Tongue of the soiled / Язык нечистой совести

— Я запретил тебе курить! — Брось, ты же млеешь от моего хрипа. Не отрицай. И я действительно не могу отрицать. Недовольно сажусь на пассажирское сиденье. Я вообще-то приехал к Лиаму сам, но разве кто-то сомневался, что муж не позволит мне рулить моим собственным «ламбо»? Давлю эту обиду, как давил всегда. Он лучший водитель, что уж тут. Но если бы я попросил — он уступил бы мне этот чёртов руль. И я в ловушке от собственной гордости. Знает ведь — что не попрошу. Как будто просчитал все ходы и деликатно захлопнул дверь в каждый. И так противно, и эдак неприятно. И виноватых нет. Просто убийственно. Ненавижу своё бессилие. — Ты молчишь, — тянет он в самой нижней тональности и поворачивает ко мне голову. Много сигарет уже, видать, скурил. Он пахнет табаком, я не выношу этот запах, но когда он смешивается с запахом его тела, его волос и парфюма “Noir Arctica”, разработанного в лабораториях нашей корпорации по технологиям захвата ароматических молекул в специальные связи, что обостряют самое слабое обоняние... — Лиам плохо справляется с работой? Я могу найти другого терапевта. — Не надо, — отвечаю торопливо, потому что даже секундная заминка заставит его — уже! — начать поиски нового специалиста. Он думает, решает, действует молниеносно. И так же бегает. Или летает. Только сексом занимается медленно... ну или в том ритме, который хочу я. — Лиам превосходно умеет слушать и не перебивать. И мне неохота кому-то рассказывать о себе сызнова. — Тогда что? — А что? — Радость моя... — он уничтожает окурок, просто щёлкнув пальцами, и придвигается ко мне. Блестящие тёмно-каштановые волосы, собранные в длинные волнистые пряди. Идеальные, как его белое утончённое лицо. Как вся его фигура расслабленного хищника. И губы, сладострастно налитые тяжёлой кровью, приближаются к моим. Кажется, мне больно. Впору плакать. Десять лет вместе. И я почти ненавижу его за это пресловутое совершенство. — Я чувствую. Что-то стряслось. Ты сам не свой. И если Лиам не виноват, значит, виноват... — Ты! — я зажал себе рот. А секунду спустя уже пулей вылетал из авто и нёсся по улице. Надо немедля закричать, пока меня не разорвало на части от напряжения. Неистово, истошно. Заорать, надорвать связки, высвободить тонны шлака, скопившегося внутри. Но я продолжал зажимать себе рот, из которого просачивались стоны и нестройное мычание. Прохожие не оборачивались — в городе полно сумасшедших, не до меня — а я бежал, знал, что меня догонят, потому что бегун из меня так себе, но я хочу хоть раз оказаться сильнее. Упрямее. Выносливее. Победить. Любой ценой. Не важно, что будет призом. Можно без приза. Просто хочу, чтоб, догнав, меня всё равно не могли удержать. Даже если меня схватят и оторвут от земли — я продолжу перебирать ногами в воздухе. Я не хочу быть жертвой. Я не могу больше выносить это внутреннее давление. Мои предохранительные клапаны сорваны. Я запыхался. В боку кололо, что-то болело в коленях, сердце колотилось, обдавая жаром грудную клетку. Я оглянулся назад, больше всего на свете боясь увидеть своего преследователя. Но никто за мной не мчался. Хм... я один! Я смог! Я оторвался от погони... ...которой, возможно, не было. Но разве это имеет значение? Теперь я могу спуститься в порт, взять катер, отплыть на один из безлюдных островков и орать вдоволь, пока не выкричусь. Отдышавшись и убаюкав боль в боку, я достал телефон, настроил навигатор и свернул с оживлённого перекрёстка.

* * *

За ужином было непривычно тихо. Крошки-близнецы не стучали вилками, испуганно поглядывая в омрачённое лицо отца. Они никогда его таким не видели, то есть видели давно — и забыли. Шумный пожиратель бифштексов, печений и мармелада, обычно заседавший под столом и смачно там чавкавший, вытираясь скатертью, чинно повязал на шею салфетку, резал ножом то, что обычно ел руками, и культурно отпивал вино из бокала, а не из бутылки. Ещё один завсегдатай подстолья, бренчавший там обычно на гитаре, используя куриную кость в качестве медиатора, сидел в жёстко накрахмаленной рубашке, аккуратно катал по тарелке шарики риса, а гитару оставил в покое где-то в недрах своей комнаты. Кусок в горло никому не лез. А один непривычно пустующий стул здорово нервировал, и чем дальше — тем сильнее. — Где мама? — нерешительно выразил маленький Викки всеобщую невысказанную мысль. Она свалилась в гробовую тишину, не оставив эха. — Тут я, детка. И все головы под стук выпадающих из рук столовых приборов разом повернулись к двери столовой. «Мама» выглядел, мягко говоря, странно: штаны в грязи, у рубашки оторван один рукав, в золотистых волосах бурые водоросли, оголённое плечо расцарапано и наспех обработано какой-то ещё грязью, с переменным успехом остановившей кровь, ботинок нет, а то, что осталось от носков, разодрано в клочья. Губы сухие и обветренные, лицо кошмарно обгорело на солнце до кирпичного оттенка, голос и вовсе показался дребезжанием старой несмазанной калитки, зато глаза... Глаза сияли ярче звёзд. Спокойные такие. Умиротворённые. — Мамочка, тебя сбил самолёт? — прошептал Элф в неподдельном ужасе: детском, огромном и готовящемся в любой момент взорваться визгом. — Нет, что ты. Но твоя мамочка очень устала... — он схватил со стола жареный окорок, откусил, брызгая соком во все стороны, и бросил обратно на серебряный поднос, — сейчас примет ванну и ляжет спать. Надеюсь, вы сделали уроки. Завтра всё проверю. Доброй ночи. — Папа? — позвал Викки, растерявшись, когда за скандальным родителем закрылась вторая дверь столовой. И только цепочка грязных следов на полу говорила о том, что он... в таком гадком и непотребном виде всем присутствующим не померещился. — Доедай рис, — велел глава охреневшего семейства и сам опустил взгляд синих глаз в тарелку.

* * *

Прошло два часа. Я нежился в пенной джакузи, удачно выскоблив вулканический песок из самых неожиданных мест, и спрашивал себя, почему никто не врывается, не устраивает сцен, не выпытывает, где я был. Не ищет меня в доме. Не нуждается во мне, в конце концов. В один момент меня опять обида взяла. Я что, пустое место для него?! Что есть я, что нет меня? Хотел вскочить немедля, но вовремя опомнился. Подумал, что он только этого и ждёт. И что я поведу себя как идиот, по его сценарию. Не по своему. И я повалялся ещё час, хотя пена уже никакого удовольствия не доставляла, а обожжённое лицо очень болело, несмотря на все успокаивающие и охлаждающие маски. Злой, раздосадованный провалом блистательного плана (это должен был быть триумф! — возвращение домой после такого отвязного дня), но всё-таки держащий себя в руках, я тщательно ополоснулся, вытер по возможности израненное тело и пошёл в спальню, высоко подняв голову. Половина одиннадцатого вечера, несусветная рань, а муж рано не ложится. И тем не менее я нашёл его под одеялом, на правой половине постели. Той, на которой обычно лежу сам. Я снял огромное полотенце, несколько раз покрутившись вокруг своей оси, уронил его на прикроватный пуфик, а сам ненадолго замер у изголовья. Кажется, за окнами светит красная луна. Сегодня затмение! И Хэлл не звонил, странно... Хотя о чём это я, ведь я же утопил телефон, когда катер перевернулся. Разумеется, мастер звонил. Это я не ответил. И вот я сладко потянулся вверх, вытянув руки и встав на носочки. Зевнул, ощущая некоторую усталость. Я ведь правда сегодня славно порезвился. Израсходовал столько энергии... на истошные крики, лихорадочное плаванье, бег по каменистым берегам, борьбу с волнами. А сейчас я голый. Где-то под подушкой лежат мои трусы, но на этой подушке сейчас покоится голова моего мужа. И даже если он не спит, я не хочу его тревожить. А если спит — тем более не желаю будить. Я лёг, укрылся и прислушался. Дыхание у него равномерное, одеяло нигде не шуршит и не шевелится. Неужели приставаний не будет? Странно. Он жарок и соблазнителен до тумана в голове, изобретателен, деятелен и неутомим. Способен заниматься сексом в любое время дня. Стойкая эрекция, не убиваемая моим поведением любой степени идиотизма, ведром льда в подштанники или внезапным появлением полиции. Он может трахать меня стоя, зажав в комок на подоконнике, разложив на полу в серверной, посадив на обеденный стол дома, поставив на колени в бильярдной, сделав подножку в розарии тестя... и, конечно, подмяв под себя и пристроившись сзади — на этой кровати. Я тихонько вздохнул и рассмотрел со всех сторон свой протест. Мне не нравится секс? Не нравится быть дающим? Меня унижает выбранная половая роль? Претит то, как властно он меня хватает? Он не считается с моими желаниями? Возбуждает против воли? Лапает и засовывает пальцы мне в рот, когда я хочу программировать, а не сношаться? Спускает с меня брюки, когда я спокойно читаю книжку? Не даёт облегчиться в туалете, берясь горячей ладонью за мой невинно писающий орган? Да. Он всё это делает. Он подкрадывается неслышно и валит меня на жёсткий, очень не амортизирующий паркет. Или хватает поперёк талии, прижимая куда-то вертикально. Или уносит в чулан. Или обнажает на месте. Волнует вздохами. Прикасается нежно или чуть грубо, лаская до судорожных приступов. Гладит и массирует спину, бёдра и пах. Вбирает в рот мою вечно перепуганную и сжимающуюся плоть. Проникает скользящими осторожными пальцами туда, но куда именно — отвратно ханжеское воспитание моей матери не позволяет уточнить словесно. И он всегда знает, что делает. И как. Его длинные пальцы массируют мне крохотную предстательную железу, не бьют её, не задевают, а именно массируют, через эластичную стенку заднего прохода. Я чувствую всякий раз, как дрожу от невероятного возбуждения и как расправляется во мне всё то зажатое и втиснутое в убогие ненавистные рамки морали. А потом он продолжает «массаж» длинным членом... мягко и отрывисто, жёстко и плавно, заполняет меня собой, всего меня, заставляя слушаться, раскрываться, поддаваться, замирать в экстазе, или просто... отчаянно кричать. Придерживает, чтоб я оставался хорошо насаженным, в самое чувствительное место, в самую трепещущую глубь... обхватив под талией, крепко прижав к своему гладкому торсу полубога. Я могу схватиться за его локоть. Прикрыть глаза и представить, что парю. Иногда и правда парю — и тогда ощущаю вибрацию его крыльев. Забываю дышать от восторга. Выгибаюсь ближе к нему, чуточку сползаю, то вверх, то вниз. Чтоб прижатая ко мне сильная рука — тоже двигалась. Ласкала меня и гладила. И я мог запрокидывать голову назад, ловя его жадные вдохи и выдохи, с восторгом ощущать всё его тело на своём, прижиматься снова и снова с блуждающей по губам улыбкой похищенной жертвы. Господи. Именно этого мне сейчас и не хватает. Покрывшись холодной испариной, а потом и гусиной кожей, я отодвинул одеяло и нерешительно прильнул к нему. Он лежал на боку, он принял меня в объятья. Положил на меня правую руку, через весь мой торс, будто прикрыл собой... от всего мира, наискосок — от моего плеча до паха. Нежная всесильная рука. Я уцепился за неё, как маленький, и с шумом выдохнул воздух через нос. — Ангел? — Я не сержусь. — Я обгорел... — Потерпи. Сейчас сойдёт. Ты же удав. — Но это хуже, чем линька. Да, было жутко больно. Он что-то коротко произнёс на адском наречии, моя кожа красноватой маской свалилась на подушку. Я с отвращением закинул её подальше, куда-то за шкаф или за гардины, какая разница. Повернулся к мужу... и он покрыл влажными поцелуями моё новое лицо. Я ненасытно подставляюсь, мне всегда мало, всегда-всегда. Его поцелуи, как дожди в Сахаре, испаряются, не достигая поверхности земли. И он тоже это знает. Лижет меня узким шершавым языком, больше, чем просто поцелуи, но меньше, чем моё животное желание сожрать его или самому быть сожранным заживо, чувственно, развратно, без остановок, до полного изнеможения. — Сейчас впитается, — он оставил обильный мокрый след на щеке. Капелька слюны затекла в уголок моего рта, я слизнул её. — Чтоб утром стянутости не было. — Энджи... — Я знаю. — Нет, Энджи!.. — я капризно застонал, прилипая к его груди, такой прекрасной, плоской и рельефной, с незаметными сосками, которые непросто заставить торчать. Я на ощупь очень приблизительно определил, где они, и нежно укусил. — И это тоже знаю. Я могу сам водить машину, учить детей манерам, выбирать место для летнего отпуска или составлять на праздник список подарков. Могу сам лечь на живот, сам подтянуть к себе колени и подставить попу повыше. Могу. Но не хочу. Я осознал наконец. Я хочу, чтоб это делал он. Властно, но так, чтоб я не чувствовал себя ущемлённым. Он ложится сверху, я чувствую давление, но я нахожу силы признаться, что люблю, когда он давит. Я жить без этого не могу. Мне нужно было всего полдня на пустынном куске суши, чтобы понять, отчего же я так хотел орать. Я не принимал вовсе не его. Я не принимал самого себя. Я не хотел открывать и называть вслух, тайно или мысленно — какой я. Не хотел мириться с собственной больной натурой. Я вовсе не боюсь быть с мужчиной, я боюсь понять, что мужчина — не я. Я искал оправдания всем своим поступкам, противоречия копились, прессовались внутри и начинали тлеть, угрожая взрывом при достижении определённой критической массы. Я успел унести их подальше от того, кого так сильно люблю. Я взлетел на воздух, разбросав всюду ошмётки старых ошибок, но я сделал это наедине с собой и океаном. Я освободился. И могу теперь честно сказать. — Мне не нужен секс с женщинами. Достаточно обнажённых моделей для клипов Ice Devil. Я хочу тебя или никого. И хочу, чтоб ты был моим мужчиной. — Но мы всё ещё можем поехать в “Addiction”¹, помять чьи-нибудь упругие сиськи, — отвечает он бархатным шёпотом, и от ласковой смеющейся интонации у меня больно сводит в паху, колючим комом всё твердеет, встаёт и упирается ему в руку. Я медленно трусь головкой члена между его указательным и средним пальцами и жадно прикусываю губы, уже представляя его крупную горячую плоть внутри себя. Я что, непроходимый дурак? Всерьёз собирался отказаться от наслаждения, сопровождающего каждый удар, что вминает меня в постель? — Я не хочу-у... — застонал, теряя самообладание. Он скользнул пальцами по моему рту, они остро пахнут смазкой из его тела, если я сейчас же не оближу их, я... боже... И он кладёт меня на живот, пристраивая носом в подушку, властно разводит мои бёдра, неумолимо вгоняя меня в краску при одной мысли о том, что же он там видит... Проводит ребром ладони в ложбинке между ягодицами, мягко, едва прикасаясь, а потом наваливается сверху, знакомым чувственным жаром тела, к которому за десять лет всё равно не удалось привыкнуть. Сто двадцать чудесных манящих изгибов, ноль изъянов, дополнительная боль в порезанном плече, которое он нарочно не залечил, чтобы наслаждение от траха было ещё острее, ещё... ещё. Я прогнулся в спине, позволив ему овладеть мной полностью, я замер в медлительном, по порциям вливающимся в вены кайфом, я приоткрываю рот, посылая в самое сердце ночи свой томный счастливый стон. Я продлеваю это мгновение навечно. Затмеваю все остальные красной луной. Есть лишь я и мой убийца, мой любовник, мой сатана с самым светлым именем из всех возможных. И в момент, когда гибкое тело Ангела полностью покрывает моё, как второй кожей... я ощущаю на своём пылающем лице чей-то пристальный остужающий взгляд. Его брат здесь. Он наблюдает.

* * *

— Ксавьер, ты зачем-то расстегнул «молнию» на джинсах, — мягко и предупредительно произнёс Лиам. — И засунул туда одну руку. И со стула почти съехал вниз. Может, пересядешь на кушетку? — А... чёрт. Извини, — пациент смахнул со лба пот, привёл одежду в порядок — быстро, но без признаков нервоза — и уселся ровно. — Ну, в общем, я всё рассказал. И мне действительно полегчало. — Я не совсем понял момент с твоим осознанием. Ты провёл самоидентификацию? — Нет. Я всё ещё не признал себя ни геем, ни мужчиной, ни каким-то третьим полом, ни хреном с горы, ни ведьмой на метле. Мне, если честно, начхать на это. Достаточно того, что меня трахает мужчина. Настоящий мужчина, способный на всё. На терпение, прощение, спокойствие и ухаживания спустя четыре тысячи совместных ночей. И на грязный потный секс, как будто он снял меня за двадцатку в том вшивом порту. Совокупляться на глазах у его снежно-холодного брата в два раза слаще — как за две двадцатки. Правда, я понятия не имею, сколько берут портовые шлюхи. Катер я так и не вернул, кстати...