Tongue of the soiled / Язык нечистой совести

Работа в наушниках спасает, но чтобы постоянно прятать уши в большие амбушюры, нужно сильно любить музыку и сильно не любить компанию себе подобных — иначе бы я страдал от недостатка общения в своём холодном полутёмном царстве, наполненном непрерывным жужжанием. Наши компьютеры с приставкой «сверх»: сверхмощные, сверхбыстрые и сверхумные. Но, увы, в одной только восьмой серверной их по шкафам разложено сто двенадцать штук, они тише обычных серверных машин, но вместе — всё равно грохочут как стадо раненных бизонов, спешащих к водопою. Это данность — как то, что небо голубое или что скошенная трава пахнет цис-3-гексеналом, я привык. Поэтому в наушниках у меня бессменно гостят Orgy, Korn, Prodigy, олдскульный Bauhaus в компании другой batcave-кодлы и изредка — Девятая симфония. По большей части у меня нет директив от руководства, как нет и контроля выполнения чего-либо, я сам себе начальник и занимаюсь экспериментальной разработкой. Это значит, что я могу дремать, пока compile-модуль Starchild 1.8 собирает тестовую Солнечную систему с альтернативным Марсом (где я смогу детально воспроизвести дальнейшее терраформирование и спрогнозировать проблемы с точки зрения влияния на наших неугомонных соседей-землян), а Ворчун чутко дышит небоскрёбом и вяжет мне монохромные крупнопиксельные носки, заменяя виртуальную бабушку. Или, вернее, дедушку. Втайне от всех я дал ему и нормальное имя, человеческое — Аарон. Оно не случайное: выбрано так, чтоб во всех алфавитных списках файловых директорий стоять в начале. Но сам Ворчун продолжает звать меня… — Демиург, нарушение периметра. Включить верхний свет? Самонаведение лазерных сплит-орудий с видеокамер уже сработало. — Нет. И убери пушки, сколько можно просить, не надо игр в Джеймса Бонда. Обозначь мне на карте помещения квадрат с нарушителем, а сам уйди с экрана, спрячься. Я снял наушники и пошёл в выделенную им область — правый нижний сектор, недалеко от аварийного выхода. Двигался беззвучно, аккуратно выбирал, куда поставить ногу, зная, как свои пять пальцев, змеящиеся по полу кабели (некоторые толщиной с якорную цепь), а вот мой незадачливый гость споткнулся о них раз десять, они вибрировали. Те, что потоньше, — мотались из стороны в сторону, словно кто-то хорошенько зацепился, натянув их до отказа, и упал носом в метаморф-бетон. — Глория? Я должен был удивиться, ради приличия изобразить хотя бы. Но не сумел. Моя экс-девушка ака финансовый директор умудрилась втиснуть своё некрупное тело в свободную нишу аварийного серверного шкафа. Но вот её выдающиеся груди в вырезе маленького чёрного платья на фоне весело фосфоресцирующих разноцветных проводов… короче, они никуда не поместились и совершили отчаянный побег. Из платья. А лифчики наши уважаемые леди почему-то плохо носят: вижу их, в среднем, на одной из десяти. И ведь молчат, за что невзлюбили. — Дура, сама знаю, — она попыталась поправить съехавшие бретельки, но сделала только хуже и пикантнее. — Пожалуйста, ничего не говори! Ни слова! Я пожал плечами и помог ей выбраться. Волосы, собранные пучком, пришлось отдельно выпутывать: они успели влезть под крышку одного из системных «гробов» верхней ниши. — Я прячусь, — виновато сообщила она, когда я уложил её груди обратно в атласные гнёздышки и предложил свое админское кресло — а других кресел или стульев я тут не держу, потому что не принимаю посетителей. — Ну, ты уже догадался. Разрешишь, я немного посижу? Уйду в обеденный перерыв. И не надо никуда докладывать, особенно в ELSSAD. Голос, несмотря на просительные нотки и намерение разжалобить, получился сухой и начальственный, зато её глаза мне почти молились. Я не знал, что ответить. Вообще-то я хотел бы продолжить прерванное — то есть сладкую полудрёму над компилятором, потому что ночью… потому что Ангел… Не выспался я, короче. Но я не мог быть настолько эгоистом, и лично мне Глория ничего плохого не делала (а её козни уже упомянутому Ангелу не считались: супруг умел за себя постоять и отлично держал удар, мне незачем было вмешиваться, никогда). — Принести кофе? Как я понимаю, тебе отсюда пока даже в дамскую нельзя, но здорово, что у меня отдельный душ и прочие удобства. — Спасибо, не надо кофе. Я заняла твоё место, да? Давай я переберусь сюда, — и пока я надумывал новый ответ, она запрыгнула на стол, предварительно скинув высокие каблуки. Мне оставалось согласиться с этим и сесть в компанию к её длинным ногам в прозрачных чулках. Или без чулок? Они так блестят, не разберёшь. — Спросил бы, что стряслось, но ты вряд ли расколешься. Почему серверная? Почему я? — Потому что вход сюда воспрещён. Я же сама — пробралась как преступница, не надеясь на твоё разрешение, а Ферги не рискнёт. Не помню, кто таков. Хотя показался знакомым: мужскую половину сотрудников я изучал по анкетам в ту давнюю пору, когда Демон параноидально болел безопасностью и всех достал. Глория невесело рассмеялась в моё наморщившееся лицо. — Не мучься, я расскажу. Фергюсон — мой жених, без пяти минут муж, клан Слёйтер. Работает в отделе продаж, сильно нравится людям, за текущий год заключил восемьдесят две сделки на полтора миллиарда зелененьких, заработал на неплохую яхту и двухъярусную виллу на побережье в Кахала, и ты сейчас уснёшь от скуки. Он ищет меня, потому что, как я уже сказала, я дура. Я нужна ему для тупого скандала, от которого я заранее устала и умерла. Он неделю пытается меня найти, чтоб поссориться, а я увиливаю под разными предлогами. Он потерял терпение и ворвался в мой кабинет, но верный секретарь успел меня предупредить, и я сбежала через вторую дверь, а там сразу в лифт. — Ты передумала выходить замуж? — Боги, нет, я… — Ты не обязана признаваться, серьёзно. — Но я хочу! Слушай, не перебивай, ладно? Я беременна, срок малюсенький, а ребенок мне сейчас лишний, дурацкая обуза. Не знаю, где я недоглядела, мы предохранялись. Я хочу сделать аборт, а Ферги против. Как видишь, всё очень просто. И в печёнках у меня сидит. — Пошла бы уже, да и сделала, времени не теряя. Зачем прятаться? Неделю целую спустила в унитаз. — Ты не понимаешь! То есть извини, что кричу. Я не в себе, я не уверена, может, не стоит так обрывать не начавшееся материнство, но решать надо быстро, слишком быстро. Я не готова, а он на меня давит, нигде мне не было покоя, особенно дома, с сестрой младшей и её полугодовалым шерстяным выводком, а тут работа, бесконечные встречи, рукопожатия, зрительные жопооблапывания и мозготрах, ну где мне спокойно сесть и подумать? Когда?! У меня… у меня, наверное, нервы сдали. Твои серваки, конечно, гудят будь здоров, но это почти убаюкивает. А главное — тут ни души. — Ко мне без предупреждения может завалиться Энджи, — возразил я. — Причём в любое время дня и ночи, хоть сейчас, хоть через час. — Тогда я уйду. Спасибо, что приютил ненадолго. — Нет, — я поддавался смешному импульсу и жалости, но мне некогда было играть в социопата с каменным сердцем. — Ворчун, следи за периферией. Если к небоскрёбу будет подъезжать автомобиль с номерным знаком Angelblood или модифицированный мотоцикл Predator II — сообщи. — Мистер Инститорис останется в неведении? — прошелестел ИИ безрадостно. — Мне лгать, если он подаст запрос в «сетку»? — Нет, противный. Просто предупреди нас, чтоб Глори снова могла сбежать. — Не нравится мне это, Демиург. Но как прикажешь. Мисс Баловар могу замаскировать в системе под неофициального гостя, чтоб нечаянно не нашли свои — из департамента финансов. — Да, действуй. Я рад, что Глория в благодарность не заплачет и не полезет расчувствовавшись обниматься. Железная леди. Ценил в ней это больше, чем пылкую страсть. — Я постараюсь не мешать тебе, Кси. Молчу как рыба. — Я о таком не просил. Поговори, если это облегчит тебе душу. — Нечего облегчать. Это моё тело и моя неповоротливая яйцеклетка, ещё нет никакого ребенка или пачки детей, чтоб давить на меня и портить кровь. И это не твоя забота. Извини, если я опять грубая, я отвыкла. От… — Мягкость у директоров не в почёте, воображала, я не знаю? И я всё понимаю. — Нет! То есть я сейчас прозрела, со стороны взглянула. С такой жизнью не замечаешь, как стареешь и черствеешь. — С какой? — Жизнью без тебя. Но если я ещё раз извинюсь за бестактность, то сама себе врежу. Я устала говорить не то, что думаю. — Ты искала в серверной спасения и покоя. Значит, самое время найти и то, и другое. Говори что хочешь, я не разобьюсь от этого на тысячу аллергичных осколков. — Угу. Разве что сердце мне разобьёшь опять. Я долго была обижена, я хотела доказать тебе, что ты не прав и ещё пожалеешь, оставив меня, и так далее и тому подобное, слышали, проходили, неинтересно. И это я в итоге была не права. Ты счастлив, я не лезу, зареклась. Но меня мучает один вопрос. Естественно — бестактный. — Задай его. — Тогда мне точно кто-нибудь врежет. — Задавай. — Как всё случилось? В первый раз. У тебя. С ним. В постели, — она забарабанила пальцами по столу, пересиливая столь не свойственную ей нерешительность. — Ты же был… натуралом. — Я им и остался — к всеобщей досаде. Тебе действительно охота умереть от боли и ревности, услышав именно о том отрывке моей жизни? — Да. — Зачем, Глория? — Я была твоей первой. Самой первой. Ни днем, ни ночью я не забывала о последствиях. Мы не могли стать официальной парой, но я… Не подумай, что мне стыдно сознаваться, хотя немного всё-таки стыдно — я рассчитывала быть кем-то вроде постоянной наложницы, когда ты женишься. Потому что мало кто из нас, узаконив отношения, ограничивается одним лишь брачным долгом. Мы не святые, но и не конченые лицемеры, стараемся честно и мирно урегулировать вопросы адюльтеров, без свидетелей, внутри наших любовных треугольников. Но ты уделал всех подчистую своим выбором. Ты попросту бросил свой народ и свой клан. Мне казалось, я заслужила узнать правду, а не обросшие невероятными бреднями слухи. Правду из твоих уст. Окончательная смерть от боли и ревности меня устраивает. Всё лучше, чем бесконечная агония. И я не желаю больше мучиться, теряясь в догадках, что он с тобой сделал, как он сумел. — Дурочку со мной ты можешь всё-таки не клеить. Ты Ангела видела? Светлые идеи не посещали? Варианты?.. — Ну и что! Будь он хоть миллион раз полубог-полудемон — я же не влюбилась в него! В моем сердце был ты! А у тебя? Сервера там шумели? Я думала, ты любишь меня! — Значит, я хладнокровный обманщик, который без затей попользовался тобой? Ладно, — я окончательно отодвинул клавиатуру и наушники. — Меня об этом уже допрашивал мой человечий психотерапевт, но он со мной не спал и не осмелился бы бравировать и шантажировать этим. А ты допрыгалась. Услышишь максимально полную и нецензурную версию. Шестнадцать лет назад у нас всё закончилось, Глория! В тот день, когда свежевозрожденный Энджи почтил Марс своим бестолковым присутствием, с визитом вежливости прилетел, из чистого любопытства экскурсию себе устроил. Пока криворукая Викки спасала его промокшие брюки, тонкие и секси облепившие его недетский член, я переминался с ноги на ногу и пялился в его большие детские глаза. Мои внутренности переворачивались и вытряхивались из меня, вставая вверх дном. Я был проглочен ощущением, первоклассным, смачным таким ощущением, не иначе как новым наслаждением! От того, что вижу… нечто невообразимое, дикое и необыкновенное. Такое, чего в целом мире больше не сыскать. И я не зря назвал это диким — цивилизованности и человекомаскировки в камне Талисмана было ноль целых ноль десятых. Бывают неприрученные животные. А он был неприрученным божеством, по ошибке выбравшимся на публику. Я — и две присутствовавшие девушки — быстро просекли, какие мы счастливчики. И я ловил момент, ловил, пока не отобрали. Подчеркну специально для тебя: я не был возбужден физически как потерявший голову павиан. Но инстинктивно вступал в борьбу, хотел нравиться ему больше, чем глубоко дышащие грудастые красотки, плюя на то, какой бледной и побитой болезнями молью я был. Переступил через комплексы хоть на пять минут. Хотел производить приятное впечатление — с закрытым ртом, чтоб не сморозить глупость. И не дай боже пролить ещё пару чашек кофе на его одежду — и запомниться на всю жизнь неуклюжим белобрысым болваном из марсианского Сити. Идея молчать показалась самой гениальной: я не мог придумать, о чём с ним заговорить, да я и так лыка не связал. Но я старался не разрывать зрительный контакт. — А обо мне ты в тот момент помнил? — Нет. Вообще. Прости. В целой вселенной существовал только клубок игл в моём горле и луч звезды смерти в его глазах: там взрывались две планеты, целиком состоящие из сапфиров, меня погребло под разлетевшимися обломками, под крупным драгоценным крошевом — и под мелким, перетёртым в сверкающую пыль. Клянусь, вещество его зрачков было космосом, как портал, экран прямой трансляции галактического пинбола или не знаю, с чем ещё сравнить. И тебя тоже туда затянуло бы, будь ты не такой… — Злюкой? — Угу. — А позднее пелена очарования спала? Его глаза перестали быть для тебя космическими? — Не перестали. Но менялись. Это не какая-то вздорная фантазия влюблённого юнца, трансформации его глаз способен видеть не только я. Орбитальная имперская база Death Star исчезла, когда взорвала последнюю доступную для уничтожения планету. Тот удивительный мир недолго заполняла сплошная сапфировая пыль и облака бриллиантового газа, они вращались, группировались, пока не спрессовались в синий сверхгигант — настоящую звезду, зажёгшуюся, а не рукотворный планетоид. Со временем она превратилась в карбоновую сверхновую. И я до сих пор наблюдаю её эволюцию. А Энджи тактично не замечает моего больного интереса. — Ты понимаешь, как безумно звучишь? — Конечно. Но я обещал тебе правду. Не подавись ею. Глория скрестила ноги, съезжая по столу вниз, но не до самого пола. — Ладно. Готова глотать дальше. Его член выпукло вырисовывался в мокрых штанах, ты одурел от запаха кофе, чувствовал себя полуфиналисткой шоу «Холостяк» и мечтал о романтическом ужине на двоих. Так? — Нет. Я отрезвил себя от первого восторга и анализировал реальные шансы на успех. Ангел мог отвлечься куда угодно, на рассыпавшуюся в извинениях Викки, на полки с договорами, на свои странные тяжелые ботинки, просто потерять интерес к Сити, захотеть восвояси к сестре-мамочке. Но он тоже заинтересованно прожигал во мне дыру. Пока я не почувствовал, что это длится слишком долго, это беспардонно, это ненормально. Наверное, он учился на лету и тоже заметил, что пялиться и молчать целую вечность нехорошо. Тогда он подошёл и сказал, что его экскурсия окончена и я лечу с ним домой. Он подошёл… и его луч звезды смерти всё равно что целый марсианский город испепелил, мужчин перебил, а женщин и детей в плен захватил и в рабство обратил. И я был этим множеством рабов и пленников, брошенных в тесные клетки, из которых тянулся к нему беспомощно. Как тут же выяснилось, смотреть на него — ещё полбеды. Но вдыхать его… Застрявшие в горле иглы угрожали взорваться слезами и тошнотой, голова отделилась от тела, ноги подломились. Я не поверил, что это происходит со мной: я просто злостно размечтался наяву при виде идеального и популярного парня, как это часто показывают в американских молодежных фильмах, а я их тогда насмотрелся, я изучил правила игры. Чтоб такой, как я — и на ровном месте заинтересовал такого, как он? — Но ты нравился мне! — возмутилась Глори. — Кто упрекнёт меня в плохом вкусе? — Не скажи. Я всегда терялся, гадая, что ты во мне нашла. И если бы не знал твоё высокомерие — заподозрил бы, что ты со мной из жалости. — Дожили. Только попробуй ещё раз меня так оскорбить! Да, ты очень болел, да, питался кое-как, да, для большинства выглядел не краше утопленника. Но я видела в тебе наследного принца. Физически слабый, ты не имел ничего, кроме уникальных глазищ, ничем не уступающих космическим порталам Ангела. От измождения, крайней степени исхудалости лица твои глаза казались ещё больше, чем были на самом деле. При посторонних я не рисковала называть тебя красивым, но всё кричало мне о породе, о твоей исключительности и избранности. Я убедилась в этом, когда однажды на свидании ты поджёг мне шевелюру. И платье. И столик, за которым мы сидели, и скатерть, и шторы. А сам — вырубился. Я запаниковала, заистерила, меня быстро вывели, а ты остался. Но ты не горел в пламени! Горела кушетка, на которой тебя бросили лежать, немного тлели штаны, сгорела твоя рубашка, огонь бушевал, спасатели не могли к тебе приблизиться от высокого жара, комната превратилась в духовку, а ты как будто спал. И тебя не добудились — ни когда огонь погас, ни когда твоя рыдающая матушка за тобой пришла, ни на следующий день в аркадской больнице. — Мне ещё и за это извиняться и оправдываться? — Нет, Ксавьер. Меня к тебе не пустили, отказались давать хоть какие-то разумные объяснения и пригрозили, что я больше тебя не увижу, если не перестану ходить хвостом за пожарной дружиной и расспрашивать. Меня заставили притвориться, что я не помню причину возгорания в комнате. И я притворилась. Я слишком сильно хотела тебя, не была готова так просто потерять. Но потеряла на две недели. Ненавидела всю твою семью, еженощно проклинала твой клан перед сном. — Они не прятали меня нарочно. Все две недели я провёл в летаргии, пока не восстановился после неконтролируемого пирокинетического выброса. А ма обильно кормила меня внутривенно, боясь, что совсем околею и коньки отброшу. И ненавидела тебя взаимно. Потому что считала, что я от глубокого выреза твоего платья возбудился и воспламенил гостиную. — А она не права? — Я поджигатель не из-за стресса или половых гормонов. Что-то происходит во мне независимо от окружения, выстреливает хаотично, не выбирая момент. Иногда удачно в море или на пляже — и тогда я кипячу воду или плавлю песок в довольно красивое дымчатое стекло — но чаще неудачно. И эту опасную гадость во мне смог взять под частичный контроль только один, ещё более опасный монстр. — Демон? — Мессир Асмодей. Он усмотрел связь с циклом одиннадцатилетней солнечной активности и выписывает отдельные дни на протяжении календарного года, когда вероятность огненного выброса во мне резко возрастает. Можешь пошутить, что это мои «критические» дни, я не обижусь. — Почему ты не открылся мне тогда? Явился как ни в чём не бывало после двухнедельного отсутствия… — И довольно неплохо трахал на озере, учитывая мою жалкую физическую форму. Ты стонала больше, чем обзывалась. — Замолчи, — она сжала ноги, они дрожали от напряжения. — В твоей серверной есть видеокамеры? — Энджи не нужно специальное оборудование, чтобы видеть, где и с кем я вдруг изменяю. Но камер нет, действительно. — К чему насмешничаешь? В последний раз мы спали на Марсе, когда ты трусил его покинуть, чтоб перебраться сюда, Ксавьер. Тебе понадобился целый сын сатаны, чтобы найти свои яйца и собрать в кулак. И ты как будто верная жена ему. — А ты как будто хочешь это проверить? Тогда раздевайся? Но Глория проверила целостность «молнии» платья на спине и плотнее запахнула его на груди. — С удовольствием отложу обмен колкостями на потом и почитаю следующую страницу твоей исповеди. — Я начал искать подвох. Ангел не обращал внимания, что я превратился в одеревеневшего барана, а взял меня за руку, впервые прикоснулся. Парни обычно друг друга не трогают, даже товарищи, верно? А тут что? Мы резко перескочили фазы обычного знакомства и зарождения дружбы, через десяток вечеров откровенных разговоров и несостоявшихся свиданий — и сразу перешли к языку тела, сблизились на световой скорости, словно меня толкало не к сияющей звезде, а в чёрную дыру. И тогда я впервые отчетливо ощутил тяжесть крови и томление, сосущее и тоскливое в… ну понятно где — без дополнительных стимулирующих факторов. Потому что обычно ты танцевала, соблазняла всяческими ужимками, пачкала губы липким десертом, грудь выгодно выставляла. Но тут ничего не случилось «обычно». Он держал мою руку, а я хотел, чтоб он сжал её крепче. Томление было слабеньким, не критичным, потому что куда большим оставалось моё бешеное восхищение. Широко распахнутые глаза не желали возвращаться в орбиты, катились по горам и долинам, по всем впадинами и выступам его тела в безотчётной надежде найти хоть один изъян и за него зацепиться, отдохнуть от его слепящего совершенства. Но Ангел — абсолютно внеземной и жестокий, лишил меня такой роскоши. И тогда это не бесило, потому что было в чёртову диковинку. Рядом с ним никак не дышалось спокойно, не решалось, не думалось, я в полусне собрался, не запомнил прощание с матерью, летел в конкорде, не понимая, что я в конкорде и что Марс удаляется в иллюминаторах — не на световой, но на одной восьмой световой скорости. А Энджи — нескромно прижимал меня к себе. Мои неверующие мозги не принимали происходящее за истину, я продолжал грезить, и это защищало меня от конкретного умопомешательства. Но «сон» оборвался, когда мы прибыли: из аэропорта сначала в Хайер-билдинг — коротко заскочили, разложить тот мой багаж, который состоял из Старого Ворчуна — а потом в особняк Мортеалей. Ужин с президентом отрезвил меня, «разбудил» и напугал. Вместо восторженных соплей чуть кровь носом не пошла. Я ввязывался в слишком крутую компанию, какими судьбами и что я в ней забыл? Его сумрачный брат-близнец пугал сильнее всего, а в самом доме не нашлось никого, особого вызывающего доверия… ну, кроме повара, но с ним я познакомился намного позже. Официально я был приглашён на Землю мастером Хэллом, по факту, меня насильно дотащили — хоть и не к нему лично, за те самые яйца, о которых ты любезно вспомнила. Я имел право оставаться и работать с ним или под его началом, но не… бок о бок с важными шишками, правильно же? Я пытался тихонько уйти после трапезы, я знал, куда селят всех новоприбывших оборотней, на контрасте я даже не испытывал страха перед жизнью внутри человечьего города, то есть Гонолулу. Но мне выделили гостевые апартаменты в доме, велели спать и ни о чем не тревожиться. Я проговорил пол-ужина об архитектуре Ворчуна (вторую половину; первую — дох от беспокойства, заикался и стеснялся), Эллин оказалась полностью осведомлённой — это пугало тоже! Но хоть на часик беседа с ней отвлекла от Ангела и его загадочных намерений насчёт меня. Умывшись и ложась, я прокручивал варианты переноса ИИ без самокопирования, так как он не мог взять и переписать себя на новую машину с помощью Ctrl+C — Ctrl+V, а только с мясом вырезать, софт вместе с железом — он был тогда ещё недоразвит до полностью виртуальной среды. Но я отклонился от темы. Я разделся и только собрался прикорнуть, когда Ангел постучал в дверь. Он переоделся после ужина, стоял на моем пороге в чёрной рубашке, лаковых штанах в облипку и босиком, похожий на классического вампира и одну чумовую рок-звезду… Стоял со старинным серебряным канделябром, поднятым над головой. Две свечи, горящие посреди темноты, его белое-белое лицо будто с ярким пятном крови — там, где губы, само пьяное очарование, а он прилично напился за ужином. Сказал, что по особняку разгуливают разные потусторонние личности, и чтоб я не боялся, а он пришёл пожелать мне спокойной ночи. Я не приглашал его в комнату, а буквально втаскивал. Необузданный восторг оформился в смутное неловкое желание — поцеловать его в этот оазис готовящейся выплеснуться крови и по чистому недоразумению именующийся парой губ. А смутно и неловко мне этого желалось, потому что я вовсе не был уверен, что поступаю правильно, хорошо и… и кому это нужно? Так вообще-то не делается. Но мозги боялись, а жопа — делала, ввязываясь в приключения. Один раз поцеловав его, остановиться уже невозможно. Космические порталы, ненадолго превратившиеся обратно в большие детские глаза, контрастировали с венами, которые он успел за два месяца жизни вне Земли исколоть шприцами и наполнить экспериментальной химической дрянью. Он был очаровательным мертвяком, чудом контрастов. Пойми меня правильно, я знать не знал, что он сын сатаны, и сам сатана ему тогда ещё толком не сознался в акте отцовства и баловства: не провёл по залу славы предков, не объявил представителем самой крутой династии, не подписал разъяснительную грамоту, что Эндж — демон, то есть околодемон, по-своему бессмертный, но не лишенный слабостей, возможности пораниться и регулярного шанса убиться. Ему сообщили об этом месяц спустя, а мне — никогда, но я сам тихо докопался и вынудил исправить и дополнить мои умозаключения в спорных деталях. Пофиг, я больше не обижаюсь. Я имел в нашу первую ночь откровение большее, чем пышный розарий, выросший из семечка Люцифера. Я разглядел его как ребёнка, маленького ангела, пытающегося лечь лицом в лужу порока и пить из неё, ангела невежественного, одинокого и страдающего. Ощущение запретности влечения к нему усилилось стократ, ведь со мной он лишался девственности, а я с ним… навсегда становился пропащим. Я догадываюсь, каких именно подробностей ты хочешь и не хочешь. Страшно не было. Стыд? Из-за консервативного воспитания и соображений чистоплотности. В клане Санктери нет открытых геев. Но, исключая это, меня захватила лёгкая противоестественность близости мужчины с мужчиной, в голове возник образ осуждающей матери. Огромные буквы запрета, экстрим, преступное поведение, свобода как итог, одним трепещущим комком в животе, радость, бабочки или стайки колибри, и всё произошло слишком быстро, чтобы я засомневался и остановил его. Минута — мы стоим в дверях, он придерживает мою голову, целуя глубже глубокого и давая полностью распробовать свой язык. Две минуты — я уже под ним, тело как комета в солнечном ветре, то есть целиком подожжённое, возбуждение крадёт всё моё дыхание, я не могу вздохнуть даже ртом, пока он не делает во мне движение. И ощущение от его присутствия внутри такое, что я одновременно молюсь, плачу, боюсь пошевелиться сам без его ведома, мечтаю отвесить пощечину, когда мы закончим, всё ещё не дышу, но каким-то образом кричу и упрашиваю как можно скорее и яростнее передёрнуть мне член, иначе он взорвется хуже тех планет и разлетится в кровавую пыль. Я не взорвался, и пощечину он тоже не получил, мы занимались сексом долго, он вплывал и втекал в меня своим естеством, а не врубался или вгрызался, я привыкал и принимал, восторг незнакомца сменялся на что-то спокойное, но болезненное и противозаконное, словно я принимал героиновую ванну при свечах, уютно, но смертельно. И это не давало расслабиться и привыкнуть до конца, не позволило ничему приесться. Он по-прежнему сводит меня с ума, заставляет нецензурно выпрашивать пощады и умоляюще угрожать, чтоб он не продлевал это как пытку, то жаловаться, то строить планы мести, а потом выбрасывать это из головы, как чушь, когда он дарит мне полное удовлетворение. В предвкушении кончить свихнуться можно, или шею сломать, или спину, или сердце… когда меня трахает он. И с трудом всякий раз он меня успокаивает, гармонизирует, чтоб я не умирал, а замирал и наслаждался. Он заложил фундамент всего этого безумия в ту первую ночь. Мы долго тискали и облапывали тела, доставшиеся друг другу, исследуя и составляя карты местности, но уснули не обнявшись, а раздельно: ему всегда нужно место, пространство, раскинуть руки-ноги. А я лежал немножко не рядом, но в радиусе поражения, не подозревая, как плотно насажен на крючок с демонской наживкой, раз желаю обнимать его ещё и ещё. И я немножко обломал его сугубо порнографические планы, пожелав печься о нём, беречь — от его же разрушительной склонности — командовать, плести интриги и всячески делать нашу внезапную совместную жизнь сложной и увлекательной. То разрыв на год, то биологические совместные дети, то Дэз, то Габриэль, то Рауль, то Люцифер. И Мэйв с катушек каждую весну слетает. Не семья, а мечта. И это не считая постоянных проблем Демона с его Мамочкой, в которых я принимаю живейшее участие, хотя меня не спрашивали. — Ты в курсе, что рассказываешь это вслух? — А я задел твои нежные чувства подробностями? — Я пошла на аборт. — Нет, не пошла. — Семейная жизнь — это кошмар. Сегодня же выброшу вещи Ферги из моей квартиры, пусть подбирает слюни и ухлестывает за малышкой Энни из стоматологии. — Глория, если я отымею твою шумную беременную матку на этом столе, это поставит твои мозги на место? — Шестнадцать лет назад ты не был так отвратителен. — Ты хотела сказать — циничен. Я встал с кресла. Она полулежала строго напротив, привалившись к погасшему экрану, третьему из девяти, скрещенные ноги крепко сжаты, на эбеновом лице — сосредоточенные думы. Ни следа расположения ко мне. Но нужно подождать. — Ты разбил мне сердце, — вытолкнула она из себя жёстко, с усилием. Мне тут же прилетело сравнение, что точно так же она будет выталкивать из себя детей, двойню или тройню. — И я поняла, что не хочу с тобой переспать из мести Ангелу или чтобы снова ощутить себя девчонкой. — Но тем не менее хочешь переспать? Глори кивнула. — Мне плохо. Ты придумай причину. И сделай мне хорошо. Гениальный план родился в то же мгновение. Ворчун напечатал на пятом экране тусклым шрифтом: «Predator II движется по Бишоп-стрит, скорость невероятна — до того как её измерят ближайшие датчики, мотоцикл окажется на парковке Хайер-билдинг. Наши действия, Демиург?» «Выруби весь свет, — приказал я с наручной клавиатуры, чтобы не палиться голосовой командой. — И готовься к блэк-ауту на полчаса. Заляжешь в материнском процессоре. Жди». Жди… нам не понадобится свет. Ведь к нам идет Свет. И ты, Глория, жди. И я — жду не дождусь, от нетерпения подергиваюсь. Когда дверь серверной распахнётся и я прошепчу на ухо супругу заветное: — Энджи, она твоя.

23.03.2019, 04.09.2020