Дорога домой

Глава шестая, В которой Баки Барнс попадает в переплёт

      Начался сентябрь, и Говард заторопился собрать Пегги в обратную дорогу до Англии. От портного привезли новые наряды, Джарвис ревностно упаковывал шляпки и ботиночки, Наташа слишком старательно обливалась слезами и сокрушалась, что не увидит Пегги целый год, и клятвенно обещала писать ей как можно чаще, притом что даже не взяла её адреса.       Баки собирался было вздохнуть с облегчением, так как последнее время милое воркование Пегги и Стива стало для него слишком мучительно, как вдруг девушка выкинула преинтересный фортель. Ворвавшись в комнату, где слуги уже укрывали мебель простынями и заканчивали выносить чемоданы, а Говард подводил итоги в расходной книге, она с порога заявила, что не поедет ни в какую Англию.       Баки, присутствовавший при этом только потому, что Говард попросил его приехать вместе с ним, чтобы потом вместе же отправиться на прощальный обед в честь Пегги, так как завершение дел должно было занять, по его мнению, не больше часа, но заняло почти три, от неожиданности подпрыгнул и выронил перочинный ножик, которым со скуки играл. Лезвие с недовольным стуком вонзилось в пол в миллиметре от ноги Баки, а Говард с удивлением вылупился на сестру, не выпуская из рук бумаг.       К отъезду было готово всё. Билеты на поезд и паром, договор о найме квартиры в Лондоне и расторжение договора со здешним хозяином, выписанные со счёта деньги, уложенная поклажа, заранее утверждённое для прощального вечера меню и даже извозчик, который должен был в условленное время прямо из ресторана доставить Пегги и провожающих на вокзал. Зная Говарда, Баки понимал, что поручик поражён не столько отказом сестры от выполнения своих обязательств (она обещала вернуться к учёбе, если ей за лето не удастся найти жениха), сколько внезапной переменой планов, сделавшей все приготовления, расходы и суету напрасными и выброшенными на ветер.       Прочистив горло и отложив бумаги, Говард сцепил руки в замочек, положил на них подбородок и с плохо скрываемой насмешкой спросил Пегги:       – Неужели в последний момент нашёлся смельчак, предложивший тебе руку и сердце?       Раскрасневшаяся, видимо, от спешки домой Пегги вспыхнула ещё ярче и потупила взгляд.       – Не нашёлся, а решился, – с ребячливой надутостью пробормотала она.       – Надеюсь, он ждёт за дверью, а не пребывает где-то в чертогах твоего воображения? – продолжил издеваться Говард, и Баки даже стало немного стыдно за него и обидно за Пегги.       – Не за дверью, а в ресторане, – отрезала Пегги и, видимо, взяв себя в руки, осмелела. – Поехали, сам всё увидишь.       Говард пожал плечами и стал нарочито медленно и степенно убирать со стола, а Баки впал в некоторую ажитацию и поспешно выдернул из пола до сих пор торчавший там нож. Он настолько волновался, что едва не забыл подать Пегги руку, когда они садились в экипаж, так не терпелось ему узнать, кто же из их кружка (у него не было сомнений, что это кто-то из своих) рискнул связать себя узами брака с этой огненной, неукротимой девушкой. Коляска подкатила к знакомому заведению, и вслед за Говардом, распахнувшим двери обеими руками, Баки провёл Пегги в зал.       В дневное время здесь было довольно пустынно; знакомые гвардейцы при виде вновь прибывших коротко им кивнули, и только в любимом углу поднялась легко узнаваемая фигура. Баки почувствовал, как у него встаёт поперёк горла ком, когда из-за столика встал и почтительно кивнул им Стив, притом не по месту и не по времени наряженный в парадную форму.       Баки и Говард встали как вкопанные, а Пегги высвободила свою руку из-под локтя спутника и, обе протянув вперёд, решительными широкими шагами направилась к Стиву. Он протянул руки ей навстречу, и они обменялись пылкими взглядами, едва их ладони соприкоснулись.       Баки был словно зачарован этим гротескным контрастом, похожим на оксюморон. Высокая, статная, волевая, пышущая жизнью и здоровьем женщина стояла рядом с тщедушным, болезным и довольно занудным на общем фоне других гвардейцев мужчиной и глядела на него так, будто он был её воплощённой мечтой, принцем на белом коне и избавителем от всех терзаний. (Самое смешное, подумалось Баки, что Стив, хоть и не принц, но всё-таки высочество, и белый конь у него действительно есть.)       Эти размышления бесцеремонно прервал Говард, пихнув Баки в бок и заставив подойти к милующейся парочке. Стив красный, как помидор, от смущения и волнения выпустил одну руку Пегги и повернулся к Говарду. Короткий взгляд он метнул на Баки, и тот не успел ничего в нём прочитать, но на брата Пегги Стив посмотрел решительно и смело.       – Говард, пока полковник Картер в отъезде, мы не можем ничего предпринять, но мне важно знать твоё мнение. Я хочу жениться на Пегги и искренне надеюсь на твоё одобрение. Ты близко меня знаешь, у нас всегда были хорошие отношения. Я обещаю, что могу сделать Пегги счастливой.       «А меня – несчастным», – подумал Баки, но поспешно отогнал эти мысли. В конце концов, Стив даже не мог предположить, что у унтер-офицера были к нему какие-то чувства, что, впрочем, и хорошо: было бы хуже, если бы он догадывался. Но видеть, как счастлив Стив с Пегги, которая могла достаться самому Баки, но которую он из лучших побуждений отверг, было выше его сил. То есть благородство и честь подсказывали, что Баки, будучи влюблённым романтиком, должен ликовать, что Стив, которого, казалось бы, никто кроме такого идиота, как Баки, не полюбит, обрёл счастье с прекрасной и достойной женщиной, но слишком уж было больно от осознания того, что сам Баки не будет счастлив не только со Стивом, но и вообще.       То есть, конечно, если бы ему посчастливилось найти девушку, которая, как и он, страдала бы от шутки природы над её пристрастиями (у девушек вообще такое бывает?), и они поженились бы для виду, а сами продолжали искать увеселения на стороне, Баки, как минимум, стал бы получать от жизни удовольствие, зная, что у него есть надёжное прикрытие, но слишком уж такая возможность казалась нереальной.       Баки бросил беспомощный взгляд на Говарда, который с умным видом подёргал тонкий ус, а потом вдохнул, пожал плечами и хлопнул в ладоши.       – Ну а что я могу сказать? Сердцу же не прикажешь, и я рад, что моя неуёмная сестрёнка наконец нашла себе жениха по вкусу. У меня к тебе, Стив, – он взял его свободную руку в свою и крепко сжал, – действительно, очень хорошее отношение, и я более чем уверен, что ты станешь прекрасным супругом для нашей Пегги. И полковник, я думаю, тоже будет очень рад и доволен такой партией. Ну что ж, раз уж мы все уже всё равно здесь, давайте за стол, друзья мои, это надо отметить! Только чиркну словцо Джарвису, чтобы вернул вещи с вокзала и сдал билеты. Но однако подумайте: вот же Наташа рассвирепеет, когда узнает, что наша Пегги выходит замуж раньше неё да ещё и за её кузена!       Остаток вечера, в продолжении которого Говард много пил, поднимал тосты и хохотал, смущая сестру и пугая Стива, прошёл для Баки, не понимавшего, как его занесло в этот узкий круг на семейное торжество, как в тумане. Он тоже смеялся над шутками друга, механически поздравлял влюблённых и желал им всех благ и, не отдавая себе в этом отчёта, поглощал в нечеловеческих количествах шампанское, вино и коньяк, после чего единственный раз за всю его службу в гвардии не он тащил Говарда на извозчика, а наоборот.       Утром ему было чертовски плохо – он не помнил, как добрался до дома и в честь чего так набрался, но встреча в полку с Говардом сразу же напомнила ему обо всех потрясениях минувшего дня, а на воскресном собрании кружка Пегги и Стив объявили о своей помолвке, которую отец Пегги благословил письмом, будучи задержан важными делами в какой-то далёкой губернии. Как и предсказывал Говард, Наташа, нацепившая маску восторга и радости, сгорала от зависти и гневно мяла салфетки, но для подавляющего большинства это известие было пустым звуком и приемлемым поводом выпить чуть больше обычного, а потом снова начать декламировать стихи, петь песни и рассуждать о судьбах России.       Со свадьбой не торопились – выжидали «приличное» количество времени, которое могло растянуться и на несколько лет, и, пока оно длилось, Баки пребывал в полнейшей прострации. Он исправно ходил на службу, продолжая отличаться и заслуживать поощрения, писал матери довольно сухие отчётные письма о своём здоровье и посылал ей деньги, кутил с Говардом, по-прежнему беспощадно проигрывая в карты и стараясь не слишком много пить. В кружке он с деланым интересом слушал ораторов, ухаживал за барышнями, чуть любезнее обычного обращаясь с Наташей к хорошо скрываемому недоумению Пегги и натянуто улыбаясь, когда с ним заговаривал Стив.       Так прошла осень, в какой-то момент свалившая капитана Роджерса с воспалением лёгких и вынудившая кого-то из офицеров снова подхватить роту, а в обществе, новости из которого исправно приносила Наташа, судачили: успеет ли Пегги Картер выйти замуж, и если да, то сколько месяцев ей отмеряно до неизбежного вдовства? Эти разговоры Баки раздражали едва ли не больше, чем сам факт помолвки, впрочем, Стив не преминул снова всех разочаровать, вернувшись в строй, кажется, ещё более похудевшим и осунувшимся.       Сам этого не заметив, Баки начал носиться с ним как с писаной торбой, следя, чтобы Стив не замёрз, не простудился, не слишком драл глотку, ругаясь на шалопаев-солдат, и не тянул с обедом, что с ним иногда случалось, когда он слишком увлекался ролью командующего. Про Стива стали шутить, что у него две невесты: одна красивая и в платье, а другая заботливая и в брюках, имея в виду, конечно же, Баки.       Впрочем, унтер-офицеру до этого дела не было: он занимался тем, что ему нравилось и чем на его месте был бы занят любой добропорядочный подчинённый, если бы они в их роте были. Стив же возмущался, ругался, бранился и требовал объяснений, доводя дело едва ли не до скандалов, и довёл бы, если бы рядом не было мудрого и терпеливого (жизнь научила) Баки, который осаждал пыл миниатюрного капитана, за что получал выговоры, сопровождаемые взором, исполненным немой благодарности.       А потом наступила зима, и произошло вот что.       В воскресенье вечером, незадолго до Нового Года, Баки вернулся домой усталый после прогулки с Наташей по Невскому и завалился спать без задних ног. Он нанимал комнатушку в доходном доме недалеко от Васильевского острова и, пользуясь личным расположением хозяйки, обладал привилегией самостоятельного пользования кухней. Но это не делало ни дом приятнее, ни комнату уютнее.       Парадный был что надо: чистый, светлый, – но лестница уже оставляла желать лучшего, в коридоре отваливались обои и посерел от пыли ковёр, а комната была довольно тесной, но не настолько, чтобы совсем уж угнетать и порождать новых Раскольниковых. В ней были окно, выходящее во двор, кушетка с серым застиранным бельём и буграми в матраце, старый скрипучий диван, стол, колченогий табурет и шкаф, по размерам превосходивший диван и кушетку вместе взятые. Но, поскольку Баки приходил сюда только переночевать, да и то не всегда, его это обиталище более чем устраивало, а если ему удавалось подцепить случайного любовника, ему хватало денег на более или менее приличную гостиницу.       Так вот, Баки проводил Наташу и отправился к себе восстанавливать силы перед грядущей трудовой неделей. Сон долго к нему не шёл и был тяжёлый: то его кто-то преследовал, то задавали вопросы, на которые он не знал ответ, то соседи начали отделку комнаты и с потолка посыпалась штукатурка, потревоженная мощным стуком…       Баки подпрыгнул на кровати. Стук затих, и Баки уже собирался лечь обратно, как звук раздался снова с удвоенной силой. Баки вскочил на ноги, метнулся к двери, но спохватился, что не одет, накинул на плечи колючий плешивый плед и поспешил открыть.       На пороге стоял человек, которого он в жизни не видел. Не до конца прошедший сон и мрак коридора, в котором на ночь гасили свет, сделали черты гостя расплывчатыми и невнятными. Баки только обратил внимание на то, что это был немолодой уже человек в хорошем пальто.       – Вы – унтер-офицер Джеймс Барнс? – без прелюдий спросил ночной посетитель, как если бы это было нормально, что незнакомые люди без объяснений ходят ночью по квартирами.       – Да, я, – прошамкал опухшим со сна ртом Баки, – простите, с кем имею честь?       – Вам записка, – мужчина протянул Баки многократно сложенный листок. – В собственные руки.       – А ответ нужен? – всё ещё не понимая, что происходит, из чистой вежливости поинтересовался Баки.       – Понятия не имею – сказано было только «в руки». Я бы и не взялся, если бы мне не по пути было – я что же, почтальон?       – Простите, я не совсем… – попытался было добиться объяснений Баки, но незнакомец только откланялся и удалился по тёмному коридору.       Баки, недоумённо моргая заспанными глазами, вернулся в комнату и только тут заметил, насколько было холодно. Записка словно жгла ему руку, и он рискнул посмотреть, что же в ней. С трудом найдя на столе спички, Баки зажёг свечу, сел на опасно покачнувшийся табурет и развернул вкусно хрустнувшую бумажку. Короткие строки бросили его в холодный пот. Ровным витиеватым почерком, фиолетовыми чернилами было выведено:       «Приезжай срочно! На кону моя репутация. Надежда только на тебя. Вот адрес. Обязательно экипаж. Лучше закрытый. Оплачу. – С.Р.»       Смысл инициалов Баки понял раньше, чем суть записки. А когда сообразил, обмер от ужаса. Стив вляпался в какую-то историю, притом такую, что обратиться может только к низшему чину, иначе товарищи засмеют, пустят слух и разрушат его судьбу. Баки даже не мог придумать что-нибудь настолько ужасное, что ставило бы под удар честь и достоинство капитана, но терять времени было нельзя: его не было даже достаточно для размышлений. Баки торопливо натянул единственный штатский костюм, который у него завалялся с приезда в Петербург. Брюки были коротки, рубашка не глажена, на сюртуке не хватало пуговиц, и шинель была проедена молью. Не заботясь о внешнем виде, Баки в довершении к этому портрету нахлобучил гвардейский картуз и вылетел стремглав в ночную тьму и зимний мороз.       В свете фонарей улица прекрасно просматривалась из конца в конец и, к огромному ужасу Баки, была девственно чиста, как свежевспаханное поле. Ни человека, ни даже тени бродячей собаки, а в довершение ко всему Баки ещё и понятия не имел, где находится место, куда отправляла его записка Стива. Как глупо было отпускать посланца без объяснений! Мог бы хотя бы спросить, как добраться.       Впрочем, Баки заставил себя успокоиться и прикинуть. Человек, принесший послание, был явно не из челяди, значит приехал на извозчике. Но раз ему было «по пути», значит место, указанное в записке, не так уж далеко от дома Баки. Он напряг извилины, пытаясь припомнить улицы и переулки поблизости, но в итоге поддался наитию и бросился бегом в первом пришедшем в голову направлении. В этот момент пошёл снег.       Неизвестно, чем бы закончилась эта пробежка, если бы через пару кварталов Баки не разминулся с извозчиком. Явно пьяный «ванька» гнал тщедушную кобылу, судя по всему, куда глаза глядят и напевал грустную песню про умиравшего в степи ямщика. Пронесшийся мимо Баки показался ему чёрной молнией, но кучер тут же пришёл в себя и хлестнул лошадь, чтобы догоняла. Поравнявшись с бегущим что было сил молодым человеком, он крикнул:       – Эй, вашблагородь, куда путь держим? Авось, подвезти?       Баки остановился и с трудом перевёл дух. Отыскав в кармане записку, он прищурился и по слогам прочитал адрес вслух, а потом перевёл взгляд на извозчика:       – Знаете, где это?       – Э, барин, да вы не в ту сторону бежите, – протянул тот. – Садись – домчу с ветерком. Только и вы уж не обидьте бедного человека.       – Озолочу, – пообещал Баки, резво вспрыгивая на подножку. – Гони, что есть духу!       Кучер радостно стегнул кобылу, и та ни с того ни с сего бодро припустила в обратном направлении, весело вскидывая голову и помахивая хвостом. Ванька тут же затянул новую, на сей раз разудалую песню, и в самом деле вмиг домчал Баки до места. Едва коляска затормозила и Баки спрыгнул на припорошенный снегом тротуар, он остолбенел, едва разглядев, куда в неурочный час вызвал его капитан Роджерс.       Неприметное трёхэтажное здание, в темноте казавшееся серым, с зашторенными окнами, во многих из которых горел свет, и красивой дубовой дверью было ему немного, но знакомо. Это был один из клубов, о которых рассказывали Баки его любовники, притом самый дорогой и привилегированный. Говорили даже, что до своего переезда в Москву его спонсировал сам Сергей Георгиевич Романов, и Баки в первую минуту даже подумал, что Стив, извозчик или он сам ошибся адресом, так невероятен был вырисовывавшийся поворот событий.       Кучер тем временем приструнил рвущуюся в бой лошадь и намекнул Баки, что неплохо было бы расплатиться, но тот резко потребовал обождать, мол, может, ещё и домой повезёшь. Тот угомонился и стал смиренно ждать. Пока Баки озирался по сторонам, его персона уже привлекла внимание швейцара, стоявшего у дверей клуба, и тот откровенно присматривался к странному, топтавшемуся на месте молодому человеку.       – Захо́дите? – спросил он гортанным басом, не зная, по какому чину обратиться к юноше без формы и погон, но в картузе.       – Не знаю. А вы не посмотрите – это точно этот адрес? – Баки рискнул и развернул швейцару записку Стива.       – Так точно, он самый, – тот кивнул, отчего затряслись пышные усы. – Вы, что ли, по приглашению?       Баки не успел подумать о том, с какой странной интонацией было произнесено последнее слово, и начать оправдываться, что он, собственно, только проверить, как одно из окон распахнулось, и на всю улицу прозвучал чистый и ребячливый голос, пробравший Баки до глубины души:       – Баки, не смей! Войдёшь сюда – разжалую! Стой, где стоишь, я сейчас выйду.       Баки едва успел поднять голову, чтобы увидеть светлую макушку Стива, исчезнувшую в окне, и спешно захлопнутую раму. Баки невольно сглотнул. Не могло, просто не могло быть, чтобы Стив по собственному желанию ошивался в подобных заведениях. Тут должна была ошибка, злой розыгрыш, – да что угодно!       Дверь распахнулась, и в руки Баки вывалилась едва ли сознательная хрупкая фигура капитана Роджерса. От него пахло слишком сладкими для мужчины духами, коньяком и табачным дымом. Из того, как нетвёрдо он стоял на ногах и нелепо лепетал, Баки сделал вывод, что его высочество вдрызг пьян и мысленно помянул сначала Господа нашего, а потом лично матушку Стива. Тот, опираясь на плечи Баки, поднял себя в более или менее вертикальное положение и критическим взглядом окинул улицу.       – Извозчика нашёл? Открытый? Ну да ладно, сойдёт. Эй, милейший, вы помните где подобрали этого господина? – окликнул он ваньку, указывая тонким пальцем на Баки.       – Так точно, ваше, э, господин, – выкрутился кучер. – Посредь улицы бёг, как чёрт от ладана, сломя голову, а потом приказали сюда.       – Нет, не годится. Баки, подсоби, – опёршись на подставленную руку, Стив уселся в коляску. – Дай этому доброму человеку свой адрес, и поехали. Ты не представляешь, как мне плохо.       – Почему же, представляю, – Баки сел рядом и быстро назвал извозчику нужную улицу и дом; мозги у него работали в маниакальной фазе, и он не мог ни о чём думать и оценивать ситуацию.       – И это при том, что вам совершенно нельзя пить, – вдруг с укором обратился он к Стиву.       – Иногда-то можно, – промямлил Стив. – А почему мы так тащимся? А ну, гони! И спой что-нибудь. Заплачу вдвое.       Обрадованный таким везением кучер всю дорогу горланил удалые песни и охотно выслушивал частые порицания Стива. А Баки только с тревогой всматривался в лицо капитана и молился, чтобы тот не сквасился прямо у него на руках. Ещё не хватало такое приключение на голову. Объясняй потом, почему его высочество оказался в таком месте, почему пил вопреки наставлениям врачей (Баки был уверен, что таковые имелись в большом количестве), и почему послал за помощью именно к данному, ничем не примечательному унтер-офицеру.       Наконец коляска подкатила к парадной, и Стив, действительно, выложил в дрожащую от восторга ладонь ваньки сумму вдвое превосходящую ту, на которую он их накатал. Но в этом простом человеке, оказывается, сидело благородство, поскольку, заметив, что пассажир кемарит, он предложил помочь донести его до квартиры. Баки деликатно отказался, не желая, чтобы чужой человек лишний раз лицезрел потомственного Романова в таком состоянии. Впрочем, к его удивлению, Стив очень удобно и легко лёг ему в руки, и Баки без малейшего труда донёс его по лестнице до плешивого дивана. Что ни говори, а тот был в лучшем состоянии, чем кушетка.       Когда голова Стива коснулась заботливо подложенной подушки, он ненадолго пришёл в себя, из последних сил поднял руку и потрепал Баки по щеке.       – Нам завтра предстоит серьёзный разговор, если не окочурюсь, – пробормотал он. – Как же я тебя люблю.       На этих словах сознание Стива покинуло, а совершенно разбитый и истерзанный ураганом событий Баки, не раздеваясь, едва переставляя ноги, ретировался к кровати и, рухнув на неё, забылся сном.

Глава седьмая, В которой на Баки Барнса сваливается счастье

      По привычке Баки поднялся ещё затемно, чтобы собраться идти на службу, но тут увидел на диване неподвижную фигуру и безвольно бухнулся головой на подушку. Воспоминания минувшей ночи нахлынули на него, как лавина, и Баки стал маниакально соображать, как действовать дальше. Самая очевидная мысль – разбудить высочество, влить к него горячего кофе и отправляться в полк. Но Баки учёл, что у Стива нет формы, значит придётся либо посылать за ней кого-то, либо везти его домой, а это займёт немало времени. И потом, с его хрупким здоровьем, жив ли капитан вообще после такого дебоша? Ведь вчера он был откровенно пьян и не стеснялся этого. Интересно, успел ли набедокурить до того, как Баки его забрал? И какие придумывать оправдания перед следствием, если на диване у него окажется хладный труп?       Ёжась от морозца, Баки поднялся таки на ноги, переминаясь босыми ступнями по холодному дощатому полу, накинул на плечи давешний плед и подкрался к Стиву. Кажется, дышит. Но, чтобы убедиться, Баки пощупал пульс на шее. Чуть не вздрогнул от неожиданности, такая мягкая была у Стива кожа. Под ней немного сбивчиво, но уверено стучала по венам кровь, но утешительнее всего было то, что Стив, видимо, не успел простудиться, так как на ощупь у него была совершенно нормальная температура.       Баки облегчённо вздохнул и всё-таки решился разбудить капитана. Несколько раз он легонько потряс его за плечо, но не получил на это отклика. Тогда он наклонился к самому уху Стива и начал шептать: «Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно». Так будила его в детстве мать, когда он не хотел идти на уроки. Это было куда действеннее громогласных выкриков и топота отца, который, впрочем, на самом деле был добрейшей души человеком и шумел всегда только для виду.       Пока Баки предавался воспоминаниям, до дремлющего сознания Стива добрался его шёпот, и маленький офицер пошевелился во сне, а потом, видимо, проснувшись, жалостливо застонал. Баки снова положил руку ему на плечо.       – Всё в порядке, вы у меня, я забрал вас вчера, помните?       – Ты кто? – пролепетал Стив.       – Баки Барнс, ваш унтер-офицер, вы мне записку прислали – выручай, мол.       – Слава Богу, – Стив облегчённо вздохнул. – Тащи что-нибудь, мне плохо.       Баки показалось, что он слишком долго соображал, о чём его просит капитан, и из забытья его вывели мучительно сжатые губы Стива. Как ошпаренный этим озарением, Баки молниеносно кинулся в общую уборную, выволок оттуда таз и примчался с ним как раз вовремя. Он помог Стиву сесть и придерживал его, пока несчастного мальчишку выворачивало наизнанку. Баки деликатно старался смотреть в сторону, но гадкие звуки неумолимо возвращали его к реальности. Ему вдруг стало интересно, сколько же должен был Стив выпить, даже со скидкой на его ослабленный организм, чтобы его так скрутило? Наверное, не так уж много, особенно если не закусывая и залпами, – сам себе ответил Баки.       Сей концерт, как ему показалось, продолжался целую вечность. Постепенно спазмы стали реже, и наконец Стив утёр губы тыльной стороной ладони и в изнеможении откинулся на спинку дивана. Баки, стараясь не слишком морщиться, утащил таз обратно в уборную и наскоро его опорожнил и вымыл. Обратно пришёл с влажным полотенцем и заботливо умыл им лицо, шею и руки Стива. Капитан смотрел на подчинённого устало, едва приоткрыв тяжёлые со сна веки, но даже сквозь щёлочки глаз была видна замутнённая синева зрачков, исполненная благодарности и чего-то ещё, чему Баки не смог дать названия.       Когда с омовением было покончено, он велел Стиву ложиться обратно, а сам вернул на место полотенце и пробрался на кухню. Хозяйка была женщина домовитая и мудрёная опытом. Баки нашёл у неё рассол, водку, даром что не холодную, и кофе. Ко всему этому он добавил пригоршню сухарей из чёрного хлеба и с этим скромным пикником вернулся в комнату.       Стив лежал как его и оставили, и Баки со вздохом подтащил ногой табурет, на который поставил нагруженный поднос. Терпкий запах кофе, видимо, вернул Стива к жизни, и он из последних сил приподнялся на локтях. Баки протянул ему стакан рассола. Стив понюхал и поморщился.       – А не затошнит?       – Не должно. – Баки пожал плечами, не имея ни малейшего представления, как подействует на голодный и истерзанный желудок Стива соль, но капитан послушно выпил стакан одним махом и, скривившись от горечи, отставил его на поднос.       Дальше Баки с такой же безапелляционностью протянул рюмку с водкой, и Стив так же безропотно её в себя опрокинул и сам догадался, что надо закусить сухарём. Хлеб вкусно захрустел у него на зубах, и Стив даже почувствовал, что к нему возвращается жизнь. У него даже порозовели щёки, и он с удовольствием взялся за кофе, запивая им жёсткие сухари. Баки внимательно за ним наблюдал, боясь, как бы офицер не подавился или его снова не замутило, но народная медицина, кажется, делала своё дело, и Стив, как минимум, больше не умирал.       Когда этот миниатюрный завтрак был закончен, Стив снова откинулся на подушку и сказал:       – Если ты думаешь, что я сейчас встану, ты ошибаешься.       – Можете оставаться здесь, сколько нужно. Я скажу хозяйке, чтобы она о вас позаботилась, – с готовностью отозвался Баки, попутно прикидывая, может ли он себе позволить извозчика, чтобы хоть немного сократить опоздание на службу.       – И если ты думаешь, что я позволю тебе меня здесь бросить, ты тоже ошибаешься, – осадил его Стив. – У тебя бумага и чернила есть? Сейчас писать будем. Садись. Значит, одно письмо командиру полка Игнатьеву…       Стив продиктовал записку, в которой извещал о своей якобы внезапной болезни и просил дать отгул Баки, который, опять же якобы случайно, оказался рядом, когда Стива подкосило, и благородно вызвался позаботиться о нём до выздоровления. Это письмо Стив подписал трясущейся рукой, но росчерк всё равно вышел уверенный и ровный. Баки позавидовал этому умению монарших особ даже в самой трудной и нелепой ситуации сохранять достоинство и твёрдость духа.       Вторая записка была адресована Говарду. В ней Стив сообщал, что примерно произошло на самом деле, опустив лишь деталь, откуда именно забрал его Баки в непотребном виде, и просил не беспокоить Пегги подробностями и не суетиться самому, а то, зная Говарда, он мог примчаться с баранками и уже нагретым самоваром.       Наконец, третье послание было адресовано некоему доктору Эрскину, в котором Стив настоятельно просил врача приехать. В посланцы Баки подрядил хозяйского мальчишку, пообещав ему три булки с изюмом, которые тот так любил. Когда тот радостный убежал, Баки сел рядом со Стивом и, внимательно на него посмотрев, осторожно спросил:       – Что теперь?       – Теперь я иду спать. – Капитан натянул повыше одеяло. – И тебе советую. Пока не приедет Эрскин, всё равно больше ничего не сделать. А я готов поспорить, он ещё тебе задаст взбучку, что ты меня рассолом поил. Гастрит у меня, нельзя мне, – пояснил Стив, встретив удивлённый взгляд Баки.       – И вы с гастритом пили? – ахнул тот.       – Ну иногда-то можно. – Стив пожал плечами. – Главное, чтобы доктор не узнал.       – А какие ещё у вас «достижения»?       – Много. – Стив зевнул. – Астма, сердечные боли, мигрень, чахотка в анамнезе.       – Как вас вообще из дома с такими показателями выпускают? – Баки не мог поверить своим ушам и хотел лично надавать тумаков этому безответственному шалопаю царских кровей.       – У нашего доктора такая теория, что чем больше концентрироваться на болезни и запираться в четырёх стенах, избегая контакта со средой, тем скорее зачахнешь от самовнушения и к тому же депрессии. Если бы не он, я бы гнил в санаториях и квасился в лечебных ваннах. А так хотя бы чувствую себя человеком. И ты вчера и сегодня тоже мне в этом очень помог.       – Ну хватит сантиментов, а то ещё разрыдаемся, как кисейные барышни, – заставил себя фыркнуть Баки. – Спите, ваше высочество. Доктор приедет – я вас разбужу.       – Золотой ты человек, Баки. – Стив высунул из-под одеяла руку и сжал ладонь Баки. – Надо чтобы кто-нибудь говорил тебе это почаще. Иди спать живо, это приказ.       Стив выпустил руку Баки и подложил под жёсткую подушку маленький кулачок. Какое-то время Стив хмурился, пытаясь заснуть, но как только дрёма его сморила, черты лица расслабились, на губах появилась улыбка, а румянец так и не сошёл с его щёк. Баки хотел было заставить себя пойти в кровать, но не мог оторвать взгляда от этого ангельского личика и просидел на шатком табурете очень долго, пока не почувствовал, что голоден.       Небо за окном уже серело, соседние комнаты оживали, и Баки поспешил сделать две вещи: задёрнуть шторы, чтобы солнце не разбудило Стива, и сгонять на кухню взять себе хлеба с сыром и добавки кофе, потому что потом она заполнилась бы прочими квартирантами. От осознания того, что эти обыватели привычно суетятся и заботятся своими житейскими мелочами, не подозревая, что у них за стеной мается похмельем царский родственник, Баки ехидно улыбнулся, ощущая что-то сродни морального превосходства над ними.       Суматоха в коридоре постепенно смолкла, как вдруг начавшая сгущаться тишина была нарушена спешными увесистыми шагами и взволнованными голосами. Баки на всякий случай встал, и тут же раздался стук в дверь. Но прежде, чем Баки успел сделать шаг навстречу, дверь распахнулась, и на пороге предстали хозяйкина дочь – умопомрачительно красивая девушка с царственной осанкой и золотистыми кудрями – и пожилой мужчина еврейской наружности в очках и дешёвом костюме.       – Господин унтер-офицер, – сказала барышня, нарочно подчёркивая в обращении какое-никакое возвышенное положение квартиранта, – тут к вам некий доктор, говорят, тут его пациент, а я что-то не припомню, чтобы вы болели и нанимали врача.       – Моя фамилия Эрскин и я требую, чтобы вы немедленно пропустили меня к Стивену Иосифовичу – его жизнь может быть в опасности! – вмешался в разговор гость.       – Лора, пропусти, – умоляюще попросил Баки, – и не рассказывай матушке, это дело государственной важности.       Пока девица закатывала глаза и что-то ещё бубнила на прощание, доктор успел протиснуться в комнату, подлететь к дивану, схватиться за голову и с огромным успехом сесть мимо табурета. Баки кинулся на выручку и помог доктору усесться, а потом растолкал Стива.       К гордости своей Баки заметил, что Стив выглядел гораздо лучше после его «лечения», но доктор деловито и надменно отодвинул Баки в сторону, засучил рукава и раскрыл свой дорожный чемоданчик. Баки обратил внимание, что между собой врач и пациент говорили на английском, который он успел немного перенять у Пегги, и понимал, что Эрскин задаёт всякие вопросы: где болит, где колет, – и попутно отчитывает Стива за безответственность. Наконец осмотр и собеседование закончились, Эрскин отсыпал Стиву добрую пригоршню пилюль принимать в течение дня и напоследок зачем-то сделал укол. К ужасу Баки, Стив напрягся и начал подрагивать под одеялом, но едва Баки шагнул к дивану, доктор выставил руку и остановил порыв.       – Всё хорошо, – успокоил он, говоря с лёгким акцентом, – это обычная реакция на препарат.       – Да? И что же это за препарат? – деловито поинтересовался не по чину наглый унтер-офицер.       – Вы, наверное, человек далёкий от прогресса, поэтому вам придётся поверить мне на слово. Видите ли, шаткое здоровье Стивена Иосифовича так замучило и его самого, и его родственников, что мне поручили устранить проблему на корню, так сказать. Это – уникальная сыворотка, она пробуждает скрытые ресурсы организма и заставляет его работать активнее. Мы только начали курс и заметных улучшений пока нет, но я дорабатываю формулу, а периодические впрыскивания хотя бы предупреждают резкие ухудшения. Вам ясно?       – Ну ясно, – несколько насуплено пробормотал Баки. – А что будет, если вы доработаете сыворотку – какие будут «заметные улучшения»?       – Ну, дорогой мой, если бы я всё это знал. – Доктор как-то мечтательно улыбнулся. – Но по моим самым смелым надеждам, Стивен Иосифович будет вдвое сильнее и выносливее даже такого молодца как вы. – Он бесцеремонно ткнул Баки указательным пальцем в центр груди, и тот только теперь осознал, что с утра шляется в одних брюках и рубашке со вчерашнего, да к тому же не мылся. То-то срам перед Лорой: она же наябедничает матушке как пить дать.       – Ну что же, моё дело сделано, побегу обратно в клинику: зима, пациенты валом валят, – пожаловался доктор. – Когда его высочество проснутся, сразу его не кормите, а то может затошнить, и в течение дня давайте лекарства по предписанию и не позволяйте слишком напрягаться. Ходить как можно меньше. Так, а что это у нас тут? Ну-ка, вы сами-то здоровы? Глаза какие-то мутные. Ну-ка, язык покажите, так, что сердце? Стучит? Хорошо стучит. Да нет, всё у вас нормально вроде бы. Ну, хорошего вам дня, можете меня не провожать. – Доктор помахал на прощание рукой и вышел вон.       Совершенно ошеломлённый таким напором Баки устало опустился на освобождённый табурет и сам с него едва не сверзился. Стив безмятежно спал; побочный эффект сыворотки уже прошёл, и его больше не трясло. Баки понаблюдал за спящим ещё немного, потом побродил по комнате, понял, что делать ему катастрофически нечего, оделся и вышел на улицу.       Хотелось свежего воздуха и курить. Крепко сжимая мёрзнущими пальцами сигарету, он бродил по окрестным улицам, не зная, сколько прошло времени, наблюдал за дворниками, степенно метущими снег, проносящимися мимо под цокот копыт экипажи, спешащими на службу чиновников и редкими гуляющими парами. Баки вдруг осознал, что уже очень давно не выходил на улицу в штатском, и заметил, что сливается с толпой, почти превращаясь в невидимку. Когда по пути встречались гвардейцы или какие другие войска, их сразу было видно: они выделялись на общей серо-чёрной массе, а Баки был всего лишь ещё одной фигурой в толпе, и, наверное, его бы сейчас не узнали даже свои.       Когда Баки вернулся домой после вполне продолжительной прогулки, Стив уже пришёл в себя, полулежал на диване и даже почитывал сборник Пушкина – единственную книгу, которая отыскалась у Баки в комнате. Едва Баки переступил порог, Стив отложил раскрытый том на живот и через плечо поглядел на хозяина.       – Я уж думал, ты в полк попёрся, – вместо приветствия бросил он. – Есть что поесть?       – Доктор сказал, что сразу нельзя, – попытался оправдаться Баки.       – «Сразу» было с полчаса назад – я тебя тут как с войны дожидаюсь. Повторюсь, еда есть?       – Хозяйка к обеду суп сварит, может, мясо холодное будет, не знаю. – Баки даже не подумал, что Стив ведёт себя в гостях по меньшей мере нахально. – Могу сыру принести. И сделать чай с сахаром. Вам полезно должно быть, наверное.       – Всё что есть неси, а то окочурюсь, – пригрозил Стив, и Баки, не раздеваясь, махнул на кухню, где, конечно же, по закону подлости столкнулся с Лорой.       – О, Баки, а что это у тебя за гость такой странный, что к нему личный доктор ездит, м? – лукаво прищурившись, спросила она.       – Да так, поэт один – напился вчера у нашего общего товарища, а кому как не мне, доброму самаритянину, выпала честь приютить и облагодетельствовать, возможно, нового Пушкина, – лучезарно улыбаясь девушке, проворковал Баки.       – Ну конечно, так всё и было. – Она развела руками. – Пусть он тебе хотя бы стихотворение благодарственное посвятит, поэт твой, – крикнула Лора уже вслед удаляющемуся Баки.       Они поели со Стивом вместе - Баки даже удивился, как мог всё утро не замечать, насколько был голоден. Ели молча, и у Стива был какой-то слишком сосредоточенный взгляд. Когда же Баки возвратил поднос на кухню (слава Богу, второй раз с молодой хозяйкой не столкнулся) и вернулся в комнату, Стив выглядел решительно.       – Садись, нам сейчас надо хорошенько поговорить, а то через пару дней вернусь в полк, и будем играть в гляделки: знает – не знает, сказал – не сказал, – объявил Стив, и Баки послушно вернулся на насиженный табурет. – Давай начистоту. Ты знаешь, из какого места меня вчера забрал?       – Нет, – попытался соврать Баки и разочаровался: получилось не просто неубедительно, а глупо.       – Значит знаешь, хотя странно: откуда бы. – Стив задумчиво пожевал губу. – Имеешь мне что-нибудь на этот счёт сказать? Может, хочешь попробовать шантажировать?       – Это совершенно не моё дело, – отрезал Баки, стараясь быть как можно резче и грубее, чтобы не позволить себе сорваться и наговорить глупостей и, главное, не признаться во всём самому. – Я служу мундиру, а не человеку, и как мундир вы пример для подражания и прекрасный командир, а до того, какой вы человек, мне дела нет.       – Врёшь, конечно, ну да ладно, верю. Уж ябедничать куда не следует, вернее, следует точно не станешь, остальное меня не волнует, хоть бы ты меня до глубины души презирал и мысленно отправлял в огненную геенну. Главное, мы с тобой можем дальше служить. Ты больше ничего сказать не хочешь? Мне ни к чему, чтобы у тебя на душе висела гиря: это мешает работе, так что давай без обиняков.       – Очень уж за Маргариту Харитонову обидно, – ни с того ни с сего выпалил Баки, и с удивлением для себя осознал, что сказал правду. – Она к вам всей душой тяготеет, искренне вас любит, а вы так пренебрегаете её чувствами и честью.       К огромному возмущению Баки Стив расхохотался. Не то чтобы громко и заливисто, но всё-таки довольно рьяно, а когда отсмеялся, со снисходительной улыбкой посмотрел на Баки.       – Ох, мой друг, сейчас я тебя разочарую и разрушу светлый образ прекрасной чистой Пегги. Любить она меня никогда не любила, это мы с ней выяснили почти сразу, да и не поместится в одном сердце сразу две любви. Видишь ли, дорогой мой Баки, наша великолепная Пегги не так безупречна, как всем нам видится и верится. Ты Грибоедова читал? «Минуй нас пуще всех печалей» сам знаешь что. Ну, оказывается, англичане с этой заповедью не вполне согласны, и только их природная выдержка и с молоком матери впитанная чопорность помогают им не выдать себя с потрохами. Итак, какая складывается ситуация? Благородная девушка по уши влюблена в простого камердинера, за которого напыщенный братец и послушный мнению кумушек отец ни за что не отпустят её замуж, и великий князь: плюгавый, болезный да ещё и мужеложец. Что было бы более логично при встрече этих двух, чем решение помочь друг другу? Семейство Романовых наконец отдаст обузу в добрые руки, и под прикрытием брака молодые и по-братски дружные супруги продолжат наслаждаться тайной жизнью, надёжно спрятанной за спинами друг друга. Что скажешь, хитро? Понимаю, неприятно тебе такое слышать, но ведь нельзя отнимать у человека врождённое право на счастье. Впрочем, если уж тебе совсем претит общение с таким, как я, не буду тебя слишком мучить – поскорее отсюда исчезну и не без огорчения, но не чиня препятствий переведу тебя в другу роту.       – Не надо, мне это не претит, – повесив голову, сквозь зубы пробормотал Баки. Конечно, подобные известия стали для него неожиданным и мощным ударом, но боль от него целиком заглушалась ликующе бьющейся мыслью: «Он не любит Пегги, он может быть моим!»       – Что ж, прекрасно, тогда, с твоего позволения, я тут поболею ещё денька два. Ну и ты со мной за компанию, раз уж ты «благородно вызвался позаботиться обо мне». Издержки оплачу, разумеется.       – Ни в коем случае: я ведь из лучших побуждений, – Баки даже покраснел. – Мы ведь друзья, я так понимал. А то, что я на «вы» чаще обращаюсь, так это просто привычка с высшими чинами «выкать». Только Говард пока её переборол.       – Ну и я попытаюсь, если ты не против, – Стив как-то странно и оценивающе поглядел на Баки, от чего у того по телу пробежали неприятные мурашки. – Слушай, а я ведь тебе должен. Что, не помнишь? За ту партию в карты против Говарда я тебе повышение обещал. Так сразу офицерский, конечно, не смогу, но за сегодняшнюю заслугу фельдфебеля с лёгкостью выбью, а там – чего мелочиться: человек ты надёжный, приятный во всех отношениях, – если не боишься, айда ко мне в ординарцы, а? Все говорят, что давно уже по статусу пора, а я никак никому довериться не могу. Что скажешь, Баки? Ну, квартира казённая и прибавка к жалованию – это само собой, а там – посмотрим, какие плюшки по заслугам наработаешь. Ну? Соглашайся? Что же ты молчишь?       – Служу Царю и Отечеству, – машинально ответил совсем потерявшийся от восторга Баки, не осознавая, как полыхают его уши и щёки и какая полоумная улыбка растянулась у него во всё лицо.

Глава восьмая, В которой Баки Барнс учится писать стихи

      Мало что изменилось в жизни унтер-офицера, то есть уже фельдфебеля Баки, когда он получил повышение и должность ординарца Стива. Кстати, стоит отметить, что далеко не у всех капитанов были личные помощники, так что Баки автоматически оказался на особом счету у офицеров и рядовых. Начальство к нему приглядывалось, иногда надменно дуясь в усы, младшие чины глядели с завистью, иногда с неприязнью и в редких случаях – с восхищением: надо же – человек из низов, а сам всего добился. Баки никогда бы не хватило смелости признать, что добился не он, а удачная карта и катастрофическое воздействие алкоголя на организм Стива.       В новой должности Баки приходилось меньше сбивать подошвы сапог на плацу и больше бегать по кабинетам и квартирам, разнося депеши, письма и открытки. Так как на носу был Новый Год, весь Петербург (да что там – вся страна) сошёл с ума, и по городу заметались почтальоны, адъютанты, вестовые и скороходы, разнося приглашения на балы и поздравительные письма. Баки за неделю выучил адреса всех офицеров гвардии и нескольких Романовых, к которым Стив не постеснялся послать нового, ещё не проверенного и совершенно не обученного манерам и этикету ординарца из простолюдинов.       Впрочем, Баки вынужден был отдать августейшей фамилии должное: они не были напыщенными петухами, какими виделись многим обывателям, а даже напротив – барышни и господа, с которыми пришлось встретиться Баки, были с ним весьма доброжелательны и вежливы, и каждый раз, уходя после очередного визита, он сокрушался, почему же у таких приятных людей такой бесхребетный и недалёкий родственник, сидящий на престоле и неумолимо своими необдуманными законами тянущий страну в пропасть?       Назначение Баки не осталось без внимания Говарда. Тот сперва опешил, не поверил своим ушам, а потом бросился дознаваться, за какие заслуги занудный и нерешительный Стив так осчастливил товарища. Баки пребывал в смятении и не знал, будет ли уместным рассказывать о том, как обхаживал похмельного капитана, к тому же он так и не выяснил у Стива, был ли Говард осведомлён в том, что его помолвка с Пегги всего лишь обоюдовыгодная фальсификация. Впрочем, Стив милосердно пришёл на помощь ординарцу и о вытаскивании его пьяного тела из клуба со всеми вытекающими последствиями рассказал Говарду сам, умолчав однако какого именно характера это был клуб, из чего Баки сделал разумный вывод, что и от него ожидается, что он будет держать язык за зубами.       И Баки держал бы, даже если не был бы влюблён в Стива: в конце концов, это было не его делом, а лично ему капитанские необычные наклонности неудобств и неприятностей не доставляли, а, следовательно, какой смысл от природы незлобному человеку крушить репутацию и карьеру другого такого же безобидного одуванчика? А нежные чувства к командиру были только дополнительным мотивом помалкивать, ведь за любимым, как известно, хоть в огонь, хоть в воду. Правда, теперь Баки было вдвойне неловко смотреть, как милуются Стив и Пегги, зная, что со стороны обоих это чистейший обман.       Под сочельник о помолвке рассказали в кружке, и это известие вызвало бурную реакцию, особенно со стороны Наташи, устроившей целый концерт их ахов и охов, закатывания глаз, хватания за сердце и хорошо изображаемых обмороков, мгновенно сменившихся на пылкие поздравления, объятия и поцелуи с пожеланиями всего наилучшего. Впрочем, все без исключения прекрасно знали, что Наташа так и не перестала считать Пегги соперницей и теперь завидует ей чёрной завистью и втайне присматривает за ней, чтобы та не обидела и не огорчила Стива. Вот скандал бы вышел, если бы она знала, какие тайны скрывает эта с виду счастливая пара!       Баки ясно видел экзальтированную сцену, в которой Наташа сначала рыдает и ломает руки, потом вызывает Пегги на дуэль, потом ругает на чём свет стоит Стива, в подробностях рассказывая, как он позорит семью, и наконец клянётся покончить с собой и театрально падает на диван, чтобы дальше дружная ватага друзей, поклонников и горничных обмахивала её веерами, подносила нюхательные соли и вино, которым Наташа непременно запивала любое горе, а Стив тут же сидит на пуфиках у её ног и вымаливает прощения, пока Пегги спешно пакует чемоданы и бежит в Англию, опасаясь возмездия грозной Романовской династии.       Ух, что-то Баки замечтался – аж покраснел от восторга, такой у него в голове закрутился сюжет. А между тем Новый Год миновал, Баки потратил отпуск на поездку домой, где с лёгкой тоской и безо всякого интереса выслушал рассказы матери о последних новостях деревни и причитания на свой счёт и сухо пожал с братом руки. Сухо, потому что они настоящие мужчины, но когда никто не видит, можно и пообниматься, и поплакать, и повспоминать прошлое. Словом, вернулся Баки задумчивый, но довольный, и тут его ждал сюрприз.       Обитавший практически в сердце Петербурга Стив пожелал, чтобы ординарец был всегда у него под рукой и отвёл ему две комнаты во флигеле. Баки так и не понял, почему именно две комнаты, которых ему одному было явно много, и зачем было вообще устанавливать какие-либо рамки, если больше в пристройке никто не жил, кроме приходящих горничной и поварихи, и Стив сразу же сказал, что Баки может использовать флигель как заблагорассудится. Наверное, такая формальность была нужна для проформы и документов, – предположил Баки, с комфортом располагаясь в самой маленькой, наверное, комнате и любовно расставляя по полкам книги, натащенные из соседних.       Баки любил читать, ничего уж не попишешь, и, когда ему не надо было маршировать по плацу, начищать сапоги и мундир, горланить «здравия желаем» и носиться по Петербургу с корреспонденцией, он привольно разваливался на диване, иногда даже позволяя себе закинуть ноги на подлокотник, и читал в своё удовольствие, пьянея от литературы, как запойный пьяница хмелеет с первого же стакана после долгого воздержания.       За этим приятнейшим времяпрепровождением Баки успевал ещё и подумать о жизни, очень важное и большое место в которой занял Стив. Теперь, когда они обитали в относительной близости друг от друга и вынужденно проводили столько времени вместе, поскольку всё оно не могло быть посвящено только работе, они много говорили просто так, обо всём на свете, и многое узнали друг о друге. Больше за пару недель, чем за весь срок совместной службы. И Баки с тоской осознал, что просто выкинуть Стива из головы и подыскать себе для романтического увлечения объект попроще ему не удастся.       И тогда Баки прикинул: а какова вероятность, что у Стива есть постоянный любовник? И даже если есть, Баки ещё не совсем растерял свой шарм и обаяние, чтобы быть не в состоянии переманить его высочество к себе в сети. Определённый плюс здесь был в том, что Стив не знает, что Баки – такой же, как он, а значит эффект неожиданности сыграет положительную роль, когда измученный необъяснимым поведением Баки, слишком похожим на ухаживания, Стив вдруг узнает, что Баки действительно в него влюблён и будет счастлив упасть в объятия такого галантного кавалера.       Фу, – сказал себе Баки, – ты размышляешь, как влюблённая гимназистка. Надо быть прагматичнее и вместо того, чтобы фантазировать, приступать к решительным действиям, пока они с Пегги не поженились и тебя не выдворили за потребностью в жилплощади для многочисленных прислужниц новоиспечённой мадам Роджерс.       А вот интересное дело: как же Романовы допустят такой морганатический брак? Впрочем, родство так эфемерно, что, с учётом благородного происхождения невесты, на отсутствие в ней королевской крови, наверное, закроют глаза. Но, между прочим, откуда же знать, что в Пегги так-таки ни капельки царственности? В Европе в своё время заключалось столько договорных браков и было произведено на свет столько незаконных детей, что нельзя исключать полное отсутствие родства Маргариты Харитоновны с кем-нибудь из августейших. Опять же, что известно про её матушку? То-то и оно, что уж Баки, во всяком случае, знает лишь то, что она покойна.       Так, в сторону посторонние мысли – необходимо продумать стратегически надёжный и безотказный план действий. Для ускорения хода мыслей Баки разжился рюмкой коньяка, который Стив неизменно стал держать в кабинете с тех пор, как ординарец перебрался к нему под крыло.       Кстати, об этом: непосредственная близость к объекту даёт широкие возможности действий. Например, можно раздобыть цветов или конфет и, пробравшись в кабинет до зари, оставить их на столе, чтобы Стив потом пришёл и ахнул. Впрочем, нет, слишком прозрачно. Баки начал с того, что сочинял красивые письма и подкладывал их в общую кучу с корреспонденцией, не забывая, конечно, разительно изменить свой корявый и оттого приметный и запоминающийся почерк.       Первое же письмо произвело впечатление. Стив имел обыкновение разбирать почту в присутствии ординарца, тут же отправляя в печку нежелательные письма, а на остальные сразу набрасывая ответы и посылая Баки по адресам. В тот раз Стив нахмурился и долго вертел в руках неподписанный конверт без обратного адреса, а когда начал читать, его брови резко поползли вверх, а щёки залились румянцем. Он едва не забыл, что был в кабинете не один, и вовремя остановился, чтобы не скомпрометировать себя: незачем ординарцу знать, что ему пишут личные письма.       – Откуда оно взялось? – Пытаясь изобразить гнев, он сжал бумагу в руке и несколько раз неубедительно тряхнул кулаком.       – Как откуда? Почтальон принёс вместе со всем остальным. – Баки нахально пожал плечам. – А что? Там что-то нехорошее?       – Да как сказать. – Стив скомкал письмо окончательно и потянулся было к печке к огромному ужасу Баки, но вдруг остановился, разгладил листы на столе и спрятал в верхний запирающийся ящик. Значит понравилось, и это была первая маленькая победа.       Конфеты оказалось возможным подсовывать поштучно прямо в карманы шинели или кителя, когда Стив и Баки наведывались в полк. А как-то раз, когда они в компании Говарда и Пегги пришли за свой обычный столик в ресторане, их там ждал букет роз. Говард предположил, что у Пегги завёлся тайный поклонник, но она раскрыла приложенную открытку и, покраснев, сообщила, что это для Стива. И Стив сделался почти таким же пунцовым, как цветки.       Но Стив, разумеется, был не дурак и мог сложить улики воедино. Он стал подозрительно поглядывать на Баки, и иногда Баки чувствовал на себе его прожигающий взгляд в течение добрых нескольких минут, что было само по себе не слишком вежливо, и радовался, что его план обретает успех и без сомнений ведёт к победе. Но для завершения этого спектакля нужен был широкий жест, и Баки обложился поэтическими сборниками, ночами изучая стихосложение на практике и ломая карандаши и перья в попытках сочинить что-нибудь более достойное, чем: «Твои глаза – как два сапфира // И мне дороже всего мира». Кстати, не самая худшая строчка.       Наконец к началу весны, на собственный День рождения, Баки сочинил небольшое стихотворение, которым остался доволен, и исполненный решимости отправился вечером на собрание кружка, устроенное, конечно же, в его честь, что, впрочем, не помешало гостям уже через полчаса забыть виновника торжества и превратить встречу в литературные чтения.       Стив сидел на диванчике рядом со своей невестой и изо всех сил делал вид, что ему интересны напевные и тягучие душеизлияния про незнакомок в чёрной вуали и завядшие цветы на дубовых столах (самое интересное, что всё это уместилось в небольшое стихотворение от силы из десяти строф). А уж что творили молодые поэты с размерами и рифмой – уму непостижимо. Баки уже начинал переживать за будущее русской литературы, если все творцы резко переметнутся под вольную сень новых жанров.       Но вот наконец это мучение закончилось и лётчик-испытатель, всегда по негласной традиции становившийся ведущим на этих вечерах, вздохнул с облегчением и вышел на середину комнаты, чтобы объявить чтения закрытыми. Баки бросил один короткий взгляд на Стива и встретился с ним глазами. Стив смотрел на него пристально, будто бы даже с вызовом, дожидаясь чего-то, и это окончательно разожгло решимость Баки. Поднявшись на нетвёрдые ноги, он заявил, что тоже хотел бы поделиться с присутствующими своим творчеством.       Повисло неловкое молчание и раздалось несколько смешков. В самом деле: вечно угрюмый и циничный, всегда отмалчивающийся на обсуждениях Баки вдруг решил продекламировать стихи, да ещё и собственного сочинения! Поверить было в это трудно, но всё-таки отказать ему в этой чести не могли.       Стоически выдержав недоумённый взгляд Говарда, Баки вышел на середину, потоптался малость, а потом остановил взор на Стиве, прожигавшем в нём дыру глазами, и начал читать. (На самом деле, когда основы были освоены, самое сложное было выучить готовый продукт, потому что при написании строчки сами ложились друг за другом на страницу.)       Баки читал. Без надрывов и подвываний, как это теперь было модно, и не запихивая простые эмоции и чувства в толстенный кокон вычурных и малопонятных метафор. Это было простое, искреннее стихотворение, в название которого любой несчастный романтик мог бы вписать имя возлюбленной девушки, и было бы готово индивидуальное послание. Сейчас таких человечных, универсальных и доступных для понимания стихов уже не писали, и тем сложнее было понять, к кому обращается автор с этими нежными и чувственными признаниями.       Баки уже сам не слышал своего голоса, будто звук шёл откуда-то из глубины вселенной, а строки посвящались не одному человеку, сидевшему напротив чтеца, а самому мирозданию. Впрочем, для влюблённого человека объект его страсти и есть мироздание, так что в какой-то степени это стихотворение в самом деле шло от сущего к сущему. И, когда оно закончилось, Баки долго не мог увидеть ничего вокруг, кроме напряжённого и ошарашенного Стива, который, казалось, вот-вот вскочит и пулей бросится за дверь не то оскорблённый, не то не в силах сдерживать нахлынувшие чувства, – но он мужественно взял себя в руки и остался на месте и даже сказал какое-то одобрение, когда собравшиеся принялись обсуждать новое творение.       После этого вечер закончился быстро, потому что сказать про такое простое и прозрачное стихотворение было нечего, и, чтобы избежать неловкости, все заторопились домой. Ближайшие друзья ещё раз поздравили именинника, всё-таки вспомнив, ради чего изначально пришли сюда, кавалеры отправились провожать дам по домам, и в их числе Стив, подсаживая Пегги в экипаж, кинувший на Баки испепеляющий взгляд. Баки только не мог понять: это было хорошее испепеление или плохое? То есть ему следует поскорее освобождать флигель или всё-таки стоит дождаться разбирательства?       Его мысли прервал Говард, почти за шкирку втащивший его к себе в коляску, чтобы обсудить приближающуюся свадьбу Пегги, попросить Баки стать шафером и брякнуть пару неловких слов про прочитанное стихотворение. Говард довёз Баки до дома, пожелал ему доброй ночи и, зевая, покатил дальше. Баки некоторое время стоял в свете фонаря и смотрел на почерневшие от оттепели сугробы, а потом на россыпь звёзд на тёмном небе. До чего же всё-таки человек ничтожен и одинок в этом огромном беспросветном пространстве!       Меланхолично вздохнув, Баки направился к флигелю. Он был устроен так, что большую часть пустой прихожей занимал посудный шкаф, хранивший в себе фамильный фарфор и серебро, которыми сто лет никто не пользовался, а оттуда расходились двери в жилые комнаты, так что Баки обычно проходил прихожую не зажигая света, зная, что его там ничего не ждёт. Поэтому он попал в весьма неприятную ситуацию, когда, в кромешной тьме потянувшись к своей двери, он наткнулся на пустоту и хорошенько навернулся, приложившись плечом и боком об пол. Тут же полыхнул свет, причём внутри комнаты, и, со стоном подняв голову, Баки узрел Стива во всей красе, восседающего на любимом диване Баки и мечущего в него молнии из глаз.       – Ты опять заставляешь меня ждать, – с искренним раздражением заметил он. – Поднимись, что ли, когда со старшим по званию говоришь. Ты чего так долго?       – Меня Говард подвёз, – попытался объясниться Баки. – Я не думал, что так поздно могу понадобиться: вроде ведь всю работу закончили.       – А, то есть, по-твоему, твоя сегодняшняя выходка так просто сойдёт тебе с рук, даже не удостоившись обсуждения? – взмутился Стив, вскакивая на ноги.       Баки едва подавил смешок, так умилительно забавен был Стив в своём притворном, напускном гневе. Всем своим видом он просто таки умолял, чтобы его ещё немного подразнили, и Баки был не в силах отказать.       – Какая выходка? О чём ты? Разве, мои стихи были так плохи?       – Паршивые стихи, ужасные, никуда не годные, мерзкие и дрянные, – отчеканил Стив, с явным трудом подбирая эпитеты. – Я сидел там, краснея за тебя, и молился, чтобы никто не догадался, что на самом деле кроется под этими твоими муарами и эфирами.       – Странно, мне казалось, я сделал всё возможное, чтобы скрытым ничего не осталось. – Баки вполне правдоподобно пожал плечами и почесал затылок. – Неужели всё-таки что-то упустил? Надо будет исправить, ты только скажи, что.       – Нет, это ты мне скажи, – Стив перевёл дыхание, – зачем был весь этот водевиль? Письма, цветы, конфеты – кстати, ты хоть в курсе, что мне нельзя сладкое? Вот то-то, а это как назло были мои любимые, и я всё равно их ел, а потом Эрскин хватался за голову и колол меня двойной дозой сыворотки, и всё это из-за тебя, мерзавец. Ну вот какой был в этом смысл? Нельзя было сразу, когда всё прояснилось после клуба, глаза в глаза всё сказать, от души, искренне? Зачем было комедию ломать и ставить меня в неловкие положения? Вообще, ты дурак совсем, да? Кто мужчине тайком цветы посылает? Это ж такой повод для сплетен, что удивляюсь, как это наши гвардейцы раньше меня всё не пронюхали. Не подумал об этом, да? Щегольнуть решил, умаслить падкий на сантименты и широкие жесты объект обожания? Дура-ак, ой дурак. А ещё трус к тому же. Был бы смелый – прямо бы всё сказал, тем более столько возможностей было. Нет же, сам вертелся, как уж на сковородке, и мне мозги набекрень вывернул, заставил гадать, что всё это значит. Хорошо хоть хватило решительности на стишки, а то бы до старости с тобой вокруг да около плясали. Ну что теперь-то стоишь, олух? Иди сюда, живо!       Чтобы наглядно проиллюстрировать приказ, Стив указал пальцем на место рядом с собой. Повинуясь будто бы магнетическому импульсу, Баки сделал несколько неуверенных шагов навстречу распалённому капитану, который схватил его за полы шинели и притянул к себе, едва Баки оказался от него на расстоянии вытянутой руки.       Поцелуй вышел слишком пылким и неожиданным – у Баки сразу же перехватило дыхание, когда их со Стивом губы встретились. Но Стив почувствовал это тоже и на мгновение выпустил Баки из объятий, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, и снова с жаром поцеловал его.       Баки показалось, что он опустошён – столько эмоций он выпустил на волю в этот момент. Месяцы сомнений, томлений, страха, ревности, горечи, надежды и неисчерпаемой любви, – всё это воплотилось в поцелуе, который длился то ли несколько мгновений, а то ли целую вечность и не был похож ни на что, что испытывал Баки прежде. Было такое ощущение, что дух покинул тело и уже пребывает в раю и наслаждается свободой и лёгкостью, а тело продолжает по инерции функционировать последние секунды перед тем, как превратиться в неподвижное чучело. Где-то в разгаре этого поцелуя Баки лишился шинели, картуза, портупеи и кителя, а потом им со Стивом снова пришлось оторваться друг от друга, чтобы наспех стянуть сапоги.       – Погаси свет, – прошептал Стив, всем телом прижимаясь к Баки, отчего тот почувствовал, как маленький капитан дрожит, – с улицы всё видно, как в синематографе.       – Как где? – отупело спросил Баки, неверными пальцами расстёгивая мундир и рубашку Стива.       На это Стив ничего не ответил. Вывернувшись из рук Баки так, что лишился верхней части формы, он несколькими большими шагами добрался до выключателя на стене и погасил люстру. В следующую секунду он снова оказался в объятиях Баки и даже не пискнул, когда тот с лёгкостью его поднял над полом и отнёс на кровать. И дальше всё было окутано сумраком и негой.

Глава девятая, В которой Баки Барнс живёт, как в раю

      Туман развеялся, и жизнь предстала перед Баки во всём цветущем весеннем великолепии. Серые, однообразные дни, в течение которых он был вынужден молча наблюдать за Стивом и про себя лелеять любовь к нему, сменились яркими, отчётливо очерченными, запоминающимися днями, полными интереса, любопытства, приключений и новых надежд. Как если бы всё это время Баки был безнадёжно болен, но, вопреки всем прогнозам, победил недуг и встал с постели. Наученный горьким опытом, он теперь рвался получить от жизни всё, изучить каждый её тайный закоулок и исходить все её проспекты и переулки так, чтобы не осталось ни одного незнакомого камушка на дороге, насытиться сполна впечатлениями, чтобы не было потом поводов для сожаления.       Баки как будто боялся, что чего-то не успеет, не сделает, не скажет. Он соглашался принять участие во всех мероприятиях, которые затевали однополчане, стал душой кружка и с упоением день за днём строчил стихи, которые, впрочем, никому не нравились, но Баки было всё равно, и каждое мгновение старался чем-нибудь занять: музыкой, чтением, прогулкой или даже гастрономией, лишь бы перепробовать как можно больше, прежде чем коварная судьба решит, что с него хватит, и перекроет поток из рога изобилия. Все товарищи не узнавали прежде хмурого, занудного и довольно нелюдимого Баки. Он будто сиял изнутри, был со всеми открыт и дружелюбен, всегда готов был выслушать, выручить и предоставить своё плечо для плача.       Неожиданно для самого себя он обнаружил, что у него скопилось довольно много денег. Баки даже не отдавал себе отчёта в том, что любой доход, как Плюшкин, безотчётно тащил в сбережения, боясь потратить лишнюю копейку и сокрушаясь даже самому незначительному проигрышу или непредвиденному расходу. Но в итоге оказалось, что даже в период активного ухаживания за Стивом, когда было необходимо снабжать арсенал открытками, цветами и кондитерскими изделиями, Баки всё равно тратил меньше, чем на самом деле мог себе позволить, и теперь ему непременно хотелось всем доказать, что он не жид и не жадный скряга. Видит Бог, если бы не благоразумие Стива и ужас Говарда перед внезапно открывшейся душевной широтой Баки, все сбережения вылетели бы в трубу, оставив своего недавнего хозяина с носом и в долгах.       Баки казалось, что весь мир вокруг него вдруг оживился и стал другим. Как если бы он проснулся от зимней спячки и пытался за несколько дней наверстать упущенное. Он даже удивился, что прямо перед ним происходило столько всего интересного, но ему это было невдомёк, и, какие бы новости до него ни долетали, он не вёл и бровью.       Возобновлённое с двойным воодушевлением знакомство с однополчанами принесло множество сюрпризов. Баки глядел на лица, вспоминал имена и связанные с ними портреты и изумлялся, как был изначально слеп к истинной сущности самых близких ему людей. За то время, что он провёл в самостоятельно воздвигнутой темнице, где денно и нощно страдал по Стиву и травился собственными несбыточными, как ему казалось, фантазиями, в полку успело свершиться перемен достаточно на целую эпоху.       Кто-то женился, кто-то стал отцом, некоторые второй раз, кто-то переехал, кто-то разбогател, кто-то разорился, кто дослужился до повышения, кого разжаловали за дело или накопившиеся маленькие шалости, на которые слишком долго закрывали глаза, кто-то открыл в себе новые таланты, кто-то овдовел или схоронил родителей. Все эти люди и лица были так разнообразны, неповторимы и непохожи между собой, что Баки дивился, как могло ему казаться, что все они – словно близнецы, выточенные по одному лекалу, с историями одинаковыми, как две капли воды? Эти открытия и озарения до неимоверного нравились Баки: он даже не подозревал, что в обыденном может скрываться столько необычного и захватывающего.       И ему нравилась его собственная новая роль в этом спектакле – неуёмного жизнелюба, красавца-гвардейца, без пяти минут офицера, от одной улыбки которого теряла голову любая девушка, заводилы всех проделок и любимца однополчан, к которому шли за помощью, поддержкой, советом да и просто поболтать, потому что никому не было так приятно доверять тайны, как Баки, который слушал с искренним интересом, но никогда не выносил сора из избы.       Вместо него это делали сами сплетники. Бывало, рассказав ему какое-нибудь потрясающее известие, они через пару дней, уже сами успокоившись после первичного потрясения, шли к друзьям и шептали им: «Представляете, рассказал я Барнсу такую-то историю, а он выслушал с таким интересом, как будто я ему роман пересказал. Как, что за история? А ну-ка слушайте!» Авторитет Баки в подобных делах был неукоснителен, и если он проявлял к чему-то энтузиазм, значит дело было стоящее, и даже те, кто не видел в нём для себя ни малейшего интереса, многозначительно хмурились и кивали, мол, ну уж если Барнсу было любопытно, то, наверное, действительно стоящая история, а мы просто чего-то не понимаем.       Но если бы они все знали, как ничтожны и блёклы все их восторги и восхищения перед маленькой тайной, которую носил в себе Баки. Этой тайной была любовь к Стиву. Она, и ничто иное, питала его жизненной силой, давала ему энергию и стойкость день за днём переносить служебную рутину, и, хотя Баки стал чаще появляться в полку, чтобы поддерживать свой образ заядлого кутилы, для него не было мгновений дороже, чем секунда, когда он переступал порог родного флигеля, бесцеремонно сбрасывал шинель на стул в прихожей и срывал с головы картуз.       Тогда из глубины комнаты ему навстречу вырывался поток свежего воздуха, окутывал его и проникал ему в самую душу. Этим потоком был лёгкий и изящный Стив, поджидавший Баки домой со службы, и, когда они снова оказывались на этих нескольких квадратных метрах, которые принадлежали только им и были тщательно сокрыты от посторонних ослепительно выбеленными кирпичными стенами и появившимися на окнах плотными занавесками, Баки становился самим собой – мягкой глиной, так легко менявшей форму и растекавшейся в умелых руках капитана Роджерса.       Баки был без ума от этого мальчишки, дикого, непринуждённого, не наделённого, казалось, никакими принципами и понятиями морали. Он держался дерзко, нагло, по хозяйски, мог быть даже груб, но тем больше Баки радовался своей участи, что при этой внешней необузданности и нахрапистости в глубине души Стива, в его бездонных и лучезарных голубых глазах, он видел нежного, трепетного, тонко чувствующего юношу, который, наверное, ничего так сильно не боится, как потерять своего Баки, как если бы тот был откровением, которого он ждал всю жизнь, и, узрев которое, теперь не мыслит без него жизни, нуждается в нём, как в пище, воде и воздухе – в этом ежедневном подтверждении, что он обрёл свою опору в этом мире, того человека, который принадлежит ему разумом, душой и телом, при этом дарит их добровольно и не желая взамен ничего, кроме разума, души и тела Стива, которые тот безропотно и даже с волнующим восторгом отдавал сполна, точно так же размякая от ласк и проникая в каждую клеточку естества Баки.       Бывало, что, наоборот, Баки приходилось ждать Стива домой после дня, посвящённого совещаниям, визитам и салонным встречам. Вечера были хуже всего, когда постепенно удлиняющиеся весенние дни висели над Баки куполом, необратимо опускавшимся и выжимающим весь воздух, оставляя Баки в пустоте, которая образовывалась на месте ушедшего куда-то на весь день Стива.       Баки старался быть серьёзным и трезво оценивать их положение. Он понимал, что они не могут проводить вместе так много времени, как им хочется, что оба должны ещё выполнять свои социальные роли, но всё равно ему делалось дурно, если Стива не было хоть на минуту дольше, чем было условлено.       Баки нервничал и метался по флигелю, как лев в клетке, готовый не то броситься крушить всё вокруг от ощущения тесноты, не то кинуться на диван, свернуться калачиком и трястись от страха, что со Стивом могло что-то случиться. И в таким минуты, стоило раздаться щелчку двери, Баки замирал, напрягался, как пружина, а потом чувствовал, как с плеч скатывается гора, когда уже через крошечную щёлку веяло присутствием Стива, а потом дверь открывалась, и комнату заливал свет, в котором виднелся силуэт Стива, словно Божьего ангела, и его нога переступала порог и наполняла флигель благодатью, амброзией, летним теплом и лёгкостью.       Эту идиллию, этот рай на земле не омрачало даже то, что Баки приходилось бессовестно врать друзьям, поминутно интересовавшимся, отчего у него такой счастливый вид, лицезреть, как Стив милуется с Пегги (впрочем, тут его спасали украдкой посланные ему нежные взгляды), и полная невозможность вынести своё счастье за стены флигеля.       Баки только несколько раз побывал в хозяйском доме, когда у Стива были визитёры и верный ординарец прислуживал за столом на правах дворецкого, но потом Стив решил (или же ему намекнули августейшие родственники), что не престало так обращаться с человеком, обладающим без малого офицерским чином и в принципе занимающим должность более высокую, чем у самой привилегированный прислуги.       Поэтому впредь по гостиной хозяйского дома с сигарами и бокалами кружили настоящие камердинеры, а Баки просиживал у окна флигеля, глядя на светящиеся окна дома, нервно курил и пил вино, зато, как только свет гас, он тушил сигарету, осушал последний стакан и скорее проветривал, чтобы после душной гостиной сюда Стив приходил как домой, как в убежище, свободное ото всех предрассудков и обязательств, а когда у него было особо игривое настроение, он дожидался Стива прямо в постели, и тогда те несколько минут, что были нужны Стиву, чтобы честь по чести проводить гостей а потом перебежать двор и упасть в объятия возлюбленного, казались ему наиболее тяжёлыми.       Самое удивительное, что Баки умудрялся совмещать эту абсолютную открытость внешнему миру с абсолютной погружённостью в этот мирок интима, который они со Стивом выстроили специально для себя, и поэтому перемены, надвигавшиеся на него вместе с летом, не прошли мимо.       Для начала все обезумели при известии, что Наташа всё-таки добилась от своего несчастного кавалера-студента предложения руки и сердца, видимо, сделав акцент на недавнем несчастном случае в его лаборатории и подчеркнув, что в следующий раз подобное происшествие могло бы стоить ему жизни и оставить её старой девой с разбитым сердцем. Дальше дело оставалось за малым – уломать полковника Романова благословить этот брак, но суровый и несгибаемый вояка делался шёлковым в руках волевой и непреклонной племянницы, так что это не должно было составить труда, и, наверное, именно поэтому Наташа больше не гнала коней и никуда не торопилась, но при каждом удобном случае висла на шее жениха, осыпала его ласкательными именами и поцелуями.       С такой же неизбежность приближался срок, когда помолвка Стива и Пегги перешла бы в разряд затянувшейся, и Говард исподтишка начал готовить свадьбу, но предстоящее торжество Баки не пугало. В отличие от Говарда он-то знал, что на самом деле скрывается за этим во всех отношениях неравным, но выгодным обеим сторонам браком, и нисколечко не ревновал.       Если бы только он догадывался, что всего век спустя такие, как они со Стивом, на равных правах с людьми обыкновенными возымеют право мечтать о счастливой совместной жизни, пышном бракосочетании и детях, он кусал бы себе локти и завидовал Пегги, которой выпало счастье пройти к алтарю в белоснежном платье со струящейся фатой, но Баки об этом не догадывался и просто был рад от осознания, что Стив и Пегги нашли в лице друг друга верных друзей и надёжное прикрытие своих искренних чувств. Баки даже пытался обсуждать со Стивом, будет ли допустимо рассказать Пегги об их связи, но Стив сказал, что ещё не был готов говорить об этом открыто, и предложил подождать и посмотреть, как будет складываться их судьба после свадьбы.       Бедные-бедные. Если бы только они знали, как исковеркается эта их судьба и изломаются их жизни всего лишь через пару месяцев от того судьбоносного дня в мае, когда Говард обсуждал с сестрой и будущим деверем рассадку гостей на торжественном банкете. В то время, как гвардейцы маршировали по плацу, резались в карты и пьянствовали, а поэты стремились перещеголять друг друга в изощрённости форм, студенты корпели над книгами, а юные сердца безрассудно отдавались друг другу, крепло и росло революционное движение.       Зарубежные и отечественные подпольные типографии огромными тиражами выдавали брошюры и листовки, и те же студенты ночами при свечах изучали и заучивали запретные сочинения, заражаясь вредными идеями и невозможными грёзами об идеальном будущем; крестьяне и рабочие гнули спины в потугах прокормить и себя и государство; отношения России с Европой заметно напрягались; царь терял хватку; министры грызли друг другу глотки за право первыми предложить какой-нибудь совершенно ненужный и никчёмный законопроект, а за рубежом шептались о некомпетентности российского правительства и с любопытством смотрели в сторону Америки, поднявшей голову после аболиции и гражданской войны и теперь расправлявшей плечи во всю стать.       Нет, всё это было где-то там, за пределами понимания и интереса, чем-то чуждым и нереальным.       Реальны были только мгновение, только взгляд, касание и дыхание. Ничто так не занимало, как собственные мысли и чувства. Кризис и реформы были чем-то вымышленным, нужным только для отвода глаз – всё сущее было сосредоточено здесь, под носом, в этих нескольких миллиметрах между сплетающимися пальцами, зажмуренными веками и подрагивающими губами.       Любовь делает из людей слепцов и дураков, и если бы только мир не был так жесток, чтобы создавать условия, в которых приходилось прозреть и поумнеть, многие люди с удовольствием прожили бы остаток своих дней в святом неведении того, что происходит вокруг них, оставаясь закрытыми от внешних треволнений надёжной стеной собственных грёз и верований.