Tongue of the soiled / Язык нечистой совести

Я поймал серафима в погребе на горячем: он лежал на пузе под бочкой отборного виски и вылизывал янтарную лужу, натёкшую под краном. Превозмогая свои громкие протестующие мысли образца «Господи, да он же натуральный дикарь! Ну как ты собираешься такому довериться?!», я присел на корточки и погладил его непрерывно менявшую положение в пространстве голову. Спиртовые пары крепко ударили мне в нос, я постарался дышать поверхностно, раз уж не дышать вовсе — не получалось. — Дэз? Мы можем поговорить по душам? Он приподнялся на локтях, оглядываясь на меня как будто с испугом, как дитя малое и слегка нашкодившее, потом машинально вытер губы ладонью. Эту же ладонь он протянул мне, чтоб я его поднял. Я сам не знаю, почему я такой брезгливый привереда, но Дэз не был никогда вшивым уличным алкашом. Он мой серафим-страж. И я встал, одновременно рывком подняв его на ноги. Подавил желание вытереть собственную руку о штанину. На слегка забрызганном, но горделивом лице падшего ангела читался вопрос: «А в чём, собственно, дело?» — но он терпеливо промолчал. Вместе мы поднялись из погреба в холл особняка. Несколько секунд я соображал, куда лучше податься для уединённой беседы, и не выбрал ничего более подходящего, нежели комната брата. Ману с утра до ночи пропадал в студии-трансформер, записывая материал для третьего альбома Ice Devil, значит, он может вернуться лишь послезавтра. А то и через неделю. Я влез с ногами в крутящееся кресло за его рабочим столом, быстро передумал (неудобно!) и выбрал постель. Застелена она была неаккуратно, один конец покрывала криво свисал до пола, но я подавил свои не к месту и не ко времени пробудившиеся перфекционистские позывы. Дезерэтт не дожидаясь приглашения плюхнулся рядом и обвил мои дистрофичные плечи. — Меня ждут длинные предисловия? Я покачал головой. Я собирался с мыслями так долго именно для того, чтобы не устраивать эти бесконечные начала «издалека». По сути, я должен был обсудить всё с Лиамом, но в последнее время стал замечать на сеансах странные вещи. Его исколотые бугры Венеры на ладонях. Напряжённо стиснутые зубы. Немигающий взгляд с лёгким флёром сумасшествия. Последние три визита я старательно делал вид, что погружён в себя, а сам наблюдал. Врач ко мне неровно дышит. Но главное, чтобы об этом не узнал Энджи. И больше я с Лиамом говорить об Энджи не могу и не хочу. У меня есть Дэз. Я поднял на него глаза и начал свою речь: — Знаешь, у каждого из нас есть маленький фетиш. У кого-то ступни, у кого-то — пупки или ключицы, ты фетишируешь моими волосами, а я... я нервно и с повышенным интересом отношусь к рукам. Обычным таким рукам. Пауза, необходимая для вдоха. Сераф сидел, не меняя позу, его затуманенные зрачки отражали левую половину меня — и всё. — У него... у него большие, но тонкие руки. Пальцы, удлинённые полукруглыми ногтями, красивые, необычные для мужчины. А ещё — он никогда не улыбается, занимаясь со мной сексом. Он знает, что я слишком чувствителен, что я стесняюсь. Не улыбается, чтоб я не думал, что он смеётся надо мной... над чем-то... над позой... над моей гримасой. Или стонами... — Улыбки дорого стоят во время секса, — отозвался Дэз тихонько, когда я выдержал три обычные паузы. — Они могут всё испортить. Я поёрзал. Сераф не лучший собеседник, чёрт возьми, но другого у меня нет и... он ведь любит меня. И я должен продолжить. — А ещё он подкладывает длинные подушки между нашими ногами, когда мы засыпаем потом. Из-за моей дистрофии. Из-за острых коленок, чтоб было не больно стукаться. Я боялся, что на это он скажет: «Я знаю». Но он пробормотал: — Я и не знал... Очень больно? — Да. Думал, буду мучиться всю жизнь. Но Ангел на вторую же ночь просто выхватил подушку из-под моей головы и засунул нам между коленками. Сердечно посмеялся над моим изумлением и отдал мне свою подушку. Мы уместили на ней головы вдвоём. Но речь не об этом. Иногда я думаю... — я почувствовал себя свободнее и потянул Дэза за край рваной майки, — что мои болезни делали из него сиделку. Моего второго папочку. Заботливого... Например, когда я проходил этапы линьки и мучился. «Я не представляю, каково это — линять», — выдали глаза серафа, но сам он лишь сжал губы. — И я боялся... что убиваю его чувства этим долгом, долгом сиделки. Мы слишком давно женаты, а я неврастеник. Мой мозг делает меня таким. И я боялся, что страсть между нами угаснет. У всех угасала. А ещё дети... и минимум свободного времени. Я не понимал... что всё это наоборот играет нам на руку. Пока Мод мне не сказал, я говорил с ним... ну... года три назад ещё. Он и посоветовал мне нарочно не искать встреч с Энджи. Давать полную свободу. — И ты давал? — Я видел его бойцов. Ты тоже их видел. Я знаю Рауля, он платиновый блондин, он совершенство. Ну и Бальтазар... воплощённая мечта одержимого стокгольмским синдромом маньяка. Я старался не ревновать. Я знал, что я вошёл в привычку, что стал слишком знакомым, хорошо изученным, почти препарированным. А Ангел, как и его отец, с ума сходит от новых ощущений. От чужих, от незнакомцев. И я гнал мысли прочь. Ведь был ещё и Демон. И Демон, как ни странно, успокаивал. Не в смысле он сам — он понятия не имеет, о чём я тут веду разговор — а мысли о нём. Ведь Демон был чем-то вроде моего щита от всех остальных соблазнов. И я старался не думать о том, что где-то на третьем этаже Хайер-билдинг кто-то, возможно, увлечённо целует моего мужа и стаскивает с него штаны. Серафим хмыкнул. — Эти их форменные штаны с тяжеленными ремнями ещё уметь надо стащить. — Дэз! — Извини. — Я начал понемногу сходить с ума и пошёл на приём к психологу, к Лиаму. Я не стал ему объяснять что-то предметно, я спросил абстрактно, как побороть свой страх. И он предложил мне самый простой и неординарный выход — встречу «лицом к лицу». Я позвонил Раулю. Сначала искал предлог, а потом вспомнил, что я программист и не стеснён в средствах. Я смоделировал голос Энджи и сделал запись нужной фразы. Отправил. Назначил Раулю встречу в десять утра следующего дня. Потом я позвонил самому Энджи и сказал, что хочу видеть его по неотложному делу в его офисе — в десять утра. Я пришёл туда сам без пяти минут десять и схоронился. Сераф заинтригованно склонил голову набок. Я горько улыбнулся воспоминаниям. — Рауль и муж встретили друг друга. Рауль — в недоумённом предвкушении. А муж — в полном недоумении. Как ты думаешь, что произошло? — Они разговорились и напились? — Нет. Пользуясь секундной растерянностью Ангела, Рауль всё же притянул его к себе и поцеловал. Я, шпионя, прятался в оконной нише и чувствовал чёрт знает что. Потому что... ну потому что поцелуй продолжался минуту, никак не меньше минуты. Наконец Энджи оттолкнул своего бойца и, не говоря ни слова, развернулся и ушёл из офиса. — Он не набрал тебя после этого? — Нет, в мобильнике стояла полная тишина. Целый день я боялся показываться ему на глаза. Забаррикадировался в серверной. Я не был дураком и понимал, что Энджи догадался, в чём дело. Я не хотел возвращаться домой, то есть решил остаться заночевать. Но ночью в серверную нагрянул Демон. — Ох... Моя улыбка стала горше: горечь больно поднималась из горла, лишив возможности продолжить, затем опустилась обратно и растеклась по моей груди. И я, борясь с ней, привалился к широкой и надёжной груди серафима. Прошептал с трудом ему в майку: — Чтоб не разводить сопли и не растекаться мыслью по древу: он снёс бронированную дверь залпом огня, переступил через два перевёрнутых ударной волной стула и молча меня отымел. Вытер подтёкшую сперму, одел. Повёз домой. — Кси... — Тихо! И так едва говорю. Знаешь, как тяжело с этим расставаться? Отлепляя грязь комьями со своей души... Вот. Но... будучи изнасилованным им, мне почему-то стало невероятно легко. И не страшно. Мы приехали, а Энджи дома не было. Зато в постели нашлась записка. «Размер не имеет значения. Цвет волос не имеет значения. Знаешь, что имеет значение? Кто причиняет мне боль, тот — ты». Что со мной началось... Я ржал и плакал в истерике. Он даже тут умудрился шутить в своём стиле. Разве кто-то ещё мог сказать так же эффектно, что любит меня? Утром... он пришёл со смены, не со своей — смены Демона. Приблизился ко мне, нашему супружескому ложу. Взял меня за руку... Понимаешь? Своей большой красивой рукой — с пальцами, которые ещё больше удлиняли ногти. Глядя на эту волшебную вожделенную руку, я, сонный, сумел сделать то, что от меня требовал долг — долг пациента, выпестованного самой терпеливой сиделкой в мире: выговорить четыре слова. — «Я больше так не буду»? — Нет. Выговорить «дихлордифенилтрихлорэтан», «фенолфталеин» и «прости меня». Именно в таком порядке. — Почему их?! — Ну, я часто посиживал на всяких форумах и имиджбордах, нахватался там всякого. Вспомнил забавный мем об отношениях между людьми и о самых трудно выговариваемых словах. Понял, что пришёл мой час опробовать это, как последнее лекарство. — И помогло? — Конечно. Далее, если я видел Ангела в дружеских объятьях кого-либо, мне было легко. Я почти освободился от ревности. Я знал, что Мэйв жадно прилипает к нему на сцене и на репетициях, целует, едва ли не готовясь сожрать, но мне правда было спокойнее. Что-то время от времени скреблось в грудной клетке, но я вспоминал о фенолфталеине и успокаивал эти неприятные шумы. Если я единственный, кто имеет значение. Единственный, кто способен причинить ему боль. Своими необдуманными действиями... своей глупостью. — А Демон? — Они же едины, Дэз. — Нет, я об инциденте в серверной. — Что-то должно было вправить мне мозги. Что-то жестокое. Кто-то... жестокий. — Но изнасилование?.. — Не такое уж и принудительное, — я обвил серафима за шею. — Почти как с тобой. — И всё-таки? — Вот противный! Это Ангел, но очень холодный. Искупавшийся в Северном Ледовитом океане и оставивший там свой пульс. — Но раньше ты никогда не был с ним наедине по схеме «только он, только ты и его опасная вымороженная сущность». Разве ты не испугался? — Конечно, все труселя от страха изгадил, — я стукнул его в громадное плечо. — Говорю же, он как Ангел. Прикосновения те же, губы целуют так же. Ну или не целуют — так же. И он знает, что не нужно улыбаться... чтобы я не волновался и не сгорал от стыда. — Вечный закомплексованный еврей, — Дэз бессовестно растрепал мне волосы и потянул к себе на колени. — Раскомплексованный уже! Эй! Ты ведь не скажешь никому о том, что я тебе слил? — Только бочонку с виски. Закончу тут с тобой и вернусь к нему — допью.