Tongue of the soiled / Язык нечистой совести

Приём начался точно в срок, в десять. Шумный город изолирован, в коробке его кабинета только почти беззвучно кто-то дышит. Потому что нервничает. Он нервничает, поглядывая на своего нелюбимого врача и не решаясь начать. — Лиам... — Любые тайны мира останутся здесь, ты знаешь. Самые постыдные или неприятные моменты. Но я не тороплю. — Лиам, послушай... — он то барабанил пальцами по столу, то убирал их под столешницу, устраивая на своих острых коленках, то снова показывал, сверкая громадным обручальным кольцом. От кушетки отказался. Впрочем, как и всегда отказывался. И Лиам догадывался, почему он отказывается лечь. Но тактично не спрашивал. Ведь однажды любимый пациент расскажет даже об этом. — Лиам, да не могу я! Лиам, я не гей! «Хорошо, покричи», — сказал врач глазами, поднялся и сам сел на кушетку. Возможно, так... будет легче. Поменяться местами. Ощутить себя увереннее. Признаваться в том, что душит, когда признаваться не хочется, когда признаваться в целом некому, но когда уже и правда невмоготу. И Лиам предпочёл бы не видеть этого белого искажённого лица. Отвернуться нельзя, вслух подбодрить нельзя, прикоснуться — боже упаси... Ничего нельзя. Только ждать. — Лиам, это ужасно. Я действительно не педик. Жить с осознанием... — голос набирал обороты, речь убыстрялась. И Лиам незаметно включил диктофон. Пора. — Ты понимаешь? Мне до сих пор нравятся женщины. То есть... ну что за бред. Они нравились мне всегда. Я встречался с ними, чёрт возьми! С девяти лет. Лиам, я ведь ловлю себя на разных мыслях... Чёрт, — он обхватил кудрявую голову руками. — Совершенно разучился говорить связно. Короче, Лиам... блядь, я постоянно повторяю твоё имя... «Оно тебя успокаивает, — подумал врач с налётом удовольствия, — в среднем за сеанс ты произносишь его двадцать пять раз. Момент сосредоточенности, хорошо. Ко мне никто не должен зайти, дверь заперта, окна зашторены, секретаршу уволю, если позволит кому-то постучаться. Давай, дорогой, мир застыл в ожидании откровения». Он тяжело дышал. Речь полилась отрывистая, но вполне связная. — Меня возбуждают женские формы. Округлости. Сиськи в самом плоском смысле. Женские ягодицы. Я хочу, чтоб ты видел разницу. Мужские задницы — дурацкая, местами смешная пародия. Черт, я боюсь, что ты не поймёшь. Мужчины никогда не привлекали меня. Чем?! Они мне даже не собутыльники, я не сказал бы, что у меня среди них много друзей. Да хотя бы один! Я отклоняюсь от темы... Лиам, женщины. Моя реакция будет нормальной, стандартной. Если вдруг красивая голая женщина встретится мне на улице, войдёт в твой кабинет, столкнётся со мной в коридоре офиса... я уроню челюсть, да. Будет рот, полный слюней. Я буду хотеть её, это ясно? И это будет совершенно нормально. Наверное, я не смогу ни слова выдавить, если она обратится ко мне. Но моя вытянувшаяся рожа ей всё скажет. Вспотевшие руки. Или даже состояние брюк спереди. Лиам, я мог бы быть с женщиной. Изредка я позволяю себе помечтать о них. О том, что сожму в объятьях одно такое упругое тело... Но я хочу, чтоб ты понял ещё кое-что — дальше секса мысли не идут. То есть это какая-то банальная измена... наверное. Да? Скажи мне. — Супружеская измена включает в себя запрет и незнание — для второго супруга. Он запрещает? Или сможет остаться в неведении? — Не запрещает, — горький вздох. — Мы не обсуждали это, но я уверен. И, конечно, он узнает. Уже сейчас знает... о чём я тут распинаюсь. Лиам. Всю жизнь я не интересовался мужчинами. Я точно не гей. И не бисексуал, как ты, небось, уже решил. Мой муж — не мужчина. Он впервые отвлёкся на стакан воды. Сделал глоток и поводил пальцами по столешнице, вырисовывая округлые узоры. Лиам ненавязчиво следил за его руками. Карман ему грел диктофон. Сорок девять часов непрерывной записи. Должно хватить. — Мне сложно обосновывать. Запредельная сложность для восприятия любого нормального человека. Но мой муж не человек! А раз он не подвластен правилу двух человеческих гендеров, то с какой стати мне звать его мужчиной и говорить, что я живу с мужчиной? Он может носить на теле первичные половые органы, говорить низким голосом, отличаться необыкновенной физической силой и закупать одежду в мужском отделе бутика, но делает ли его это мужчиной? Нет! Гендерность мужчины... — он приложил средний палец ко лбу. Лиам сдержал улыбку. — Это ведь поведенческий набор пополам с манерами. Это воспитание. Это самоидентификация. Привычки. Окружающая среда. Уклад жизни. И все это у моего мужа — не мужское. Он не смотрит футбол, не разбрасывает носки, не рыгает громко за столом, не пьёт в компании каких-то небритых алкашей пятничными вечерами, интересуется жизнью своих детей. Он не волосат, не вонюч и не похож на шкаф-купе. Он пластичный, гибкий, способный к метаморфозам, к любым сюрпризам, у него такой гипнотизирующий смех. Я опять не с того конца о нём говорю. Лиам! — он отнял руку от лица и резко задрал подбородок. — Да, мой хороший? — мгновенно отозвался врач и встал. Вернулся за стол и установил с подопечным прямой зрительный контакт. Наступает самая тяжёлая часть сеанса. Смотреть в глаза и стараться не умереть в них. Не заплыть слишком глубоко, не захлебнуться. А это безумно сложно. Ведь они как крепкий алкоголь. Самый крепкий. От одних спиртовых паров в голову ударяет так, что ноги не носят. Но он справится. Как справлялся всегда — то есть еле-еле, сползая по краю. — Лиам... — зелёный змий смотрел со дна этих глаз. И голос, выговаривающий его имя, стало очень тяжело воспринимать как голос обычного пациента. Зелёное, всё такое зелёное... Лиам достал из кармана халата заранее припасённую булавку и вогнал себе в самую мягкую часть ладони. По телу прошла болезненная дрожь, а затуманенный мозг чуть прояснился. Он пропустил пару предложений, борясь с этим адским наваждением, но диктофон — точно не пропустил ничего, — ...предполагал. Глория — эталон тёмной насыщенной женской красоты. Я был очарован, я жаждал её. Шоколадная кожа, чёрные гладкие волосы, так непохожие на мои, прекрасные губы, да, толстые, но чудесные же! Она вся, такая непохожая, такая противоположная, такая грудастая, мягкая, сияющая и покладистая... Я был счастлив? Не помню. Лиам, я действительно забыл, и это так ужасно. Наверное, я лучился удовольствием. Я точно был удовлетворён жизнью. Глория принадлежала мне. А потом случилось то, что уж точно не мог предсказать никто, — слабый протестующий жест. — Нет, хочу повспоминать ещё немного. Может, вспомню, было ли счастье. Мы гуляли по Аркадии, правда, всего два месяца, пока она доучивалась финансовым премудростям. Потом улетела на Землю. Я не мог её навещать, меня пока ещё не приглашали, я не хотел злить матушку своеволием, она ведь у меня такая нервная. И Глори сама прилетала ко мне. Один выходной в неделю, всего один, но большинство ведь не возвращается вообще! Не навещает семьи. Глория свою и не навещала. Она ходила ко мне. Прогулок уже не было, она говорила только о работе, но в постели всё ещё была той Глорией, которая нарушила из любви ко мне старинный обычай. Мы прятались как могли. В её клане помалкивали. А моя матушка была слишком занята несносным младшим. Всё могло ещё долго быть шито-крыто. Глория устроила меня стажироваться в Сити. Приглашение на Землю уже пришло, но я не торопился. Или, скорее... я трусил, Лиам. Я боялся раствориться в миллиардах людей незнакомой планеты. Мне не хотелось покидать безопасное гнёздышко. Да и под крылом матери мне было легче кодить. И стажировка в Сити была той необходимой смягчающей мембраной, разделявшей меня и будущие стрессы. Мне звонил мастер-инженер. Мне давно приготовили отдел. Я должен был — сразу — его возглавить. Моему машинному гению доверились. А я боялся — чем дальше, тем безумнее. И только Глория спасала меня по ночам от нарастания психозов. Прошло ещё два месяца. Я тянул резину. Копался в серверной Сити, размышляя, как быть. Стажировка кончалась. Мастер ждал. Я обжимал провода и отпихивал от себя будущее. Оно устало ждать и настигло меня само. Нижняя треть ладони покрылась маленькими круглыми проколами, мякоть обильно сочилась кровью. Лиам не снимал с лица нежной подбадривающей улыбки. Пациент сегодня разошёлся, это триумф. Но на спине рубашка уже прилипла, промокшая от пота. Как хорошо, что её не видно под халатом. — Лиам, — змеиные глаза закрылись, ненадолго выпустив из жестокого плена. — Я лгу. Было ещё кое-что. Но это то, что я рассказать не могу¹. Я отсутствовал на рабочем месте три дня... хотя на самом деле я отсутствовал куда дольше, но ты и правда не поймёшь. Когда я вернулся, я... был надломлен. В голове поселилось сумасшествие. Я осознавал, что нездоров, но пускал всё на самотёк. Стажировка кончилась, а я упрямо сидел на Марсе. Эта отсидка была похожа на нежелание выйти из тюрьмы, когда тебя уже освободили, но не выпроваживают. Мастер больше не звонил. Он мог поставить на мне крест. Обжимание проводов... очень интеллектуально, да? Но всё-таки чёртово будущее наступило, — глаза раскрылись. Лиам, не успев переложить булавку в уцелевшую ладонь, подавил гримасу. — Да, я больше не буду дразнить твоё любопытство и накал страстей. Но никакого накала не было, клянусь. У начала моей истории не было взрывающихся вертолётов, похищений, выкупов или зверских убийств. Одна неуклюжая девица, принимая высокого гостя из Хайер-билдинг, пролила ему на дорогой костюм кофе. А вторая неуклюжая девица не нашла салфеток и побежала искать их аж ко мне. Мне до одури надоело обжимать провода, я был рад отвлечься и поглазеть, кто там к нам пришёл. Поглазел... — рвущий воздух стон. — Это был он, Лиам. Ключевой поворот, перевернувшаяся страница. Я оставил на предыдущей странице Глорию, а в её лице — всех женщин мира. В тот момент я об этом, естественно, ещё не знал. Хотя и мог бы догадаться, кретин... — Ты не кретин, — прошептал Лиам, не выдержав. — Я слишком хорошо знаю, о ком речь. — Нет, ты не знаешь. Этого никто не знает наверняка. Об этом невозможно узнать полностью, понимаешь? Это только внешность, Лиам! Ты видишь внешность, я вижу, разносчик пиццы видит, дворник, уборщик... У нас есть только его внешность. То есть... ты сумеешь понять или нет? Он показывает, выносит наружу лишь то, что мы можем воспринять. Какой-то жалкий процент. А внутри у него остаётся такое, ТАКОЕ... Я почувствовал эту скрытую массу тогда, невольно, я не хотел, само вышло. Он был юным, глупым и самоуверенным. Это тоже был его внешний лоск. Он был как несознательный ребёнок, младенец. И эта скрытая масса управляла им намного больше, чем потом... когда он совладал с ней, пришёл к своему осознанию, какой-то самоидентификации... которая, повторяю, не сделала его мужчиной. Лиам... — Я весь твой, малыш, — бесконтрольно вымолвил Лиам. — В твоём распоряжении, — поправил он себя быстро, чуть ужаснувшись. Но пациент всё равно не заметил, поглощённый, будто в трансе. — Лиам, какой смысл твердить о совершенстве того или иного, если мы не знаем, в сущности, что это такое. Каждый придумывает себе свой эталон, верно? Я так думал, я был прав. Но и не прав. В мире, где существует сверхидеал. Сверхэталон. Я преувеличиваю? Не думаю. Он тотчас же стал моим эталоном. Я об этом не думал, я этого не желал. Он действовал быстрее, куда быстрее чьих-то убогих мыслей. Пока я чесался, считал ворон, гонял по кругу свою кровь в теле и выдыхал углекислый газ, он уже всё сделал. Или даже не он, его скрытая масса. Или пьедестал был до него, он просто взобрался на своё место, и воцарилась гармония. Боже, зачем я вообще об этом толкую, нахрена? Лиам, это всё дурацкие кривые слова, чтобы донести всего одну прямую мысль — я влюбился. То есть наверное... это так называется. Знаешь, я всю жизнь был так замкнут, что вряд ли соображаю что-то о той вещи, которую назвал. Любовь, морковь, свежие огурцы-помидоры... тяга, наркомания, нехватка внимания, желание секса, смущение, дурацкие фантазии, желание нравиться... Всё было в одном. Всё под одним именем. Он не мучил меня ожиданием ответа. Он что-то про себя сразу же решил. Решил, что я подхожу ему, а вот почему — это вряд ли когда-нибудь вскроется. Он выбрал, и точка. Хотя мог бы точно так же выбрать двух неуклюжих девиц. Поверь мне, он произвёл на них в точности такое же впечатление, у них всё было, так же — наркомания, фантазии, смущение, желание понравиться. Как сверхидеалу ему вообще не нужно было напрягаться. Ты знаешь, что происходит, когда он идёт по городу? Конечно же не знаешь, ведь он не дурак и не ходит пешком. Просто представь... что ты бы шёл по своим делам, спокойный, собранный, совсем не озабоченный сексуально, более того — удовлетворённый уже кем-то, влюблённый в кого-то или чихающий вообще на отношения. Любой из этих вариантов тебя, встретив его на улице, не смог бы не смотреть. Ты представил? Каким бы защищённым от вторжения ни был бы твой мозг, ты не заставил бы свои глаза оторваться от него. То есть ты бы оторвал их, да. И шёл бы мимо... и всё равно бы думал о том, что увидел. Он не насилует сознание, он воздействует мягко. Он может и не оставить след. Но если ты остаёшься в зоне притяжения — рано или поздно ты упадёшь на это сверхмассивное небесное тело. Потому что ты жалкая планетка, а он — громадное могучее солнце. Поэтому он и не мужчина. Поэтому я и не гей. Он мог бы поработить кого угодно. Лиам, я утомил тебя. Хочешь, продолжим завтра? — Нет! Да! Ёлки-палки... — Лиам поспешно глянул на часы. Сеанс окончился восемь минут назад. У него полно других пациентов, но этого — отпускать не хочется. — Завтра. Могу прийти пораньше, Лиам, — грустная, но какая-то механическая улыбка. — Семь утра? Будешь первым, — Лиам открыл ноутбук, всё это время лежавший на столешнице с краю. — Пусть будет семь. Всего хорошего.