжимает стёртый в мясо кулак. – Я раньше всегда так делал. Когда скучал по семье. Откровение это падает Ханбину глубоко в душу, как камень на дно колодца, и отдаётся всплеском целой вереницы смешанных друг с другом чувств – но Чживон отдёргивает руку заранее, ограждая себя от чужих болевых ощущений. – С этого момента, если вдруг тебе станет грустно или тоскливо – говори мне. Не надо себя калечить! Чживон целует Ханбина, едва они заходят в дом, прижимая того к стене – в темноте, не включая света, порывисто и жадно, выражая острую потребность в его губах, мягких, сухих и податливых. Ханбин понимает – у Чживона наконец-то сорвало тормоза, и шестерёнки какого-то невидимого механизма в нём полетели к чёрту – и обнимает его обеими руками за плечи, гладит по загривку ласково, как прирученного зверя; не делает попыток смягчить этот стремительный напор, а отдаётся ему со всей страстью – это случилось бы всё равно рано или поздно – и отвечает на поцелуй, похожий на отчаянный прыжок со скалы в бездонную морскую бездну, вкладывает в него всего себя. Чживон выцеловывает плавную линию его подбородка, припадает к нежной коже на лебединой шее и возвращается к губам – будто от них сейчас зависит вся его жизнь. Он впивается в них нетерпеливым, влажным поцелуем – цепляется за последний оплот спасения. Проводит широкими ладонями по худым бокам под одеждой. Дуреет от того, что Ханбину, возможно, страшно под ним сломаться – но он согласен принадлежать. На языке перекатывается какое-то вязкое тепло – металлический привкус, слабый запах железа. Кровь. Ханбин резко отстраняется – у него кровь пошла носом. Утром он забыл сделать себе инъекцию, и его охватывает страх. Почему именно сейчас? Чживон в замедленной съёмке наблюдает, как Ханбин врубает свет и трясущимися пальцами достаёт медикаменты – ими верхняя полка в холодильнике забита целиком – набирает жидкость в шприц, привычным ему движением жгутом обвязывает руку повыше локтя и медленно вводит инъекцию в вену, хотя иголкой попадает в неё не сразу. Чживон молчит, а Ханбин смотрит на него снизу вверх затравленным взглядом – в нём дикая смесь чувства вины, разочарования и отвращения к самому себе. Это первый раз, когда посторонний человек видит, как безуспешно он борется со своей смертельной болезнью. Чживон не говорит ни слова, но тяжёлое осознание обрушивается на него внезапно, наваливается, придавливает. Мы умрём. И он, и я. Болезненно или безболезненно. Потому что кровь не врёт – она больная, и моя, и его. Но кто из нас помрёт раньше? Что лучше: сквозь многолетние ожидания обрести человека, который тебе предназначен, и потерять его или жить в одиночестве и никогда не испытать невыносимую боль потери? Чживон не знает, но должен как-то уложить это в своей голове. Он разворачивается и уходит к себе, громко хлопнув дверью.