Дорога домой

А по набережной легендарной Приближался не календарный — Настоящий Двадцатый Век. Анна Ахматова

Глава первая, В которой Баки Барнс находит новых друзей

      — Служба в гвардии — дело нехитрое: парады да попойки, — вот и вся служба. Только имя смотри не посрами, — бравировал поручик Говард Старк, вертя на пальце картуз.       Молодой и красивый гвардеец сидел на стуле, закинув ноги на стол и едва балансируя на задних ножках. На столе перед ним стояли початая бутылка рому, выпитый стакан и пепельница, в которой дымилась непотушенная сигара. Помимо обер-офицерского чина и службы в одном из престижнейших полков, его благородие Говард Антонович был ещё и счастливым сыном богатых родителей, поэтому мог себе позволить сигары, притом хорошие, и алкоголь, притом разный и в больших количествах.       Напротив него сидел не менее молодой и красивый унтер-офицер, недавно попавший в Преображенский полк. У него были ясные серо-голубые глаза и гладко причёсанные мягкие тёмные волосы. Он пугливо озирался по сторонам, наблюдая за другими гвардейцами, и вертел в руках стакан, полученный от Старка, из которого едва пригубил. Юношу звали Джеймс Барнс, и оказался он в полку не иначе как чудом.       Его отец отличился в Турецкой кампании, и один выдающийся офицер обещал похлопотать о Джеймсе, если тот попадёт в армию. Джеймс попал. К тому моменту отец уже был покоен, схватив пулю в Маньчжурии, но офицер старого друга не забыл и, едва узнав, что Джеймс очутился в каком-то захолустном полку, поставлявшем не иначе как пушечное мясо, он выхлопотал ему перевод подальше от резни, стрельбы и крови, и простой мальчишка из крестьян попал в элитный Преображенский полк.       Первые несколько месяцев прошли тоскливо и убого, так как новенького никто не воспринимал всерьёз, а товарищи — дети хороших и знатных семейств — и вовсе смотрели на него с некоторым презрением. Но в один прекрасный день на учениях Джеймс приглянулся поручику Старку своим усердием (и, не будем скрывать, примечательной внешностью), и офицер решил взять мальчонку под крыло и распахнуть перед ним двери в светлое, полное перспектив будущее гвардейца.       Они сидели в излюбленном ресторане полка, и Старк заливал, как соловей, как приятна жизнь преображенца. Но скромный и застенчивый унтер-офицер чувствовал себя не в своей тарелке, стыдился своего происхождения и тем более покровительства, без которого ему было бы не сидеть за этим столом в этом шикарном зале, в окружении света военной молодёжи. Но Говард Антонович только махал рукой, говорил, что все здесь не без знакомства, и что, едва Джеймс перестанет стесняться и зажиматься, его тут же примут в свой круг, и сам Старк намерен ему в этом помочь, потому что с такой мордашкой грех оставаться в тени, когда всякие увальни, дармоеды и идиоты хватают награды и получают лучших девушек.       Нельзя сказать, чтобы его благородие Джеймсу уж совсем не нравился. Но мальчик-работяга как-то не привык, чтобы до него снисходили сыновья известных предпринимателей, относились к нему как к равному и даже собирались за ручку вести его по карьерной лестнице, поэтому Джеймс боялся, что где-то здесь кроется какая-то злая шутка и в итоге всё окажется нелицеприятным, унизительным розыгрышем. Но так как в детстве Джеймс взял себе за правило не позволять судить людей, не узнав их, он старался не думать о том, в какую передрягу может втянуть его Старк, и просто наслаждаться приятным временем в его компании.       А время было действительно приятным, потому что Говард Антонович умело травил байки и анекдоты, прекрасно играл на гитаре и пел и был всегда не прочь перекинуться в карты, а картёжник он был отменный, даром что не шулер. Он даже взялся обучать Джеймса некоторым приёмам, которые не были откровенным жульничеством, но неизменно вели к победе. На днях поручик даже усадил своего протеже за стол с одним корнетом, и Джеймс выиграл у него приличную сумму. Даже сначала хотел вернуть: всё-таки, нехорошо обчищать офицеров, но вовремя вспомнил, что в картах так не принято и проигрыш для гвардейца — дело чести. Тут же образовавшиеся у унтера товарищи стали наперебой давать советы, как спустить деньги с удовольствием для себя, и Джеймс благодарил за все рекомендации, улыбался и смущался, а потом разговоры сами собой затихли, и никто в полку так и не узнал, куда делись червонцы.       В целом, Говард Старк был прав: жизнь и служба гвардейца заключались в парадах, фланировании по Петербургу и разгуле на широкую ногу. Эта довольная праздность несколько удручала трудолюбивого и патриотичного Джеймса, но он бы не стал врать, что предпочёл бы этому гниение в удалённой губернии среди неотёсанных деревенщин и ожидание, что в любой момент его могут отправить на верную смерть. То есть, он себя не обманывал и понимал, что если случится несчастье, Преображенский полк не останется в стороне от основного театра событий, но в рядах лучших людей смерть как минимум гарантировала быть осмысленной.       Умереть за Царя и Отечество Джеймс почитал как минимум благородным делом, если не долгом каждого военного человека. Правда, когда он изложил эту теорию Говарду, исполненный возвышенного настроения и крепкого рома, поручик расхохотался и махнул на товарища рукой, мол, ну и идеалист же ты, Яшка! Когда Старк напивался, он называл Джеймса славянским именем, но преимущественно друзья звали Джеймса Баки, только никто уже не помнил, почему.       Шла весна 1913 года. Всё в стране было как-то печально и шатко. Народные массы растили в себе недовольство, армия разочаровывалась в Царе-Батюшке, верхушка общества загнивала и разлагалась, министры нашёптывали Николаю Александровичу во все уши не то, что нужно, и молодой император даже не знал, за что ему хвататься, чтобы вывести страну из кризиса. Осознать своё место в этом хаосе такой мелкой единице, как рядовой гвардеец, было сложно, ещё труднее было понять, кто прав и за кого сражаться. По мере того, как росла популярность общественных движений, Джеймс с сомнением покусывал губу, читая манифесты и обращения различных партий, прикидывая, не променять ли ему алый погон на алый флаг, но всегда вовремя останавливался.       Если он сейчас свернёт с проторенной тропы и начнёт бороться за передел мира, оставит бедную мать без горбушки хлеба, будучи единственным кормильцем. Хорошо хоть сестёр замуж повыдавали — только младший брат остался, но ему место в гимназии или ещё где: головой мальчик хороший вышел. Баки тоже был умён и прозорлив, но уж больше неусидчив, и университетские скамьи и длительные лекции вселяли в него откровенный ужас. Потому и решил, когда отца не стало, что уж он позаботится о насущном, а науки пусть питают мелкого.       Баки было всего 24 года. По сути, что мог такой юнец знать о жизни и понимать в ней? Однако какие-то понятия и идеалы в нём водились; довольно обывательские и банальные, зато они были для него прочным стержнем и опорным столбом, когда его товарищей мотало туда-сюда. Даже за последний месяц двое прибились к большевикам, тоже выходцы из простых семей, и многие лезли в эсеры, как если бы в убийстве государственных лиц была какая-то романтика или шарм, привлекающий молодёжь. Баки окровавливать руки в бою пока не приходилось, и он надеялся, что до тридцати лет дотянет хоть в этом плане невинным, раз уж и так загубил свою душу перед Богом, но об этом позже.       Итак, скучно и однообразно протекала жизнь гвардейцев. После знакомства с Говардом Антоновичем она стала немного веселее и занятнее, и иногда даже приходилось изрядно попотеть, чтобы вылезти из какой-нибудь передряги, но в целом воинская честь обоих товарищей оставалась незапятнанной, и Говард даже прикидывал, чтобы такого сделать и к кому обратиться, чтобы выбить унтер-офицеру Барнсу звание посолиднее.       — Эх, дотянуть бы нам тебя до 14-го ранга, — говорил он, — будешь у нас «ваше благородие» и завидный жених. Главное — жалование сразу вырастет, смекаешь? Хотя за тобой и так любая барышня пойдёт: глаза у тебя загляденье, ну как перед такими устоять?       Как-то раз Говард решил проверить, насколько сильна магия взгляда Баки. У многих гвардейцев имелись сёстры, которые приходили навестить братьев, а кто посмелее — даже засиживались с офицерами в ресторанах. Не стоит скрывать, что среди них были и раскрепощённые эмансипе, но коварный Говард решил для проверки выбрать самую шикарную и неприступную девушку. Ею оказалась племянница не много не мало полковника Романова, бывшего чуть ли не в родстве с августейшим семейством, красивая рыжая Наташа, у ног которой стелился едва ли не весь полк, но все получали решительный отказ, кроме, конечно, Говарда, который понял, что рассчитывать ему не на что, и предложил барышне свою искреннюю дружбу.       Это в свою очередь сделало поручика предметом ненависти и зависти всех прочих гвардейцев, и неоднократно ему пытались насолить те, кого он отказывался представить Наталье Аляновне. И каково же было всеобщее удивление, когда Старк подвёл её высокоблагородие к столику, за которым их уже поджидал Барнс, и охотно познакомил благородную даму с простолюдином. А когда мадемуазель Романова протянула простому унтер-офицеру руку для поцелуя, все, сидевшие в зале и с затаённым дыханием наблюдавшие эту сцену, ахнули.       Стоит ли и говорить, что у Баки теперь появилось множество врагов?       Баки же был поражён эрудированностью и приятностью характера Натальи. Она не задирала носа, не демонстрировала своё превосходство и не делала культа из своей принадлежности к женскому полу. Другие дамы пытались чем-то завлечь кавалеров, показать себя тем, чем они не являются, но Наташа была сама собой, открыта для диалога и естественно вежлива в общении с новым знакомым. Она не стала заранее делать скидку на происхождение Баки и подождала, пока они с Говардом заведут разговор на понятную им обоим тему, чтобы потом присоединиться, так как в отличие от большинства барышень её высокоблагородие отличалась знаниями в широком спектре областей.       В итоге все трое с охотой обсуждали политические реформы, земельный вопрос, положение России в мире и недавние манёвры, пили за здоровье Императора и сплетничали про августейшую фамилию, как если бы её члены были их личными приятелями. Разошлись они полностью довольные собой, и Говард с радостью сделал заключение, что взгляд Баки растопил даже сердце ледяной Наташи, потому что, по его словам, она никогда не позволяла малознакомым мужчинам подливать ей вино и подсаживать её в карету. Баки вместе с Говардом порадовался этой маленькой победе, хотя лично для него она ничего не значила, если только исключить расположение её высокоблагородия, которое в свою очередь привлекло к молодому унтер-офицеру внимание товарищей и старших чинов, а на выходных появилось такое приятное развлечение, как фланирование с Натальей Аляновной по Невскому проспекту и поедание мороженного в уютных поэтических кафе.       Позже Говард и Наташа познакомили Баки с их общими друзьями, которых тот никак не мог запомнить по именам. Среди них были студент-медик, в которого Наташа, оказывается, была почти безответно влюблена (об этом она рассказала Баки сама, притом ему первому из всех), лучший снайпер стрелковой бригады лейб-гвардии и личный Наташин друг, какой-то иностранный принц, непонятно как оказавшийся в это время в Петербурге, боевой товарищ Говарда, молодой лётчик-испытатель, обстоятельства знакомства с которым Наташа утаивала, её лучшая подруга, адъютант кого-то из полковников и невеста Говарда.       Наличие у Говарда невесты почему-то поразило Баки едва ли не больше, чем наличие у Наташи возлюбленного, но с другой стороны, это было и совершенно логично: какой уважаемый человек оставит молодого сына без заранее означенной многообещающей партии для брака? Самое интересное, что несмотря на то, что Говард редко видел невесту, он был до безумия в неё влюблён, обожал её и, как потом выяснил Баки, писал ей длиннющие проникновенные письма и чувственные стихи.       В этой разношёрстной, пёстрой на характеры компании Баки приняли почти с распростёртыми объятиями, и времяпрепровождение в этом обществе было куда приятнее, чем среди однообразных разговоров и лиц гвардейцев. Всё время он хотел, но не мог найти смелости и слов, чтобы сказать Говарду, как он благодарен ему за эту возможность, а поэтому просто шёл туда, куда его звали. В какой-то момент Баки попытался найти друзей более подходящих ему по званию, и довольно крепко сдружился с неким рядовым Максимовым, выходцем из казачества, но едва об этом узнал Говард, несчастного мальчишку тоже приволокли в Старкову компанию, и тот прижился едва ли не лучше, чем Баки, тут же став злейшим другом стрелка и покорив всех своей очаровательной сестрой. Девица Максимова едва не затмила собой благородных барышень и стремительно обрела поклонников в лице всех холостяков кружка.       Баки казалось, что уж теперь он точно заключил все возможные знакомства, что вокруг него вертятся все лучшие люди, и он проводит всё свободное время в развлечениях и филонит как может. Но Говард только потирал руки и приговаривал:       — Погоди, то ли ещё будет. Ты мне ещё такое «спасибо» скажешь, что мало не покажется.       Баки заранее боялся, что такое приготовил для него Говард, и больше всего опасался продвижения по службе. Баки был ярым противником протежирования друзей и родных, хотя, конечно, признавал, что прибавка к жалованию и ранг ему бы не помешали. Но как ни расспрашивал он коварного Говарда, как ни пытался выбить из него признание, напоив того до одури (за это потом приходилось расплачиваться, волоча безжизненное тело поручика до квартиры), Старк не обмолвился и словом вопреки своей обычной манере разбазаривать все тайны и бахвалиться достижениями. Поэтому Баки жил в напряжённом и пренеприятном ожидании, и вот этот день настал.

Глава вторая, В которой Баки Барнс знакомится с очень красивой женщиной

      Она вошла, как врывается ветер, приносящий аромат цветов и пожелтевшие осенние листья, как вьюга, кружащая снежинки. Баки почувствовал перемену в воздухе ещё до того, как распахнулась дверь, заметил странную игру света до того, как её силуэт промелькнул за большим окном. Говард, сидевший ко входу спиной, всё ещё что-то ему говорил, всё ещё раздавался гул голосов гвардейцев, наполнявший ресторан, звенели стаканы и приборы, пахло табачным дымом и едой, но Баки ощутил глубоко внутри приближение чего-то необычного, сверхъестественного, и у него быстрее забилось сердце. Он нервно метнулся взглядом по помещению, пытаясь отыскать ответ, и тут бросились в стороны створки распашной двери, и в ореоле света появилась очаровательная барышня. Баки лишился дара речи и, кажется, слуха, когда во все глаза уставился на никогда не виданную здесь прежде незнакомку.       Она была довольно высока и показалась Баки крупноватой по сравнению с миниатюрными, затянутыми в корсеты барышнями, которых он привык видеть в окружении гвардейцев. Эта девушка в красивом синем платье с завышенной талией и широкими летящими рукавами веяла здоровьем и непринуждённостью, а при взгляде на неё почему-то сразу вспоминались лето, сочная трава и сладкий запах яблок. Кудрявые каштановые волосы, видневшиеся из-под широкополой шляпы с золотым шитьём и бисером, будто несли в себе лучи солнца, а озорные карие глаза забегали по залу, как солнечные зайчики.       Вот уж никогда бы Баки не подумал, что будет так пленён женской красотой. Он настолько выпал из реальности, что это заметил Говард и прервал свой пространный монолог, о чём бы тот ни был. Проследив взгляд друга, он увидел вошедшую девушку, на которую почему-то не обратил больше внимания ни один из гостей заведения, но к этому моменту барышня уже, видимо, нашла в толпе тех, кого искала, губы её расплылись в улыбке, отчего у неё на щеках появились милые ямочки, и она резво зашагала через зал.       Говард тут же встал, и Баки с ужасом понял, что красавица направляется в их сторону, и вскочил на ноги вслед за Говардом, толкнув стол, отчего на нём опасно запрыгала, позвякивая, посуда. Девушка почти с разбега подошла к Говарду, и они без толики стеснения по-родственному обнялись и по-русски поцеловались трижды. Баки ощутил себя неловко и нервно сглотнул, не вполне понимая, что он лицезрит. Но пылкое приветствие закончилось, Говард, одной рукой обнимая барышню за талию, повернулся к Баки.       — Вот, дружище, знакомься, — с довольной улыбкой сытого кота проговорил он, — это моя сестра Маргарита Харитоновна Картер, прошу любить и жаловать.       — Очень приятно, — девушка протянула руку, но не тыльной стороной вверх для поцелуя, а вертикально для пожатия. — Говард мне о вас много рассказывал — представляться не нужно, Баки.       Немного растерявшись, Баки протянул руку в ответ, и неуверенно сжал пальцы на тонкой, но очевидно сильной девичьей ладони. Он не знал, что захватило его больше: тёплый взгляд и приятная улыбка девушки или полное отсутствие в ней претенциозности, которая нет-нет да проскакивала даже в Наташе.       — Взаимно, очень рад, — пробормотал он, поскорее высвобождая руку. — Простите моё изумление, но меня Говард Антонович лишил удовольствия узнать о вашем существовании заранее.       — Зато какой отличный вышел сюрприз! — не удержался от восклицания виновник неловкого момента, уже пододвигая сестре (если она действительно была сестрой) стул.       Маргарита Харитоновна поблагодарила и села, поставив на пол сумочку. Перчатки она сняла и положила рядом с собой на стол. Возникший из-под земли гарсон подал ей приборы и меню. Говард тут же заказал вторую бутылку вина и протянул барышне серебряный портсигар с сигаретами, которые сам никогда не курил, но которыми всегда охотно потчевал товарищей. Девушка сигарету взяла, а Говард успел кивком подать знак Баки, который тут же зажёг спичку и дал новой знакомой прикурить. Она бросила благодарность и продолжила изучать пространный перечень блюд.       Подали и разлили вино, Говард наконец вернулся на своё место рядом с Баки и раскурил сигару. Баки сигарет у него никогда не брал и всегда имел свои, но сейчас ему совершенно не хотелось курить. Он наблюдал, как грациозно Маргарита Харитоновна переворачивает страницы и делает небольшие затяжки, выпуская дым тонкой струйкой, и у него пересыхало во рту. Больше не выдержав, он взял свой бокал и осушил его до дна, закашлявшись. Говард рассмеялся и похлопал его по спине. В этот момент его сестра отложила меню и сказала, что готова заказывать.       Пока дожидались подачи блюд, завели небольшую светскую беседу, но большей частью Говард и Маргарита Харитоновна рассказывали Баки о ней.       Сестрой она была младшей, единоутробной и изначально незаконнорождённой. Мать Говарда ушла от мужа к молодому любовнику, почти в точности повторив судьбу Анны Карениной, избежав только самоубийства, так как Антон Вальтерович Старк оказался человеком незлобным, прогрессивным и понимающим. Он дал жене развод, её новый муж написал письмо государю с просьбой признать его дочь законной, а потом ещё и сделал выдающуюся военную карьеру, затмившую скверное начало этой истории, и обеспечил жену и ребёнка стабильным положением в обществе. Говард познакомился с сестрой в юности и поначалу её невзлюбил, зато теперь, особенно после смерти матери, они стали лучшими друзьями. Последние несколько лет Маргарита Харитоновна почти безотлучно пребывала в Англии, где училась, и наконец перед началом летних каникул смогла вырваться на родину повидать любимого брата.       — Говард постоянно пишет мне о своих похождениях, — рассказывала она, вольготно откинувшись на спинку стула и игриво закинув ногу на ногу так, что кто угодно мог лицезреть её тонкие щиколотки. — А с зимы — только и разговоров, Баки, что о вас. По-моему, мой брат вами восхищается, да, Говард?       — Конечно, восхищаюсь! — без толики вранья или стеснения ответил его подвыпившее благородие. — Ты посмотри на этого симпатягу. Глазки невинные, щёки румяные, усов, правда, нет, но это не каждому дано, а физиономия и без того благородная. А ты бы послушал, какие он патриотические речи произносит! Ну, Яша, порадуешь барышню?       — Говард, ты такой дурак, — рассмеялась Маргарита Харитоновна, переводя взгляд с распетушившегося брата на покрасневшего от стыда Баки. Да как это можно при барышне, пускай даже родной сестре, про кого-то относительно благородного сказать, что у него «физиономия»?       — У вас, должно быть, ангельское терпение и стальная выдержка, Баки, если вы терпите этого бесёнка уже столько времени и ни разу не задали ему трёпки, — продолжила мысль Картер.       — Что вы, как можно, Маргарита Харитоновна. — Баки смутился ещё больше, — Говард Антонович выше меня чином — это мне зададут трёпку, если я его пальцем трону.       — Протестую: тогда на гулянке в Царском Селе ты мне превосходно бока намял, — встрял поручик.       — И правильно сделали, — поддержала девушка. — Ему грех не задать, даже я его на лопатки по молодости укладывала, а с его нынешним образом жизни и вовсе колбаской под горку пущу, что скажешь, Говард?       — Только попробуй — лягушек в постель насыплю и крыс в комнату нагоню, — пригрозил тот.       — Ой, напугал — это кто из нас ещё больше испугается, — фыркнула барышня. — Вы его не слушайте, Баки, это он всё бравирует да бахвалится, а сам мягкотелый и пригожий — Машеньке с ним будет легко.       Баки не сразу сообразил, что под Машенькой Маргарита Харитоновна имела в виду невесту Говарда Марию Николаевну.       Разговор продолжался, но большую часть времени Баки слушал шутливые перепалки родственников, краснел за Говарда и смущался, когда к нему обращалась Маргарита Харитоновна, тем паче когда она делала ему комплименты, явно не стесняясь быть откровенной, даже с малознакомыми мужчинами низших чинов. Впрочем, как и говорил Старк, Баки имел особое влияние на женщин, располагая их к себе одним взглядом и вызывая полное доверие. С самого начала её высокоблагородие обращалась к Баки, будто он был её старым другом, а под конец вечера, немного разомлев от вина, потребовала отставить отчества и называть её Пегги, как и все приятели.       Когда ресторан уже почти опустел и троица оставалась едва ли не единственными гостями, произошло ещё вот какое интересное событие. Двери снова распахнулись и в заведение влетел запыхавшийся мужчина средних лет в ливрее. Сразу же заметив в дальнем углу эффектную барышню, он направился к столику, по пути тараторя что-то на языке, который Баки только по наитию определил как английский. Пегги, едва его увидела, закатила глаза и что-то пробормотала себе под нос и встала навстречу незнакомцу, отвечая ему что-то на том же языке.       — Это Эдвин, — через силу пробормотал дремлющий на столе Говард, заметив напряжённый взгляд Баки, устремлённый на препирающуюся пару. — Наш, ик, семейный камердинер, ик! Я откопал его в Англии, чтобы приглядывал за Пегги. Вишь, ик, преданный саксонец: и в глухую Россию за госпожой потащился, чтоб не пропала, ик! Эдвин! Will you kindly do me a favor and shut the fuck up? Iʼm trying to sleep here!       Произнеся это непонятное для непосвящённого уха предложение, Говард с грохотом повалился на столешницу и отчаянно захрапел, от чего метрдотель ахнул и всплеснул руками, Пегги закатила глаза, а Баки в отчаянии огрел себя ладонью по лбу. Невозмутимым остался только английский камердинер, вопросительно поднявший бровь, а потом несколько раз кашлянувший в кулак.       — Уи, навэрно, не понимать английский, — с ужасающим акцентом обратился он к Баки. — Я есть Эдвин Джарвис, камердинер эти господа. С кэм имею тшесть?       — Джеймс Барнс, — Баки встал и подал руку, — друг Говарда Антоновича, сегодня имел честь быть представленным Маргарите Харитоновне.       — Боже, Баки, я же просила вас никаких «Харитоновных», — Пегги снова закатила глаза. — Иначе буду называть тебя Яшей, понятно? Эдвин, we need to get a cab and take Howard home.       — Momentarily, miss. — Камердинер с поклоном выбежал наружу, где уже догорал закат, а Пегги со вздохом села на место и погладила Говарда по голове, приговаривая: «Бедный, бедный дурачок».       Джарвис, действительно, вернулся в момент (уж это слово даже необразованный Баки понял) и критически поглядел на спящего господина, после чего окинул Баки оценивающим взглядом.       — Простить мой вопрос, — обратился он, — уи, сэр, быть офисер? Я буду нуждаться в помосш с господин Говард, но нэ мочь просыть офисер.       — Я охотно помогу вам, э… Мистер Джарвис, у меня большой опыт «помогания» Говарду Антоновичу, — вызвался Баки.       — Прэмного благодарэн, — камердинер наклонил голову. — Тогда нэ давайтэ тэрат врэмя. Я буду уитасшит эго из-за стол, а уи брат ноги, хорошо?       — Да я и на плече его отлично дотаскиваю, но как вам будет угодно, — Баки нахлобучил картуз и подхватил ноги Говарда под коленками, как только камердинер приподнял его со стула.       Вдвоём они вынесли его в услужливо открытые продолжавшими догуливать гвардейцами двери, а Пегги напоследок проверила, не осталось ли что-нибудь забытым. У ресторана уже ждал извозчик, который тут же кинулся подсобить, когда Баки и Джарвис стали усаживать Говарда в экипаж. Краем глаза Баки заметил, с какой усталостью и лёгкой грустью наблюдает эту сцену Пегги.       Когда Говарда наконец пристроили на мягком сидении, Баки подал руку девушке, и она села рядом с братом, застегнув на нём китель и надев на него оброненный по дороге картуз. Джарвис уселся рядом с извозчиком и на ломанном русском стал давать указания, как проехать. Тот почти сразу стегнул лошадь, и экипаж тронулся, мягко покачивая пассажиров. Говард ещё немного съехал вниз и его голова оказалась на плече сестры. Она тяжело вздохнула и подняла Говарда в вертикальное положение, здраво оценив предосудительность подобной фамильярности. Баки сидел напротив неё, сцепив руки в замочек, глядя себе под ноги и деликатно отмалчиваясь. Пегги вдруг улыбнулась и дотронулась до его рук.       — Если вы считаете, что я виню вас за Говарда, вы ошибаетесь: он был таким всегда, и усмирить его может только Маша, — произнесла она.       — Что вы, я так не считаю. — Баки даже вздрогнул. — Но слышать это от вас, безусловно, утешительно: не хотелось бы произвести на такую приятную и достойную даму впечатление распутника и пьяницы.       — Что вы, Баки, вы такой же распутник и пьяница, как я — порочная женщина, — она усмехнулась. — В вас сразу видно благородство и честь. И кстати, мне тоже приятно, что вы так лестно отзываетесь обо мне.       — Знаете, мой отец научил меня говорить людям либо правду, либо ничего.       — Ваш отец был совершенно прав. Жалко, что мы больше не пьём: я бы хотела поднять за него тост.       — Он был бы польщён.       На этом разговор закончился. Слышно было только, как извозчик что-то балаболит на просторечном русском, рассчитывая, что Джарвис его понимает и сочувствует его доле угнетённого трудового элемента. Джарвис только вдумчиво кивал, хотя на самом деле понимал от этого дай Бог половину. Пегги сказала, что он начал учить русский, как только поступил к ней на службу, а это было два года назад. Прикинув, Баки пришёл к выводу что за такой короткий срок Джарвис и без того довольно прилично выучил один из самых сложных языков в мире и вовсе не обязан понимать, что втуляет ему провинциальный пролетарий.       Извозчик остановился возле дома, где квартировал Говард и временно наняла комнату Пегги. Втроём с кучером мужчины вытащили поручика из коляски, несмотря на его протесты и требования кататься до зари. Баки расплатился, зная, что Говард к утру протрезвеет и восполнит все непредвиденные расходы, а Пегги добавила «на чай», чтобы кучер помог Джарвису дотащить его благородие до квартиры. Сама она осталась попрощаться с Баки.       — Вы что же, пешком домой пойдёте? — с доброй улыбкой поинтересовалась она.       — Да, погода хорошая, и мне не привыкать, — Баки повёл плечами и оглядел пустынную улицу. — Гулять полезно, а в это время года — одно удовольствие.       — Быть может, как-нибудь составите и мне компанию? — Пегги кокетливо наклонила голову к плечу, и хотя этот жест не вызвал у Баки ничего, кроме вздоха, он, конечно же, сказал, что почтёт подобную возможность за честь.       — Ну что ж, тогда до свидания, Баки. — Пегги снова протянула ему руку для пожатия. — Где меня искать, вы знаете, к тому же всегда можете передать сообщение через Говарда. Так что, надеюсь, мы скоро увидимся.       — Взаимно, Пегги. — На этот раз Баки с чуть большей уверенностью сжал её ладонь и приподнял на прощание картуз, когда девушка развернулась и вошла в дом.       Баки тяжело вдохнул, надувая щёки, сунул руки в карманы и пнул какой-то камушек не дороге. Настроение у него было отличное, но был он совершенно измотан этой встречей. Решив не думать слишком много о Пегги Картер, унтер-офицер зашагал домой, насвистывая какую-то песенку.

Глава третья, В которой Баки Барнс отказывается от очень выгодного предложения

      Надежды Пегги оказались не напрасны, и они с Баки действительно скоро увиделись. Более того, они стали пересекаться довольно часто, что с каждой новой встречей вызывало в Баки всё больший дискомфорт, тем более что перемены, происходившие в Пегги с течением их знакомства, начинали рождать в нём крайне неприятные подозрения, которым к тому же никак нельзя было найти подтверждения или опровержения, не нарушив в процессе поиска рамок приличия. Поэтому Баки жил в неведении, страдал, мучился и мечтал, чтобы лето поскорее закончилось и её высокоблагородие укатила обратно в туманный Альбион и, желательно, прихватила с собой камердинера, который просто не мог не сунуть свой нос во все господские дела.       Первым делом после знакомства Пегги и Баки Говард ввёл сестру в свой незабвенный кружок, и проницательная, но чрезмерно подозрительная Наташа сразу почувствовала в новой даме соперницу и принялась из кожи вон лезть, чтобы во всём её перещеголять. Больше обычного светила своими познаниями в самых разнообразных областях, всё время обращалась к мужчинам с вопросами, которые вызвали бы их к пространному философствованию, и непривычно громко смеялась над шутками. Даже не так: Наташа смеялась над шутками — это уже само по себе было чудом, да к тому же вслед за Пегги она стала требовать, чтобы её ни в коем случае не звали по имени и отчеству, мол, это заставляло её чувствовать себя старой, и стала одеваться более изысканно и женственно, чем до того. Впрочем, для Баки любая барышня, бывшая не в брюках, казалась женственной, и не в крестьянской сорочке — изысканной. Остальные же мужчины хорошо заметили все эти перемены и часто в отсутствии дам обсуждали, к чему может привести это противостояние. Привело оно к тому, что Пегги отправилась с Говардом и несколькими его друзьями на охоту, и Наташа махнула на соперничество рукой и вернулась к привычному образу декадентной femme fatale. Все вздохнули с облегчением.       Баки сам не заметил, как это Пегги отбила его у Наташи. Он бы и не обратил внимания на то, что под руку с ним по Невскому теперь ходит другая женщина, если бы Наташа сама, слегка закатив глаза и напустив дух романтичности, хотя на самом деле она была настроена шутливо, не поинтересовалась, совсем ли он её забыл, или всё же собирается два раза в год писать открытки. Осознав свою оплошность (всё-таки Наташа была племянницей полковника и в родстве с августейшей семьёй), Баки рассыпался в извинениях и тут же пообещал её высокоблагородию променад и тур вальса на ближайшем балу. Пришлось очень старательно распределять своё время, чтобы не разорваться между двумя женщинами и закадычными друзьями. Впрочем, те тоже были редкостные мерзавцы и уже делали ставки, на которой девушке остановит свой выбор Баки.       Проблема была в том, что ни в одну из них он не был влюблён и не собирался влюбляться. Чтобы избежать дальнейших недоразумений, стоит уточнить, что Баки не наблюдал в себе способности влюбиться вообще, ну или, если уж совсем точно, он никак не мог влюбиться в женщину. Именно это он подразумевал, когда говорил о своей загубленной душе.       Природа, исправно производившая на свет добропорядочных и праведных Барнсов, решила отдохнуть и подсунула семейству первенца-гомосексуалиста. Нет, конечно, родители не знали, как не знал никто из постоянных знакомых Баки, но с возрастом становилось всё труднее объяснять, почему у него нет невесты или хотя бы дамы сердца. Пару лет назад, чтобы хоть как-то разбавить бесконечную полосу одиночества, Баки для виду выдумал себе какую-то возлюбленную — теперь он уже даже не помнил, какое дал ей имя — и писал за обоих романтические письма, а потом быстренько выдал ветреную девушку замуж за профессора, погрустил о несостоявшейся любви и вернулся к спокойной холостой жизни, изредка прерываемой рискованными интригами под покровом ночи и строжайшей анонимности между случайными любовниками.       А последнее время Баки подумывал о том, чтобы решиться на авантюру Чичикова и жениться на какой-нибудь покойнице, чтобы выдавать себя за несчастного вдовца, потерявшего супругу в родильной горячке вместе с первенцем. А что, для тридцатилетнего (именно на этот возраст он планировал аферу) легенда вполне убедительная, можно будет пару лет ещё траур поносить, а там посмотрим.       И вот теперь такая засада. Сразу две барышни, притом обе ему не по званию, а одна ещё и со своими любовными перипетиями. При этом создавалось такое впечатление, что въедливая Наташа видела Баки насквозь, прекрасно знала, какую тёмную тайну он прячет за лучезарными глазами, и именно поэтому без стеснения и стыда делала его поверенным во всех своих амурных драмах, рассказывая в подробностях, как хладен в ответ на её пылкое чувство чёрствый студент и как настаивает на свадьбе, но оттягивает её до тех пор, пока не получит учёную степень. К чести молодого человека можно сказать хотя бы то, что он ещё ни разу не бросал учёбу и к намеченной цели двигался ровно и уверенно, несмотря на частые приступы гнева, в результате которых приходилось потом оплачивать сломанную мебель в нанимаемой комнате. А Наташа, добрая душа, не жалела своего поверенного Баки и посылала именно его проведать возлюбленного, когда тот слишком подолгу сидел взаперти, и после этих визитов Баки иногда приходилось светить фонарём под глазом.       Дела с Пегги обстояли ещё хуже. Она не желала видеть ничего и упорно таскала Баки с собой на все балы и светские мероприятия, кажется, нисколько не стесняясь, что её спутник не дослужился даже до низшего ранга, не упускала ни одного случая присоединиться к Говарду и Баки за обедом и день ото дня всё больше настаивала, чтобы Баки непременно сделал визит к ней домой, мол, батюшка будет несказанно рад. Баки даже и не знал, какими словами объяснять своенравной и непринуждённой барышне, что ему ни статус, ни происхождение не позволяют с бухты-барахты заявиться в гости к высокопоставленному человеку, старшему по званию, государственному лицу да и просто отцу молодой незамужней девушки, который наверняка приглядел ей уже партию что ни на есть, по его мнению, подходящую. Баки бы очень не хотелось оказаться в двусмысленном положении, в котором его примут за романтический интерес Пегги, уже обещанной какому-нибудь бравому усатому капитану или опять же профессору.       Он попытался воздействовать на Пегги через Говарда, посчитав, что, апеллируя к мужской солидарности, обретёт в его лице защитника, но страшно ошибся, так как Говард только захлопал глазами и спросил, какого чёрта Баки, этакий баран, отказывается от такого предложения, мол, не видишь, что ли: рыбка в сеть плывёт сама. Баки возмущённо и вспыльчиво стал едва ли не наглядно объяснять поручику, почему он считает подобное приглашение невозможным, но Говард его прервал.       — Слушай, моей сестре без малого двадцать два года. Учёба-учёбой, женский вопрос и всё такое, но это не отменяет того факта, что через пару лет она станет перестарком, что весьма печально. Видишь ли, мы находимся на той ступени социума, где для поддержания статуса фамилии каждой женщине нужен муж, а каждому мужчине — жена. Притом не обязательно, чтобы они были нужны им с одинаковыми целями. Пегги очень нужен муж. Но такой, которого она выберет сама, чтобы строить с ним дружеские доверительные отношения. Полковник Картер — человек, конечно, властный и строгий, но в дела сердечные доченькины не лезет. При мне сказал: пусть выбирает сама, но ты уж проследи, чтоб не совсем стыдно было. Зная характер моей сестры, она сама ни за что искать и выбирать не станет: у неё много других интересных занятий, а мужа ей подай на блюдечке, а она, может, ещё и нос своротит. Пару раз в Англии такое уже было — вот стыдоба-то! К ней графья сватаются, с таким трудом подобранные, а они им: «Не хочу, не буду». Впрочем, её тоже можно понять: кровь в ней русская, настоящая, ей подавай национальный продукт себе под стать. Так что я как тебя увидел, сразу понял: это оно. Надо было только тебя проверить, как ты в обращении с женщинами, но и тут в грязь лицом не ударил. Робок, конечно, но это пройдёт. Про свой чин даже говорить не начинай: если бы вопрос стоял только в этом, папаша бы Пегги лет в семнадцать сплавил, вокруг него все сливки общества плавают. Зато представь, какая будет всем выгода. Тебе сразу звание, уважение, почёт и положение, ну, а для Пегги и вовсе раздолье. Ты напрасно думаешь, что замужние женщины сидят в своих золотых клетках, потому что ничего другого им не остаётся. Напротив, они могут себе позволить куда больше, чем девицы, просто не догадываются об этом или ленятся. А ты подумай, какие возможности откроются перед нашей Пегги, перед тобой, в конце концов! Ну, смекаешь?       — Смекаю, но отвечу сразу и без обиняков — нет. — Решительно покачал головой Баки.       Говард даже опешил и уронил челюсть.       — Да вы, батенька, белены объелись, — проблеял он. — Ты что ли дарёному коню в зубы глядеть вздумал?       — Нет, ты не так меня понял, — поспешил оправдаться унтер-офицер. — Пегги — прекрасная девушка, хороша, как утренняя заря, и неповторима, как звёзды на небе. Если бы я был не я, я стоял бы перед ней на коленях ещё до того, как мне бы дали карт-бланш, и кинулся бы в омут с головой, получив отказ. Но, как бы тебе объяснить, я пока не могу жениться, тем более без любви. Я для Пегги слишком молод и мечтателен. Приходить на готовенькое не по мне, да и потом, я буду рядом с ней просто смешон. Не мучь меня, Говард, не заставляй делать то, чего я не хочу и о чём мы все потом пожалеем.       — Что-то ты темнишь, друг мой ситный. — Поручик прищурил один глаз и смерил младшего товарища подозрительным взглядом. — Твои гиперболизированные понятия о чести либо скрывают за собой тотальное бесчестие, либо однажды сведут тебя в могилу. По-моему, у нас тут патовая ситуация. У каждого из нас весомые для самих себя аргументы, которые для оппонента же всего лишь пустой звук. Я уж не знаю, как тебе доказывать, что моё предложение совершенно разумно и бескорыстно, но, может, ты попробуешь дать мне что-то такое, на что я смогу водрузить все твои дальнейшие доводы и увидеть их состоятельность?       — Не могу, — соврал Баки. Не то, чтобы он совершенно не доверял Говарду — да чёрта с два, из всего полка, пожалуй, он мог довериться ему одному — но ни одна живая душа не может быть надёжна настолько, чтобы посвятить её в самую глубокую тайну сердца Барнса.       — А может, ты уже женат? — предположил Говард, несколько ослабив пыл. — Это многое бы объяснило. Или, ну вдруг, ты дал обет безбрачия? Я не смеюсь и не осуждаю — мало ли, всякие жизненные обстоятельства бывают.       — Нет, это куда глубже. И хуже. — Баки потупил глаза и покраснел. Вот дьявол, надо поскорее кончать этот разговор, а то договорятся, и Баки выдаст на-гора все свои секреты, и тогда прощай военная карьера, честь а, может, и свобода, и жизнь — и что же тогда прикажете делать бедной матушке? Хотя, что ей останется делать? Помрёт родимая от разрыва сердца, а кто виноват будет? Правильно, любимый сын, чтоб его неладная.       — Ну что ж, не хочешь говорить, не надо. — Развёл руками Говард. — Но знай, что ты меня огорчил. Да что меня — надо же теперь как-нибудь Пегги сказать, что замуж ей ещё долго выйти не светит — пусть запирает обратно сундук с приданым и откладывает модные журналы. Эх, а ты бы видел, какие нонче свадебные платья — это шик.       — Вот поженитесь вы с Марией, и посмотрю. — Не преминул возможностью перевести стрелки Баки, и Говард тут же заголосил, что ему жениться ещё рано, даром что там любовь до гроба, и вообще Машенька ещё слишком юна, а сам он не готов обеспечивать семью, да и потом, всё-таки хороший брат всегда сначала выдаст сестру, а уж потом позаботится и о себе.       — Мужчинам в этом плане легче, — пояснил он, — привольнее, обязательств меньше, и если ты впервые женишься в сорок, но создашь супруге такие условия, что все ахнут, никто тебя не осудит и косо не посмотрит. Бедные женщины, ты не находишь? Кстати, с Пегги будешь объясняться сам, ничего не знаю.       Баки возражать не стал: это было бесполезно да и бесчестно с его стороны. Что же получалось: затуманил девушке голову, а потом в кусты, только хвостом вильнул? Нет, Баки был не из такого теста, и решил поговорить с барышней сам. Момент выдался довольно скоро, после одной из встреч кружка. Говард остался ночевать у товарищей, слишком утомившись от коньяку, а Баки вызвался проводить Пегги до дома. Доехали на извозчике до соседнего квартала, отпустили экипаж и прошли остаток пути пешком. На свежем воздухе и вдали от посторонних глаз и ушей Баки довольно легко удалось придумать незамысловатое, но изящное объяснение, и он выразил надежду, что оно никак не изменит их отношений. Пегги довольно тяжело вздохнула, но сдержанно ответила, что почему-то и не рассчитывала, что предприятие Говарда увенчается успехом, но о провале она жалела, ведь Баки понравился ей больше предыдущих кандидатов.       Остаток пути они прошли молча, и уже у порога Пегги набралась духу и на последок спросила:       — И всё-таки истинная причина отказа — то, о чём я думаю? — в её глазах были снисхождение и лёгкая улыбка.       — Я не могу даже предположить, о чём вы думаете.       Пегги спустилась с крыльца, наклонилась и поцеловала Баки в щёку, а пока он был в замешательстве, прошептала ему на ухо:       — Вы вообще не любите женщин, верно?       Баки нервно сглотнул, и ему показалось, что брусчатая дорога уходит у него из-под ног. Пегги продолжила:       — Не беспокойтесь, я вас не выдам: это не моё дело, и я не хочу брать на душу грех, если над вами учинят расправу. Хотя, конечно, немного обидно. И жалко, что я не могу пожелать вам счастья. Но мы по-прежнему будем друзьями, я вам обещаю. Спокойной ночи.       В тёмном дверном проёме взвился и опал лёгкий подол её платья. Вслед за ним будто увязались тревоги и переживания Баки. Нет, конечно, его проблемы никуда не делись, но этот взмах ткани будто наложил на него заклятие оцепенения, и все чувства притупились. Баки только очень хотелось улыбаться, и он улыбнулся, поднял глаза к небу. Неужели гадалки правда видят в этой россыпи блёсток будущее? Если бы Баки знал, что эта россыпь предсказывала ему, он бы не сделал с того места и шагу, а так спокойно повернулся на каблуках и зашагал домой.

Глава четвёртая, В которой Баки Барнс встречает августейшую особу

      Трудно сказать, сдержала ли Пегги слово не выдавать постыдную тайну Баки. Ещё сложнее было понять, догадался ли о чём-нибудь Говард. Впрочем, как бы там ни было — и это невероятно утешало — в отношениях трёх друзей и их ближайшего круга ничего не изменилось, разве что Говард стал вести себя чуть спокойнее, когда речь заходила о прекрасном поле. А ещё Баки стал в пух и прах проигрывать в карты, притом абсолютно всем, начиная от мастеров картёжного дела, заканчивая профанами вроде рядового Максимова.       После очередной партии Баки проигрался так страшно, что пришлось давать долговую расписку, притом не абы кому, а Говарду. Бумажку нашла Пегги, ворвалась, как фурия, в ресторан, хлопнула ею об стол и закатила брату скандал, мол, как ему не стыдно из-за личной обиды обчищать бедного унтер-офицера. Говард вылупился на неё, как на привидение, и долго не мог взять в толк, о какой такой обиде говорит прекрасная барышня, а когда сообразил, замахал руками и заявил, что решительно никакого отношения проигрыш Баки не имеет к отказу от женитьбы. Баки подтвердил, что ему не везёт по всем фронтам, и Пегги сменила гнев на милость.       Воспользовавшись этим затишьем, Говард решил перевести всё в шутку и, подмигнув Баки, напомнил, что невезучим в картах везёт в любви. Эффект получился обратный ожидаемому: Баки залился краской, а Пегги снова вспыхнула и прикрикнула на поручика, что тому должно быть стыдно дразнить товарища, и из этой реплики Баки сделал неутешительный вывод, что о его личных обстоятельствах Говард всё-таки был осведомлён.       Тем временем кончалось лето и приближался миг, когда Пегги должна была не солоно хлебавши возвращаться в туманный Альбион, и Наташа уже коварно потирала руки, предвкушая долгожданный момент, когда драгоценный Баки снова станет безраздельно принадлежать ей. В этот период случилось несколько событий. Для начала Максимов выдал сестру замуж, притом довольно выгодно. Потом сам перевёлся из гвардии в придворные скороходы, прикинув, что это лучшее применение его способностям (он действительно был быстр, притом и на слова тоже) за лучший оклад. И наконец, иностранный принц умчал домой, прослышав, что там приключилась какая-то беда, оставив целую гроздь девушек с разбитыми сердцами и одну очень сконфуженную, которой он пообещал руку и сердце, если снова окажется в России. Кружок Говарда несколько потускнел без его громоподобного голоса и пьяных выходок ну и, конечно, без едких и подчас неприличных шуток Максимова, зато Наташа притащила откуда-то горстку поэтов, и они занимали вечера декламацией напыщенных и занудных стихов.       Баки тем временем накапливал заслуги, понемногу подлизывался к командованию, надеясь успеть до двадцати пяти лет пробиться всё-таки в офицеры, и несколько брезгливо откладывал деньги, которые были нужны ему для оплаты карточных долгов и романтических похождений на одну ночь.       Эта жизнь, грязная и липкая, ему опостылела до глубины души, но вырваться из порочного круга возможности не было. Природу свою он изменить не мог, хотя много раз пытался, а найти кого-то постоянного для него было невозможно. Хотя один любовник рассказывал о разных клубах, где совершались знакомства, в том числе и довольно продолжительные, но они требовали членского взноса, а когда Баки поинтересовался суммой, пришёл к выводу, что пока не станет благородием, туда ему дорога закрыта. Можно было бы попробовать выиграть необходимую сумму, но очередная партия раздела его почти до нитки, и Баки решил не рисковать ради прихоти остатками сбережений. В конце концов до конца месяца было нужно на что-то есть и пить, а жалование авансом чёрта с два выпросишь.       Август катился к завершению, как скатывается за крыши домов и кроны деревьев закатное солнце, и из-за духоты атмосфера в ресторане была сонная и ленивая. Говард нехотя перекидывался в вист с одним корнетом, Баки наблюдал за игрой, мысленно принимая в ней участие и раздосадовано вздыхая каждый раз, когда Говард совершал какую-нибудь очевидную оплошность. За соседними столиками игры и разговоры шли так же вяло и безучастно, даже гарсоны и сам метрдотель зевали, перемещаясь по залу замедленно, как если бы загустел самый воздух. Все надеялись и ждали, чтобы произошло какое-нибудь из ряда вон событие, чтобы всех встряхнуть и дать повод для обсуждения хотя бы на недельку, а то новости дня уже себя исчерпали, а со времён последнего светского скандала прошло больше недели, так что его и вспоминать было пошло.       Вдруг распахнулись двери, и в зал влетел запыхавшийся с лукавыми глазами корнет. Его появление привлекло к себе мало внимания: в его сторону едва повели носами, Баки попытался вспомнить, как его зовут, потому что лицо показалось знакомым, и только из-за одного столика ему помахали рукой — это были ребята из его сотни. Вновь прибывший обвёл зал пристальным взглядом, несколько разочаровался, что не произвёл на публику должного эффекта внезапным вторжением, а потом объявил во всеуслышание:       — А вы знали, что капитанушка наш снова в строю?       В его сторону повернулись несколько голов, по залу пробежал небольшой гомон, как на мгновение трогает ветки пролетевший бриз. Кто-то спросил:       — Тот малахольный что ли?       — Собственной персоной, — подтвердил корнет. — Сейчас видел его по дороге — шагает довольный собой, ну я скорее дал стрекача сюда, поделиться новостью. Эй, гарсон! Найдётся здесь доброму человеку что-нибудь выпить?       С этими словами он плюхнулся за стол к своим товарищам и стал приглушённо с ними что-то обсуждать. Побормотали ещё немного в других компаниях, но потом и эти разговоры затихли, и ресторан погрузился в прежнее состояние сонного царства. Баки даже не успел понять, из-за чего весь сыр-бор, и нахмурено поглядел на Говарда. К его удивлению, тот закусил губу и выглядел взволнованным. Его противник терпеливо ждал, пока поручик сделает ход, поглаживая пышную бакенбарду.       — Это плохо, — сказал вдруг Говард. — Если он правда вернулся, потащится сразу сюда, начнёт скандалить, что его роту уже успели кому-то отдать, а потом меня заметит. Слушай, дружище, — обратился он к корнету, — давай перенесём партеечку на другой раз? Не охота мне тут с бывшим начальством телиться.       — Ну нет уж, дело чести — давай доигрывать, вашблагородье, а то как-то не по-джентльменски это. — Покачал тот головой.       В этот момент за дверьми ресторана затеялось какое-то шевеление, и даже до дальнего угла, занимаемого по обыкновению Говардом и Баки, долетели сердитые голоса.       — А, всё равно уже поздно, — вздохнул поручик и бросил карты на стол.       Корнет поспешно выложил свои, по которым выходило, что он был в безоговорочном выигрыше, сгрёб со стола ставки и ретировался в другой конец зала. А потом двери распахнулись и на пороге возникло существо, совершенно комического вида.       Баки в первый момент показалось, что это мальчишка-подросток, наряженный шутки ради в форму полка. Потом пригляделся и увидел зрелые, сформировавшиеся и немного грубые черты слишком большого для остального тела лица. Молодой человек, высоко задиравший плечи, увенчанные капитанскими погонами, был ростом — Баки прикинул — едва ли выше Пегги, а может, и ниже, и так худ, что казалось, его собьёт с ног любой порыв ветра. Баки даже подивился, как на такую мелюзгу нашёлся мундир по размеру.       Но, несмотря на довольно абсурдный вид гостя, смеха он никак не вызвал. У него были волевой подбородок и глаза, полные живого огня и чувства собственного достоинства. Этот явно был из той породы патриотов-идеалистов, которые сражались бы до последней капли крови и, подобно князю Болконскому, поднимали с земли уже упавшее знамя и неслись с ним в гущу врага. «Где его непременно бы затоптали», — невольно подумалось Баки, и вот тогда он улыбнулся. Но не потому, что ему было весело, а потому что этот незнакомый человек вызывал в нём какие-то тёплые и приятные чувства, которые было не выразить иначе, чем улыбкой.       Капитан между тем водил по залу холодным взглядом, иногда задерживаясь то на одной группе гвардейцев, то на другой, и когда его внимание перемещалось на следующий столик, за предыдущим начинали нервно хихикать, как если бы этот малёк держал их в страхе и напряжении. Даже Баки слегка вздрогнул, и это при том, что молодой человек ни разу ещё не глянул в их с Говардом сторону.       — Пускай он меня не заметит, Господи, пожалуйста, ну только не сегодня, — забормотал вдруг Говард над ухом Баки, и от неожиданности он чуть не подпрыгнул.       Наверное, у незнакомого офицера было очень хорошее боковое зрение. Это крохотное шевеление в дальнем углу тут же привлекло к себе его внимание, и до того казавшийся серьёзным мужчина ещё и нахмурился, став даже грозным. То есть, он выглядел бы грозно, если бы обладал исполинским телосложением, а так его суровость вызывала только умиление.       — Старк! Ах вот ты где, — воскликнул он вполне мужественным и крепким голосом и направился в их сторону, положив руку на эфес сабли. Только тут Баки заметил, что Капитан был при полном параде, как если бы устремился в ресторан прямиком после приёма у какого-нибудь высокого начальства.       Уже когда он сделал первый шаг по направлению к углу, занимаемому Говардом и Баки, товарищи встали на ноги и отсалютовали капитану. Тот приблизился, положил на стол картуз, и даже в полутьме Баки разглядел, что у того были светлые и на вид мягкие волосы. И голубые глаза, в которых оказалось больше тоски и усталости, чем строгости или гнева.       — С возвращением, Стивен Иосифович, а мы уж не чаяли. — Нацепив форменную улыбку, Говард протянул руку для пожатия. — Позвольте представить вам моего друга и товарища — Джеймс Барнс, недавно у нас в полку.       — James Barnes? — переспросил капитан со странным именем, протягивая Баки руку и как-то странно выговаривая его имя. — You must be a foreigner. Where are you from?       Кое-какие знакомые слова и созвучность с речью Эдвина Джарвиса позволили Баки определить, что офицер обратился к нему по-английски, и он поспешил предупредить развитие этого недоразумение.       — Я русский, ваше высокоблагородие, — объяснился он. — Вас сбило с толку имя, но с этим уж ничего не поделать. Вообще, меня все зовут Баки, так что прошу, если угодно.       — А почему Баки? — с лёгкой улыбкой переспросил Стивен Иосифович. — Вы носили бакенбарды?       — Нет, ничего подобного. — Баки мотнул головой. — Честно говоря, ума не приложу, откуда взялось это прозвище, но это и неважно: оно теперь прочно ко мне прикипело.       — Понятно, — пробормотал новый знакомый. — Ну, Баки так Баки. А меня, как вы могли слышать, зовут Стивен, капитан Стивен Иосифович Роджерс, если точнее, но я ярый противник отчеств и чинов. Просто Стив, ладно? Иначе наряд вне очереди. — Стив пригрозил Баки невероятно длинным и тонким пальцем и ехидно улыбнулся. — Ну, что же мы стоим господа? Я весь в нетерпении услышать последние новости! Всё-таки почти целый год на чужбине и поговорить толком не с кем, если не считать попугая. Что молчишь, поручик? Или язык со стыда проглотил? Кто мою роту профукал? Я тебя что просил? Заступаться, оберегать — а ты?       — А я — шалопай и бездарь, — охотно отозвался поручик. — Ну да ничего, теперь вы снова с нами, и роту мы отобьём: вам отказать не посмеют.       — И это убивает весь азарт, — с грустью вздохнул капитан. — Но не отнимает рвения обладать тем, что положено по праву. Кстати, чем сегодня потчуют? Я страсть какой голодный. А у дядюшки чёрта с два чем накормят — если есть в нём что августейшее, так только скупость. Зато коньяку на стол выставил целый магазин, как будто насмехается. Я не пью совсем, — счёл вдруг нужным пояснить Стив, оборачиваясь к Баки, — врождённая непереносимость алкоголя, и это меньшая из моих проблем. Из-за большей я провалялся почти год в клиниках и санаториях по всей Европе — ух, тоска какая смертная: все местные, как истуканы, а редкие земляки на их фоне — просто дикари, уж извините, что я про наш народ так неуважительно, но что делать, если подавляющее большинство — безграмотные крестьяне и рабочие, а та знать, которая сама себя выковала — груба, как первобытные орудия?       — Полностью согласен, — кивнул Говард и поиграл глазами Баки, чтобы тот тоже соглашался, а потом вдруг метнулся рукой через весь стол и выхватил у Баки изо рта сигарету. — Нельзя: у Стива астма.       — Чёрт бы тебя побрал, Говард! — воскликнул молодой человек, гневно шарахнув об тарелку приборами. — Как же я мог забыть, что, стоит мне объявиться в полку, ты начинаешь квохтать надо мной, как курица-наседка? Самое грустное, что он прав, конечно же. — Стив сменил гнев на милость и с меланхоличной улыбкой поглядел на ошарашенного потоком информации Баки. — Список того, что мне нельзя и не рекомендуется, кажется, бесконечен, и вы имеете полное право удивляться, как с таким здоровьем я очутился в гвардии и дослужился до капитана, но рассказывать долго.       — А мы никуда не торопимся. — Кивнул Говард. — Если позволите, Стив, мы только с Баки перекурить отойдём, а потом обменяемся новостями.       Схватив Баки за локоть, Говард уволок его в другой угол, свободный от столиков, но вместо сигары взял одну из припасённых для угощения сигарет и крепко затянулся, будто собираясь с дымом выпустить все нервы.       — Ну всё, — вздохнул он, — теперь нянчись с ним, пока опять не свалится с какой-нибудь болячкой. Каждый год так — ты привыкнешь, если он раньше не откинется, или тебя не вышибут. — Затянувшись ещё раз, Говард вдруг подозрительно прищурился на Баки. — Ты хоть понял, раззява, с кем сел сегодня за стол?       Баки смутно догадывался, опираясь на неявные улики, но отдавать себе отчёт в этом соображении пока не мог. Говард кратким рапортом развеял все сомнения. Перед ним был тот самый Стив Роджерс, который каким-то боком выходил не очень дальним родственником Царю-Батюшке, очевидно, через европейских кузенов, и в светских кругах был славен тем, что с детства будучи болезненным, притом до такой степени, что врачи наперебой твердили, что он не успеет даже научиться ходить, пережил отца, мать и опекавшего его великого князя Сергея Александровича, не имевшего собственных детей и по настоянию супруги бравшего под крыло близких дому сироток.       — Когда этого … в девятьсот пятом году эсеры перед Кремлём подорвали, — рассказывал Говард, не преминув обозвать бывшего генерал-губернатора неприличным словом, — все были в полной уверенности, что и Стивушка, ангел во плоти, наконец на небо вознесётся, чай его там заждались. Шиш с маслом, а не небо: вылечил сотрясение и пару переломов, и в шестнадцать лет заголосил, мол, пустите меня за Царя и Отечество сражаться. Только вдовушка Сергейсаныча на воспитанника как шикнула, тот и притих, но через два года всё равно добился своего. Свинтил в Петербург, набил оскомину всем родственникам-Романовым, и в итоге через хорошо знакомого нам полковника, вернее, его прелестную племяшку, влез в наш полк. Ну, а там уж известное дело: награды, повышения, как из рога изобилия, поставили капитаном в двадцать три года, роту выдали, надо мной он был, чуть ординарцем не сделал, а тут нате! Чахотка открылась, потащили лечиться, а куда роту девать? Пристроили, и мы прижились под новым начальством, уж думали, блаженного нашего ждать обратно не придётся, а тут на тебе. Воистину, пути Господни неисповедимы: такие мужи гибнут от пустяков, а эта фитюлька из любой воды сухим выходит, старухе с косой всё глаза мозолит. Сдаётся мне, он ещё нас всех переживёт. А, впрочем, заболтались мы с тобой, а Его высочество уже заждался. Пойдёмте, товарищ. Кстати, вот тебе удачный шанс. Будь с ним ласков и терпелив и во всём соглашайся. Глядишь, подпрапорщика получишь.       С этими словами Говард хорошенько хлопнул друга по спине и подтолкнул обратно к столику. Пребывающий в полном недоумении Баки всё-таки сумел выдавить из себя улыбку, которая, впрочем, пришлась по вкусу императорскому родственнику, и Стив улыбнулся в ответ. На столе перед ним стоял стакан с чем-то белым, и Баки по наитию с удивлением догадался, что это было молоко. У них с Говардом была едва начата бутылка вина. Стив поднял свой стакан и произнёс тост:       — За возвращение и знакомство!       Звякнуло стекло, и пошёл довольно живой и приятный разговор, в котором Баки даже забыл, что сидит ни много ни мало напротив августейшей особы, возможно, даже с претензией на престол. И уж тем более он не думал о том, что этот человек может стать его счастливым шансом или злым роком. Он просто слушал, что ему говорят, говорил сам, задавал вопросы, соглашался, спорил и смеялся и никак не мог оторвать взгляда от пронзительных голубых глаз собеседника. Если это имел в виду Говард, когда говорил, что у Баки глаза колдовские, то Баки понимал, почему перед ним растаяла даже Наташа.

Глава пятая, В которой Баки Барнс безнадёжно влюбился

      Говард был прав только отчасти. Сильно нянчиться с капитаном Роджерсом ему не пришлось, однако со дня знакомства Стив едва ли выпадал из поля зрения Баки, который, в свою очередь, почти постоянно ходил хвостиком за Говардом. Получался своеобразный паровозик. Говард крутится вокруг карьеры, невесты и сестры, а за Говардом влачатся Стив и Баки. За них обоих в свою очередь цеплялась Наташа, при первой встрече со Стивом взвизгнувшая, всплеснувшая руками и расцеловавшая его в обе щеки, исполненная радости от свидания с канувшим в небытие родичем. Правда, их родство было ещё более эфемерным, чем принадлежность Роджерса к монаршей семье, зато дружеские узы были крепки, как алмазы. Наташа души не чаяла в маленьком капитане, умилялась ему и едва ли не трепала миниатюрное высочество за щёчки, от чего Стив краснел, обижался и стеснялся своей комплекции.       В кружок Говарда вернувшегося капитана приняли с распростёртыми объятиями, впрочем, особенно выбора у ребят и не было. Стив оказался весьма приставучим и пробивным человеком, несмотря на издержки здоровья и телосложения. В первые же несколько дней он навёл порядок в своей роте, искоренив халатность, запанибратство с офицерами, хамство, пьянство и кутёж. То есть, искоренить в гвардейцах явления, составляющие самоё их природу, конечно же, невозможно, но капитану Роджерсу удалось свести их проявления к минимуму, и полковник Романов был чрезвычайно доволен результатами, а после очередного смотра Его Величество лично похвалил родственника и поблагодарил за преданную службу отечеству. Тем вечером, празднуя успех, в полку обсуждали, что император выглядел усталым, измотанным и нервным, и Бог знает, до каких глубин добрались бы сплетни и доводы, если бы Стив не услышал и не вмешался, выдвинув вполне стройную версию объяснения беспокойства царя.       Его выслушали с некоторым раздражением и скукой: в конце концов, что интересного может быть в достоверной официальной информации? Разговор сам собой свернулся и перетёк в другое русло, а Стив занял своё законное место за столиком Говарда и Баки и стал наблюдать, как они играют в карты. Баки продолжал с треском проигрывать, но тут Стив снова вмешался и стал ему подсказывать.       Играли не на деньги, поэтому Говард не стал слишком уж придираться к такому жульничеству, но не удержался от едкости, когда в итоге Баки выиграл. Из уважения и благодарности он предложил Стиву сыграть против Говарда самому, и каково же было удивление всех троих, когда капитан продул почти всухую. Говард только развёл руками и извинился, но на Стива этот проигрыш подействовал, как красная тряпка на быка, и, несмотря на просьбы и уговоры Баки, он выложил на стол несколько монет и предложил добавить в игру остроты. Говард сделал свою ставку и предложил Баки поставить на победителя. Баки из солидарности поставил на Стива, и оба расстались с деньгами.       К столику подошли ещё двое гвардейцев, узнали, что происходит, и оба поставили на Говарда. Конечно, он выиграл, и Стиву и Баки пришлось отдать ещё по несколько рублей. Последующие партии собрали вокруг стола почти всех присутствовавших, и практически все ставили на Говарда и стремительно обогащались, в то время как Баки вынужденно покинул состязание, рискуя остаться до следующей получки на хлебе и воде, а Стив сидел красный, как томат, и нахохленный, как воробей, скрежеща зубами и раздувая ноздри, сосредоточенно пялясь на свои карты и проигрывая снова и снова.       Была уже почти глубокая ночь, когда Говард предложил изменить правила и попробовать Стиву и Баки сыграть вдвоём против него. Капитан и унтер-офицер переглянулись, и, хотя Баки собирался отказаться, Стив решительно дёрнул его за рукав, усадил рядом с собой и во всеуслышание поставил на кон ходатайство о назначении Баки подпрапорщиком, если он принесёт ему победу. Говард в ответ выдвинул все выигранные деньги. Вокруг раздавались смешки и шепотки. Несколько горячих голов шутки ради поставили на Стива и Баки, но прочие с уверенностью кинули по монетке на победу Говарда.       Партия началась, и все голоса затихли. Было слышно, как сопит каждый гвардеец, как кто-то жуёт табак, позвякивает мелочью в карманах, потрясает коробком спичек и переминается с ноги на ногу. Даже гарсоны сгрудились в дверях кухни и вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что происходит. Говард был весь напряжён и сосредоточен. Карта ему упорно не шла, и он изо всех сил налегал на хитрость и логику, в то время как Стив и Баки, заглянув в карты друг друга, решительно били противника по всем фронтам. Под конец колоды Говард вдруг вырвался вперёд, но не успел он торжественно воскликнуть, Стив и Баки опустили сверху по одной карте, и поручик тут же сник, обмяк и дрожащей рукой попытался отбиться, но не вышло, и за несколько ходов парочка разбила его в пух и прах, и повисшая в зале тишина стала ещё глубже, как если бы ушла в минус и засосала в себя всё живое.       Говард откинулся на спинку стула, почесал затылок, а потом нервно расхохотался. Товарищи посмотрели на него с подозрением и немым укором, а потом расползлись по залу, пересчитывать проигранные деньги. Лежавшую на столе кучу монет и купюр Говард подтолкнул к победителям.       — На, всё по-честному, — угрюмо буркнул он.       — Не совсем: нас же всё-таки было двое против одного — где это слыхано, — возразил Стив. — Я заберу только проигранное, Баки пусть берёт свою часть выигрыша, но остальное, пожалуйста, оставь: мне совесть не позволит так тебя обирать.       — Это не по-мужски, проиграл — рассчитайся, — возразил Говард.       — Считай это приказом — лично я ни копейки больше не возьму, — Стив пожал плечами, восполняя денежные потери вечера.       — Стив прав, — вмешался Баки. — Я выигрыш тоже не возьму, пусть идёт в счёт моих долгов.       — Да что же вы за люди, благородные, — Говард хлопнул себя ладонями по бёдрам и сел ровно. — Ну, а что насчёт обещания капитана, а, Баки? Его проигрыш ты примешь?       Баки вдруг вспомнил, что обещал ему за победу Стив, и покраснел, не зная, как бы повежливее, но решительно отказаться от протежирования. Но Стив нашёл выход получше.       — А это уже наше личное дело. Предлагаю разрешить его тем же путём. Один на один, Баки, что скажешь?       — Уже поздно, Стив, мы все устали. Давай в другой раз с этого начнём? — взмолился Баки, в самом деле измотанный долгим днём и напряжённым вечером до предела.       — Замётано, на кону чин подпрапорщика, — подытожил Стив. — Ну, а если проиграешь, на месте решим. Всем доброй ночи, господа, а я откланяюсь.       С этими словами он поднял недопитый стакан молока и осушил его, как другие гвардейцы залпом выпивали вино или коньяк. Отсалютовав, Стив направился к выходу, а Баки и Говард с облегчением закурили.       — А знаешь, — пробормотал поручик, — по-моему, он увивается за моей сестрой.       От этих слов Баки подпрыгнул, как от удара током. Почему-то он был настолько слеп в отношении Стива, что не мог предположить, что у него тоже могут быть чувства и потребности.       Капитан Роджерс был какой-то целостной минималистической картиной, состоявшей из считаного количества элементов, и вдруг по этой гладкой и бесцветной композиции провели ярким резким мазком. Оказалось, что и мелкорослый, тщедушный и болезный Стив Роджерс может иметь симпатии, антипатии, взгляды и вкусы. Вдвойне Баки был поражён тем, что не учёл, что, несмотря на физическую неполноценность, Стив всё-таки оставался мужчиной, который мог и должен был испытывать влечение к женщинам, а то, что его выбор пал на Пегги, было более чем логично.       Когда Стив пришёл в кружок, она была для него единственным новым лицом и не могла не привлекать внимания. Красивая, эффектная, умная и довольно острая на язык, — она при этом отличалась очень женственными качествами, такими как нежность, доброта, терпение и понимание. К Стиву она относилась, как виделось Баки, со снисхождением матери или старшей сестры, как, впрочем, и большинство девушек, которым капитану доводилось быть представленным, не считая Наташи, с которой они были закадычными приятелями, и сестры Максимова, которая была замужем и не проявляла интереса к общению с другими мужчинами в принципе. Но от всех барышень, окружавших Стива, Пегги выигрышно отличалась тем, что она не делала вид, что ей приятно общество маленького офицера, а на самом деле пыталась отыскать в нём то, что пришлось бы ей по нраву, и, по всей видимости, находила, потому как на балах она с удовольствием с ним танцевала, частенько отправлялась с ним на прогулки пешком и в экипаже и с искренним восхищением слушала его речи о судьбах России.       Сложив все эти факты вместе, Баки пришёл к закономерному выводу, что, пожалуй, у Стива были все поводы влюбиться в очаровательную Пегги, и, хотя Баки не мог найти подобных поводов для неё, всё говорило о том, что чувства Роджерса были взаимны. Но сохранение достоинства дамы требовало, чтобы её симпатии оставались для всех загадкой, а мужчина должен был ухаживать так, чтобы это не бросалось в глаза и не казалось предосудительным, поэтому Баки изобразил искреннее удивление и спросил Говарда:       — Не может быть, с чего ты взял?       — С того, что я нарочно их познакомил, — поручик цинично пожал плечами. — Сам посуди. Стив болеет раз через раз, не ровен час — отдаст Богу душу и прервёт свой славный род. В монарших семьях такого не любят, и если бы их не заботили дела поважнее, они бы лезли из кожи вон, лишь бы задохлика пристроить. Стив это понимает, а потому и сам схватится за любую возможность жениться.       Баки поморщился, слыша такие нелестные слова в адрес хорошего в целом командира и прекрасного, по его мнению, человека.       — Ну, а что до Пегги, то про неё тебе всё известно: ей пора под венец, и, хотя внешне партия в лице Стива не слишком солидна, этот брак откроет ей блестящие перспективы и двери во все светские дома. Опять же была высокоблагородие, станет высочество — неплохой социальный прыжок, не находишь?       — Я нахожу отвратительным, что всех людей ты рассматриваешь как товар и валюту, — сквозь зубы произнёс Баки.       — Что поделать, я капиталист и предприниматель, и как только батюшка отправится к праотцам, брошу к чертям эту гвардию и займусь семейным делом. Ты себе не представляешь, насколько наша страна отстала от соседей в плане технического прогресса. Отец бьётся как может над разработкой новых технологий, но это уже не его век, к сожалению — нужен новый и революционный взгляд, а он меня к делам на пушечный выстрел не подпускает. Ну и где справедливость? Ты не подумай, я сердечно обожаю и отца, и Пегги, и даже к нашему капитану лежу все душой, но обстоятельства заставляют извлекать из людей помимо удовольствия ещё и пользу, и судить тех, кто на это способен и у кого это получается, просто глупо. Ведь от этого никто не страдает, даже наоборот — выигрывают, скажешь не так?       — Так, — удручённо признал Баки своё поражение, однако неприятный осадок остался.       Дело было в том, что по мере того, как он больше времени проводил в компании Стива Роджерса, больше узнавал его как командира и человека, всё больше ему нравился этот вертлявый, непоседливый, дёрганный идеалист. С лёгкой улыбкой он слушал, как Стив дерёт глотку на плацу, подсаживал Стива в седло и старался скрыть умиление, когда тот начинал возмущаться, что с ним обходятся как с маленьким или немощным, и с приятной меланхолией подпирал щёки, слушая, как распинается Роджерс про пути развития нашей великой Родины. И по мере того, как появлялись из-под плёнки всё новые фрагменты картины, составлявшей портрет Стива, Баки всё отчётливее понимал, что этот человек ему не просто приятен, а что он готов перегрызть горло любому, кто посмел бы причинить ему вред, что он поступился бы ради Стива собственной репутацией и жизнью, что он с радостью бы отказался от всего прочего, если бы мог всё время посвящать этому удивительному и непостижимому юноше, — короче говоря, Баки понимал, что без оглядки и бесповоротно влюбляется в своего командира, а уж хуже этого ничего было придумать нельзя.       Баки часто задавался вопросом: как же так получилось? Где он не доглядел? Ведь прошла всего пара недель с их сумбурного знакомства, и Баки уже готов расстелиться ковриком у ног Стива и позволить ходить по себе как вздумается. А дело было в том, что Стив обладал очень острым и проницательным умом, говорил по-настоящему дельные вещи, умело командовал, справедливо разрешал конфликты, обладал несвойственной высокому начальству деликатностью и полным отсутствием свойственной монаршим особам надменности и заносчивости. Зато у него был прекрасный вкус в литературе, музыке и живописи, он сам недурно рисовал углём, акварелью и маслом, а его взгляды на жизнь нынешнюю и будущую слишком во многом совпадали со взглядами Баки. Вот так и получилось, что совершенно чужой, незнакомый и непонятный человек за такой короткий срок занял столь большое и важное место в жизни Баки. Во всей этой идиллии удручало лишь одно: о взаимной любви не могло идти и речи.       Стив и Баки были друг для друга хорошими собеседниками, даже доверенными лицами, однако о том, чтобы быть закадычными друзьями, не шло и речи. Разница в происхождении, воспитании и предстоящих перспективах ставила их как бы на соседние клетки шахматной доски: вроде бы так рядом, но не имеют ничего общего. Баки заставлял себя не слишком страдать из-за этого, потому что не было в любом случае ни малейшего шанса, чтобы Стив, как минимум, тоже был приверженцем противоестественной любви, и вот теперь — пожалуйста, окончательное подтверждение этой теории. Стив увивается за Пегги, Пегги симпатичен Стив, Говард уже коварно потирает руки и строит планы, как преумножить капиталы всех и вся, а Баки смиренно топчется в сторонке и ждёт, когда ему дадут высказаться, словно пёс, дожидающийся у хозяйского стола, чтобы ему кинули косточку.       Но с этим было ничего не поделать, — напоминал себе Баки. Родился плебеем — знай своё место, родился извращенцем — держи эту дрянь при себе. Угождай обществу, ублажай начальство, и тогда, возможно, обеспечишь себе спокойную старость. Пользуясь этой наукой, Баки осторожно сближался со Стивом, чтобы хотя бы попасть в разряд друзей и иметь возможность проводить с ним свободное время, и лилипутскими шажками двигался по карьерной лестнице. Жалко только, что он не догадывался даже, что о старости ему мечтать не приходится, не то что спокойной.