Дорога домой

Глава шестнадцатая, В которой Стив Роджерс пребывает в тягостном неведении

      Резвящийся и самобытный Париж, который всегда покорял сердца гостей, став спасительным островом для русской иммиграции, растерял почти весь свой шарм. Туда тянулись все: от промышленников среднего звена до беглых Романовых вроде Стива.       Эти изгои были совершенно оторваны от нормальной жизни. Те, кто уже обеднел, ютились в нехороших дешёвых отелях и меблированных комнатах, нуждавшихся не только в ремонте, но и мебели как таковой. Те же, кому удалось увезти с собой приличную часть состояния, теперь бездумно и суматошно пускали её на ветер, устраивая обеды из трёх блюд, посещая оперу и разъезжая на машинах, как если бы их охватило какое-то безумие и они уже не смотрели в завтрашний день, а хотели насладиться сполна тем, что имеют в данный момент. Когда же эти деньги кончались, кто-то шёл нищенствовать, как их товарищи по несчастью, улепётывавшие из России без гроша в кармане, а некоторые кончали с собой, таким образом подводя черту: у них было всё, а теперь нет ничего, даже жизни.       Для иммигрантов не существовало променадов по проспектам, любования достопримечательностями, весёлых полдников на берегу Сены и покупок картин у уличных художников потехи ради. Дамы ходили в одних и тех же нарядах неделями, штопали чулки и ставили заплатки на пиджаки, мужчины тоже были неухоженными и иногда забывали побриться, экономя на лезвиях. Постельное бельё хотя исправно стиралось, становилось от этого жёлтым и серым, и на нём тоже появлялись дыры; пропитание было плебейским и порой откровенно скудным.       Продажа фамильных драгоценностей изредка приносила дополнительный доход, на который покупали алкоголь и сигареты. Отчаяние перемежалось с отрешённостью, по улицам ходили неврастеники и сомнамбулы, и иммигрантские кварталы были бесцветными от их дешёвой, однообразной одежды. И бесцветным было всё в глазах этих несчастных.       Одинаковые дни сменялись одни другими, и единственное, что их отличало друг от друга - это погода, но если светило солнце, оно было для иммигрантов блёклым, если шёл дождь, они его не замечали и шли без зонтов, если ветер срывал шляпы, они не кидались ловить их по всем тротуарам, а в большинстве своём над городом висели грозные тучи, погружая всё в напряжённое ожидание не то грозы, не то конца света.       Большинство людей суетились, носились по конторам, копили деньги и выбивали себе визы, чтобы ехать дальше. Как если бы где-то там за горами, или проливом, или океаном лежала какая-то обетованная земля, где как рукой сняло бы все печали и невзгоды и жизнь заиграла новыми красками. К сожалению, никто не понимал, что, куда бы они ни кинулись, везде их будут встречать нищета, проблемы с трудоустройством и обидные прозвища местных, а потом - неминуемая смерть от недоедания, какой-нибудь не слишком аристократической болезни или собственной руки, когда отчаяние станет совершенно невыносимым. И самое печальное, что они не понимали, что Земля круглая и, даже если они будут сбегать каждый раз, когда их надежды не оправдываются, то рано или поздно вернутся в исходную точку, где испустят дух от усталости.       Но кто-то приехал, чтобы остаться, и им было легче, потому что они обладали хоть какой-то уверенностью в завтрашнем дне и ни от кого не зависели, кроме себя. Они искали работу и с некоторой вялостью интересовались местными видами на жительство. Очень мало кто лелеял надежду на возвращение на Родину, но они были – верившие, что придёт какой-нибудь волшебный спаситель и очистит Россию от партийной чумы, снова заколосится рожь, пройдут табуны скота, казна наполнится, всё расцветёт, затянутся шрамы потерь, нация восстанет, и на престоле снова воцарится строгий, но справедливый монарх.       Только вот монарху было взяться неоткуда. Те Романовы, которые появлялись на публике и не сменили фамилию, открещивались и начинали махать руками, едва с ними разговаривали о престолонаследии. Остальные же прятались как могли, навсегда напуганные, что придут агенты партии, возьмут их ночью с постели в чём мать родила и расстреляют в каком-нибудь паршивом местечке, а трупы скормят собакам.       Эта страшилка бытовала несмотря на то, что правдивая история о расстреле царской семьи была официально предана огласке, специально, чтобы не возникали сплетни и абсурдные версии, но для обездоленных и неприкаянных иммигрантов, для которых единственной радостью в жизни была возможность высказаться и показаться значимыми, это было слишком скучно, и каждый придумывал всё более и более невероятные подробности известных событий.       В этой тоске и унынии, в потухшем и наполнившемся угарным дымом и смрадом Париже бытовали немногочисленные оставшиеся в живых друзья Стива.       События на брестском вокзале так его потрясли, что бо́льшую часть пути он пребывал в бреду, предварительно устроив истерику на весь вагон и грозясь сброситься под колёса. В Варшаве их сняли с поезда, так как другие пассажиры заподозрили, что у Стива лихорадка, и побоялись заражения. Несколько дней путники провели в убогой гостинице возле вокзала, и Говарду пришлось израсходовать весь драгоценный запас сыворотки, чтобы поставить Стива на ноги. А когда он стал проверять тайники с частями рецепта, обнаружил, что один чемодан всё-таки утерян, а вместе с ним и существенная часть записей. Кто-то, видимо, перепутал какой-нибудь пиджак и пару ботинок, и обе копии одной страницы канули в небытие, или хуже того – угодили в руки Шмидта.       Чертыхаясь, по прибытии в Париж Говард выписал деньги со счёта в Женеве, купил оборудование и препараты для изготовления сыворотки и засел за восстановление расчётов. Он настоял на том, что, пока не будет готов достаточный запас, сниматься с места опасно, и, к его удивлению, все его поддержали.       По сравнению с большинством иммигрантов, у них дела обстояли довольно неплохо. Невеста Говарда Маша была не из бедных и смогла тоже сохранить приличную часть состояния, сбегая из России. Но она, как и Говард, и все остальные, была хорошо подкована в финансовых вопросах и отдавала себе отчёт в том, что деньги, если их не зарабатывать, имеют обыкновение заканчиваться, поэтому жить старались экономно.       Впятером они обитали в небольшой квартире в дешёвом районе, и каждый старался вносить свою лепту в общий бюджет. Стив тотчас раскошелился на художественный инвентарь и отправился на Мон Мартр писать портреты туристов. Говард поначалу накинулся на него за расточительность, но, когда Стив принёс домой первый заработок во вполне твёрдой валюте, признал, что искусство тоже может дать прибыль. Маша и Пегги устроились переводчицами в иммигрантскую газету, куда тащили статьи из всех крупных иностранных изданий, а Джарвис водил такси. Говарду с его неординарными умениями пристроиться было некуда, но соседи всегда щедро угощали едой или напитками, когда он налаживал им погасшее электричество.       К осени обе пары обвенчались, и рядом с ними Стив чувствовал себя ещё более одиноким и несчастным, чем всегда. Иногда он бродил по кварталу Марэ и поглядывал на проходивших мимо мужчин, превращённых ночной таинственностью в демонических существ, но никогда не останавливался на оклики и не улыбался в ответ. Не мог он так быстро забыть Баки, да и не хотел.       После выздоровления в Варшаве, когда с ним пытались заговорить о случившемся, он сухо заявил, что верит, будто Баки сможет сбежать и найдёт способ отыскать их, и стал повторять себе это каждый день, пока окончательно не уверовал в эту совершенно невозможную и весьма напрасную надежду.       Но в данном случае отсутствие новостей действительно было хорошей новостью: Стив бы скорее удивился, если бы вдруг узнал о судьбе Баки, какой бы она ни была. Жив он или мёртв, поступление сведений бы значило, что кто-то знает, где искать беглого наследника российского престола и ещё четверых нежелательных личностей, и это могло обернуться для них большой проблемой, а так Стив жил своей нерушимой иллюзией и только очень завидовал счастью друзей.       После свадьбы Джарвис будто сорвался с цепи и стал настаивать на скорейшем отъезде в Англию, тем более что для Пегги теперь дорога была свободна. Он резонно отмечал, что им стоит отправиться вперёд, подготовить дом и, может быть, попытаться оказать поддержку изнутри, похлопотав в посольстве. Но Пегги не желала бросать брата и друга в осточертевшем всем пятерым Париже, и Джарвис, ничего в жизни не любивший больше жены, был вынужден согласиться, не желая нарваться на ссору в первые же месяцы брака, да ещё и из-за такой ерунды.       Если уж благородная девушка не гнушается мелкой работы и не стесняется ходить во вручную перекроенных нарядах и протёртых перчатках, то и ему, простому камердинеру, пускай даже служившему в лучших домах, нечего надувать зоб и воротить нос, тем более, что работа таксиста была не из грязных и не из тяжёлых.       И отбывание срока в Париже продолжалось. Осень 1918 года летела к концу, и, пока иммигранты страдали из-за мелочей в относительной безопасности и достатке, Россию и прилегающие страны разрывала гражданская война, голод и холод, а тирания Шмидта не знала пределов. Доходившие из России слухи и новости повергали в ужас всех дам и заставляли мужчин воинственно потрясать кулаками, а старики начинали распинаться, как правильно вести контрреволюцию, чтобы нагнуть этого Красного Черепа так же, как он поставил на колени монархию.       В это время Стива угораздило заболеть снова, и Пегги на свой страх и риск повезла его в Ниццу, к последнему теплу, где он, впрочем, довольно быстро встал на ноги, а заодно обзавёлся известностью. Столкнулся в ресторане с каким-то бывшим лейб-гвардейским офицером, тот его узнал, хотя и отметил, что по воспоминаниям «капитан Роджерс был ниже ростом», и поспешил осчастливить всё заведение известием, что хотя бы один законный наследник Романовых жив-здоров и не думает прятаться. Стива окружили местные иммигранты, и, к огромному неудовольствию Пегги, он вёл с ними продолжительные беседы о судьбах России и делился своими планами по реставрации страны.       В этот период он окончательно укрепился во мнении, что Россию спасёт только демократия, однако не по американскому образцу, а своя собственная, и по возвращении в Париж засел за написание реформ и программы развития, чем переполошил женщин, испугавшихся, что он на полном серьёзе потащится обратно в Россию прямиком в лапы партии.       Тревоги были напрасны: Стив был больше теоретиком, чем практиком, однако его мудрые и многообещающие речи влекли к себе отчаявшихся иммигрантов, как мёд пчёл. Они приходили в гости, впрочем, каждый с каким-нибудь угощением или подарком, или приглашали Стива к себе и охотно кормили, хоть бы и несколько раз за день, с восхищением слушая его разглагольствования, будто они оказывали гипнотический эффект. Только некоторые, самые восприимчивые к реальности, иногда рисковали спросить, когда же Стив намеревается претворить свои гениальные планы в жизнь, и в этой ситуации любой другой запнулся бы, упал в грязь лицом и развеял миф о своём предназначении мессии, но Стиву повезло и у него была веская причина тянуть с решительными действиями.       Каждый раз, когда он слышал этот щекотливый вопрос, он приосанивался и начинал рассказывать о своём некогда хрупком здоровье, которое теперь улучшилось благодаря Эрскину, и завершал пространную речь словами: «И да будет вам известно, наш гениальный Говард Старк уже почти восстановил этот уникальный рецепт, и как только лечение будет завершено и я больше не буду зависеть от сыворотки, я отправлюсь в Россию и соберу под своими знамёнами настоящую армию, и как только мы свергнем Черепа, вы все сможете безбоязненно возвращаться к своим домам. Тогда мы все вместе примемся за восстановление России, и в первую очередь…» – и дальше он снова уходил в размышления о благоустройстве сельского хозяйства, развитии промышленности и налаживании отношений с зарубежьем.       На самом деле вся эта контрреволюция была бы Стиву сто лет как не нужна, но так как прошли почти полгода, а надежда на чудесное бегство и спасение Баки никак не оправдывалась, Стив втемяшил себе в голову новую иллюзию, что Шмидт нарочно держит Баки в заложниках, надеясь таким образом выманить Стива из укрытия, как на живца, а потом захлопнуть капкан и избавиться сразу от обоих. Соответственно, единственным способом избежать этой плачевной и довольно позорной участи было перебежать Шмидту дорогу и нанести удар первым. И когда партии не станет, Стив беспрепятственно высвободит Баки, и они вместе возьмутся за строительство демократии, и когда механизм заработает стабильно и насущных проблем больше не будет, можно будет заняться социальными вопросами, например, прекратить преследование гомосексуалистов…       Мечты уносили Стива далеко, в такие дали, что, если бы по утрам не надо было вставать и идти на работу, о чём немилосердно изо дня в день напоминал будильник, Стив просто отказался бы от реальности и остался в своём воображаемом мире, где они с Баки были уже счастливо женаты, воспитывали детей и управляли процветающей страной. Но ему приходилось вставать, одеваться в обноски, третий день есть на завтрак жидковатую кашу и влачиться по серым улицам среди серых людей на серую же от зимней слякоти и мороси площадь Тертр, морозить весь день почки, сидя на складном стуле и поджидая желающих обзавестись своим портретом по сходной цене.       И Стив снова и снова убеждался, что единственным способом убежать от этой жизни было вернуть старую – одолеть врага, воссоединиться с возлюбленным и реанимировать Россию. И после Нового Года Стив стал на один шаг ближе к реализации этого простого на словах и невыполнимого на деле плана, когда Говард вывел очередной состав сыворотки и после первого же испытания получил феноменальный результат.       – К весне будешь как огурчик, – похлопал он Стива по ноющей спине. – Никаких тебе больше внезапных простуд, таблеток и иголок, верно?       – Верно, – охотно соглашался Стив. – И тогда назад в Россию отвоёвывать свои права.       Говард в ответ нахмурился, но больше ни слова не сказал. Положив Стива под капельницу, он подозвал к себе остальных и велел Пегги и Джарвису готовиться к отъезду. В отличие от Стива, все в квартире понимали, что Россию уже не освободить и тем более не восстановить, и надо двигаться дальше, и старт будет дан, как только Стив окончательно оправится и сможет уехать в Англию, не боясь в пути подхватить пневмонию и скончаться где-нибудь посреди Ла-Манша.       Всё уже было готово, когда дождливым полднем в конце февраля мокрая из-за отсутствия зонтика и взволнованная Пегги вбежала в квартиру, бережно пряча под пальто свежую газету.       – Это катастрофа, – воскликнула она, протягивая её Говарду. – Это почти во всех изданиях, освещающих события в России. Стив был почти прав – я думаю, это сделано с умыслом, иначе никто бы так сильно не заинтересовался одной маленькой казнью…       Но Говард её не слушал. Он уже вчитывался в разбегающиеся и переплетающиеся строки статьи, озаглавленной «Российские органы безопасности устранили опасного предателя» и увенчанной расплывчатой, но узнаваемой чёрно-белой фотографией Баки. У него был усталый, замученный вид, но в глазах читалась ненависть и непокорность. Говард выхватывал из помпезной, напыщенной статьи отдельные слова, с трудом отделяя их от остального мусора, и пытался складывать их в предложения.       «Следствие, ведшееся по делу бывшего члена партии Джеймса Барнса, по подозрениям правительства этим летом оказавшего помощь в побеге опасным субъектам, связанным с контрреволюцией, в том числе потенциальному наследнику российского престола Стивену Роджерсу, сегодня подошло к концу. Несмотря на отказ подследственного бывшего лейб-гвардии Преображенского полка унтер-офицера Барнса, милосердно прощённого революцией и взятого под крыло партии, сотрудничать со следствием и выдать искомых субъектов, было собрано достаточное количество улик, чтобы, учитывая вес предыдущей ответственности, вынести неоспоримый смертный приговор. Казнь состоялась утром 17 февраля в Москве, приговор зачитал лично заместитель председателя партии, Александр Пирс, ранее оказывавший покровительство приговорённому, в исполнение привёл сотрудник партии Крюгер, обеспечивший значительную помощь при задержании Барнса и получивший при этом ранение. За оказанные партии услуги Пирс и Крюгер представлены к награде. Вопрос о порядке захоронения казнённого Барнса остаётся открытым, так как родственников найти не удалось, за исключением три года как покойной матери, проживавшей одиноко в удалённой деревне».       – Боже… – прошептал Говард, трясясь опустившись на стул. – В каких это газетах?       – Во всех. Во всех, какие мне попались сегодня для перевода, – задыхаясь после марш-броска до дома ответила Пегги. – Господи, Говард, ты представляешь, что будет, если Стив?..       – Он умрёт, если об этом узнает. Если не от разрыва сердца, спасибо сыворотке, так вены вскроет, он же совсем безумный: Баки для него был последним светом в окошке. – Ощутив внезапный приступ жара и удушья, Говард принялся обмахиваться газетой. – Надо что-то делать, как-то изолировать его от периодики на пару недель, Шмидт ведь так просто не уймётся, сделает всё, чтобы эту новость помуссировали подольше – это его сладкая месть Стиву.       – Говард, да послушай себя, что ты несёшь? Какая месть? Они друг друга в глаза не видели! – взмолилась Пегги.       – Ну не Стиву, так всему дому Романовых. – Говард вскочил на ноги. – Неважно! Нам сейчас надо думать, как не допустить, чтобы Стив узнал. С этого дня никаких газет в доме, выброси эту немедленно. Сам он их не покупает, но надо следить, чтобы не подобрал за кем-нибудь в кафе или парке. И не оставлять его одного ни на минуту! Кстати, остальные знают?       Как раз в этот момент в таком же, как у Пегги, виде в квартиру влетела Маша, тоже потрясая намокшей газетой и не находя слов, чтобы описать свой шок. А в обед появился Джарвис и спросил, знают ли уже домочадцы о случившимся. Они как раз заканчивали делиться соображениями на эту тему, когда домой вернулся Стив.       От неожиданности все напряглись, и это не могло ускользнуть от Стива. В ответ на его вопрос соврали, что у Джарвиса и Пегги возникли проблемы с отъездом, но ничего серьёзного. Стив скептически приподнял бровь, но, кажется, купился. Однако тишина за общим столом тем вечером явно давала понять, что в доме случилась беда или хранится тайна. В данном случае оба варианта были верны.       Прошли ещё две недели, и у Пегги с Джарвисом всё было готово, а Говард сделал Стиву последнее по плану вливание сыворотки, после которого оставалось только провести завершающие анализы, чтобы удостовериться, что сыворотка прижилась, но с этим можно было не торопиться, поскольку чем больше времени Стив держался бы без инцидентов, тем с большей уверенностью можно было бы без анализов утверждать, что лечение увенчалось успехом. Стив был горд и доволен собой, не мог лишний раз не посмотреть в зеркало, чтобы изучить своё заметно изменившееся тело, и активно занялся физической подготовкой, чтобы быть во всеоружии, когда придёт время его схватки со Шмидтом.       В один из этих дней он решил порисовать дома и застелил пол старыми газетами, стащенными из всех ящиков. Затея показалась такой невинной, что никто не вспомнил, что в день, когда стало известно о расстреле Баки, газеты, принесённые домой Пегги и Машей, бездумно сунули в общую кучу для растопки. Вероятность того, что именно эти два издания доживут до весны была мизерная, но, видимо, ей суждено было свершиться.       Ни о чём не подозревавшие домочадцы накрывали на стол для прощального обеда, деликатно освободив Стива от этой работы и оставив его наедине со своими музами, и как по команде подпрыгнули и выронили несколько приборов и тарелок из дрогнувших рук, когда за закрытой дверью раздались грохот и крик. Все четверо ворвались в студию и увидели Стива, стоявшего посреди разбросанных инструментов, рядом с опрокинутой мебелью, тяжело дышащего. В его руках была злополучная пожелтевшая от сырости газета. Все затаили дыхание и ждали, что же Стив сделает дальше, но он только посмотрел на них, сверкнув сталью в глазах, которой там раньше не было, и грозно ткнул в них пальцем.       – Я еду в Россию ближайшим поездом, – прошипел он. – Я достану голову Шмидта, чего бы мне это ни стоило, и вам лучше меня не останавливать. Вы и так слишком задержали мою месть.       С этими словами он отшвырнул газету, попинал предметы на полу и, как буря, пронёсся мимо друзей на выход.

Глава семнадцатая, В которой Стив Роджерс возвращается на родину

      В парижской квартире установилось своего рода военное положение, и все обитатели были между собой на ножах. Конфликты выходили почище мировых политических трений, разве что масштаб и разрушительность значительно им уступали. У каждого жильца была своя точка зрения, правильность которой они доказывали кулаками, слезами и нанесением материального ущерба, и от которой, казалось бы, ничто не может их заставить отказаться. Камни преткновения были следующими:       Стиву были нужны деньги и документы, чтобы вернуться в Россию, где он намеревался попасть в тыл контрреволюции, заручиться поддержкой повстанцев, двинуть войска на Москву и дать грандиозный открытый бой партии. К сожалению, Стив не знал, что белое движение испытывает нужду не в решительных действиях и отважном командире, а в амуниции, фураже и, в конце концов, ботинках, не говоря уже о человеческих ресурсах, истощённых сначала Первой мировой, потом чистками, и вот теперь - гражданской войной.       Главным оппонентом Стива был Говард, с которого, собственно и был материальный спрос. Он напрочь отказывался выделать Стиву деньги, мотивируя это тем, что он не для того на своём горбу тащил разыскиваемого и болезного князя через всю Европу, рискуя собственной жизнью, а потом гнул спину над пробирками, чтоб в одночасье пустить свои старания на ветер, позволив Стиву фактически совершить суицид, переступая границу зоны влияния партии. Говард, будучи всё-таки образцовым гвардейцем и где-то в глубине прагматичной души ещё и патриотом, а также личным другом Стива, не хотел ни отпускать его одного, ни ехать с ним, и последний пункт поддерживала Маша.       Теперь уже жена Говарда, она была умной женщиной, этого у неё было не отнять, но даже самые умные женщины подчас ничего не смыслят в войне и политике, и Маша была из таких. Она наотрез отказывалась вникать в суть происходящего на территории России конфликта, считала, что любая война – это ерунда, прихоть глупых, скучающих мальчишек, сидящих в правительстве и руководящих армией, и искренне верила, как в своё время верил Баки, находясь на полях Первой мировой, что достаточно только сложить оружие, и война прекратится сама собой, а того, что после этого останутся политические разногласия, экономические трудности, земельные и социальные вопросы, она просто не желала осознавать. Оперируя этим аргументом, она требовала, чтобы все пятеро выкинули падшую Россию из головы и двигались дальше, к новой жизни, которой она так жаждала после стольких лет сомнений и неуверенности, что следующий день не станет последним.       В этой ситуации, ко всеобщему удивлению, всегда тепло относившаяся к невестке Пегги вдруг ополчилась на неё со всей своей неаристократической энергией и встала на сторону Стива, правда, только частично. Будучи равно умной, но несведущей в военном деле женщиной, она полагала, что Стиву вовсе необязательно суетиться и марать руки самому. По её мнению, было бы резоннее обратиться за поддержкой к правительствам стран, поддерживающих права монархии, заключить какой-нибудь выгодный союз и получить военную помощь. Сытые и обутые солдаты со всей Европы в одночасье выбили бы Шмидта из Кремля, а севший бы на законный трон Стив («Ну хорошо, если ты настаиваешь, ставший бы президентом») по мере сил и возможностей со временем расплатился бы с долгами и поднял Россию с колен.       Никто не стал говорить бойкой Пегги о том, что её план – полнейшая ересь, и что даже если бы вся Европа уверовала в права Стива на престол и возжелала бы восстановления империи, она не дала бы ни одного солдата, предпочитая впредь за военным действиями наблюдать со стороны и авторитетно рассуждать, как бы поступили в той или иной ситуации их командиры и почему так было бы правильнее.       Наконец, пятым лагерем, не сказать колонной, был Джарвис, которому было вообще глубоко всё равно, что станет с Россией, поскольку он не был её уроженцем, и уже одно это вызывало суровые конфликты с женой. Бо́льшая часть открытых столкновений происходила между ними, а так как военное положение не отменяло необходимости зарабатывать на жизнь, днём все трудились, а вечером с некоторой тоской и скукой слушали препирательства супругов, из соображений приватности закрывавшихся в комнате, хотя, конечно, в их квартире с картонными стенами и бумажными дверьми любая приватность была всего лишь иллюзией.       Джарвис пытался урезонить Пегги, доказывая ей, что даже будь у Стива армия, точечным ударом сложившуюся ситуацию не исправить, и Россию уже не спасти, если только не сравнять её с землёй и не начать всё сначала, что собственно, Шмидт и делал. Бывший камердинер, будучи человеком умным во всех сферах, что случается крайне редко, резонно полагал, что на Родине беглецам искать уже нечего, а вот на новом месте им будет где развернуться и они ещё смогут закончить жизнь в комфорте и уважении. Англия виделась ему этакой спасительной гаванью в этом безумном шторме, и Джарвис стремился всех близких доставить к этим безопасным пристаням и оставить там на привязи, чтобы неповадно было соваться в грозу и шторм.       Единственное, в чём сходились четверо из пяти домочадцев, так это в понимании, что чем больше продлится внутренний конфликт, тем дольше не сможет уехать Стив, а несмотря на громадную разницу во мнениях и целях, всем было важно только одно: больше никого не потерять, а если бы Стив отправился в Россию один, наиболее вероятным исходом этого предприятия стала бы его трагическая гибель. Пегги была морально готова отправиться с ним, но не хотела ссориться с мужем, а тот наотрез отказывался её отпускать, но и ехать сам не хотел, как и Говард, которого бы всё равно не отпустила Маша.       Эти танцы вокруг да около продолжались около недели, но потом Стив не выдержал и поставил ультиматум: либо кто-то едет с ним при финансовой поддержке Говарда, либо он сбежит ночью и будет пробираться домой окольными тропами, с цыганскими таборами и блаженными странниками, голодая и сбивая ноги в кровь в одних башмаках на весь сезон.       Угроза вызвала смешанные чувства и привела к длительными совещаниям, но в итоге консилиум пришёл к решению, что Стив заслуживает помощи. Говард согласился было снова рискнуть шеей и интереса ради сунуться домой, но визги жены его остановили, и он просто субсидировал поездку. Со Стивом навязалась ехать Пегги, и её протесты мужа остановить не смогли. Джарвис поворчал-поворчал, как заправский камердинер, слишком опекающий барышню, и пошёл укладывать вещи.       Своё решение присоединиться к этим очевидным самоубийцам он мотивировал тем, что «кто-то же должен варить им нормальный чай». Стив же прошёлся по всем своим парижским апостолам, нашёл среди них несколько бывших военных и засел с ними за составление плана действий.       И вот в середине марта пути героев разошлись. Говард и Маша поехали в Англию готовить дом для триумфального или не очень возвращения друзей, а исполненный решимости и ледяной ненависти к Шмидту Стив и насупленный, недовольный Джарвис, на руке которого висела гордая и не менее решительная Пегги, отправились на вокзал.       Маршрут составили сложный, запутанный, с несколькими крюками и петлями, но по расчётам конечным пунктом должны были стать бывшие казачьи станицы, на территории которых теперь располагались ставки контрреволюционных командиров. Их было великое множество, но после разговоров с парижскими иммигрантами Стив пришёл к заключению, что лучше всего обратиться к полковнику Фьюри.       Его группировка держалась несколько особняком от напыщенных войск «белых», однако проводимые им операции, носившие скорее характер партизанской войны, приносили куда больше пользы, чем продолжительные заседания, совещания и разглагольствования о варварстве и невежественности приверженцев партии. Группировка Фьюри была невелика, что обеспечивало ей мобильность, однако на местах всегда можно было поднабрать недостающее количество народу или позаимствовать солдат у именитых командиров.       Сам Фьюри не был монархистом как таковым, вышел из простой семьи и из таких же набрал себе ребят. Он имел довольно максималистский взгляд на жизнь: было плохое, было хорошее, ну и иногда что-то посередине. И прошедший школу Японской и Первой мировой войн, сын простых казаков, а теперь опытный и любимый своими людьми офицер, Фьюри точно знал, что нынешний уклад России под эгидой Шмидта – до невыразимого плох. При царе тоже было несладко, но всё же не так дико.       Стив прослышал, что Фьюри вроде как тоже тяготел к западному политико-экономическому образцу, и это давало ему надежду на успех. О Фьюри и его ребятах ходило множество легенд, и Стив видел в нём идеального союзника и твёрдо верил, что, если ему удастся заручиться поддержкой самобытного полковника, он с лёгкостью добудет победу в этой дурацкой войне.       С этой верой он сошёл с поезда в бывшей станице и стал спрашивать на вокзале, не подвезут ли его до ставки. Бородатые, пыльные, с лицами, покрытыми шрамами, старики в тощих шинелях и куртках смотрели на относительно холёного молодого человека и его опасливо, но гордо озирающихся спутников и твердили, что лошадей нет, повозок нет и вообще ничего нет. Тогда Стиву это надоело, он схватил за шкирку пробегавшего мимо мальчишку и спросил, знает ли тот дорогу. Получив утвердительный ответ, Стив велел показывать и махнул рукой друзьям.       Они отправились пешком. Джарвис в первое мгновение был возмущён: с какой стати благородная, выросшая в ласке и уважении девушка должна тащиться на своих двоих через степь, покрытую грязью от талого снега, обдуваемая всеми ветрами и палимая солнцем, натирая ноги и рискуя наступить в коровью лепёшку? Но Пегги его осадила, заявив, что в такие времена выбирать не приходится, а их миссия достойна и бо́льших жертв.       Мальчишка-проводник резво скакал по просёлочным дорогам, через оттаивающие поля и оживающие леса, и то и дело принимался напевать. Стив и Джарвис тащили два чемодана, в которых лежало, разумеется, только самое необходимое, и по щиколотку утопали в размякшем южном чернозёме, а Пегги заметно отставала, пытаясь найти почву потвёрже, в противном случае рискуя знатно увязнуть каблуками.       Стив то и дело возводил глаза к небу и не мог нарадоваться. Вот оно: родное, русское, – как он мог понадеяться, что когда-нибудь сможет его забыть, заменив чем-то чужим? Белело вешнее солнце, очумевшие от радости ласточки, скворцы и грачи чёрными точками рассекали бездонную синеву, пахло прелой землёй, сыростью, немножко гнилью и, главное, весной – той настоящей русской, свежей, пьянящей, сладкой весной, которой не бывает больше ни на одном конце земного шара. Если не за землю, не за людей и не за уклад, то за эту весну, это небо, этот воздух Стив готов был бороться.       И за Баки, – подумал он, и сердце его мгновенно очерствело. За бедного, несчастного, заплутавшего Баки, который не пожалел себя, чтобы спасти Стива. Стив часто спрашивал себя, сделал ли бы он для Баки то же самое, и сразу же отвечал, что разумеется. Но потом Стив пытался представить страшные часы ужасов, издевательств, унижений и пыток, которые наверняка обрушили на голову Баки Шмидт и Пирс, и его пробирал холодный ужас.       О зверствах партийных дознавателей Стив только слышал, да и то в сильно искажённом и преувеличенном виде, но если хоть что-то из этого было правдой, то цена, которую Баки пришлось заплатить за любовь к Стиву и за провальную попытку изменить мир к лучшему, оказалась непомерно высока по сравнению с той небольшой порцией счастья, которую он успел из этой любви и этого торжества революции получить. И закончилось всё грубой, вульгарной казнью через расстрел, с какой встретились многие бывшие буржуа, аристократы и просто несогласные с методами Шмидта.       Но теперь тиран поплатится. Теперь вернулся законный и справедливый правитель, и он сделает всё, чтобы вернуть России былую славу и процветание.       Стив так углубился в свои мысли, что едва не лишился чувств, когда их прервал хлопок выстрела и свист пули прямо над ухом. Пегги вскрикнула и зажала уши. Мальчишка-проводник тоже заверещал и побежал обратно, даже забыв, что ему за труды причитается, выбрасывая из-под ног комья земли. Джарвис выронил чемоданы, выхватил пистолет, который не слишком старательно прятал под пальто, и принялся искать глазами цель. Только Стиву хватило ума поднять руки и крикнуть:       – Не стреляйте! Мы свои!       Поодаль от места, где их застали врасплох, над землёй выросла, подобно шляпке гриба, человеческая голова, а рядом с ней – ствол пулемёта.       – Что значит «свои»? – Раздался в ответ грубоватый мужской голос. – Все свои у нас за чертой окопов или по ставкам. Кто такие, отвечайте!       – Меня зовут Стивен Роджерс, я бывший капитан лейб-гвардии Преображенского полка. Со мной друзья, Маргарита Картер и Эдвин Джарвис. Мы сторонники контрреволюции, хотим поговорить с полковником Фьюри.       – Говорите с нами, а мы решим, сто́ите ли вы его времени.       – Стоит, – вмешалась Пегги. – Этот человек – последний из наследных князей Романовых. Он вернулся в Россию, чтобы помочь свергнуть Шмидта.       Если в абсолютной тишине бескрайнего поля разговор на повышенных тонах звучал, словно с арены Колизея, теперь повисла роковая тишина, в которой были едва слышны шепотки в окопе, из которого на приезжих всё ещё смотрел пулемёт. Наконец, тот же голос спросил:       – Почему вы приехали сюда? Вам надо было разыскать Колчака, а это вообще в другой части России.       – Мне не нужен Колчак или какой другой высоколобый, отмеченный наградами военно-политический эксперт и потенциальный диктатор, – ответил Стив. – Мне нужен деятельный, разумный человек с выдающимся послужным списком. Я слышал о полковнике Фьюри именно такие характеристики, и если только вы мне не скажете, что это ложь, я буду настаивать на личной встрече с ним.       Торчавшие над землёй шляпки грибов – головы дозорных – стали подниматься, и вскоре из окопа вышли несколько человек, одетых в разные части нескольких военных форм. У всех на руках были винтовки, но на пришлых они смотрели без враждебности.       – Пробирайтесь сюда, – крикнул им уже знакомый голос, принадлежавший, оказывается, высокому, крепко сбитому мужчине с рыжими усами. – Мы проводим вас к Фьюри.       Последний рывок дался путникам особенно легко, поскольку теперь у всех троих бешено колотились сердца от предвкушения безусловно судьбоносной встречи с полковником.       Во-первых, всем было интересно, каков же в реальной жизни человек, обладающий подобными характеристиками и легендарным ореолом. Во-вторых, от того, как встретит Фьюри гостей и какое решение по их предложению примет, зависел весь дальнейший путь России. Но Стиву не хотелось даже думать о том, что Фьюри может отказать и бросить страну на произвол судьбы.       То есть, отказаться от борьбы вообще он бы не мог ни при каком раскладе, но если бы он посчитал сотрудничество со Стивом невыгодным, даже если бы его самовольные действия привели к победе, по какому пути и под чьим началом пустили бы дальнейшее развитие России? Стив не много слышал о Колчаке, но достаточно, чтобы составить негативное впечатление, а что за люди остальные противники ныне правящего режима, он не знал совершенно.       Но опасения оказались напрасны.       Николай Яковлевич Фьюри был нахрапистым, но мозговитым воякой, одноглазым, с сединой на висках, хорошо развитой мускулатурой, курившим сигары и с невероятной устойчивостью к спиртному, которое он поглощал в лошадиных дозах. Он выслушал Стива скептически, всё время пытался вывести его на чистую воду или просто подколоть и с ухмылкой поглядывал на Пегги, чем вызывал её праведный гнев.       Поняв, что ему достался крепкий орешек, полковник решил попробовать радикальный метод и влил в Стива полбутылки коньяка, от которой, к вящему изумлению Пегги, в первый момент едва не потерявшей сознание от ужаса, что Стиву станет плохо от одного запаха, ему ничего не сделалось, и он ещё с нежностью и снисхождением водил Фьюри продышаться, когда злополучный коньяк закончился. Зато на следующее утро Фьюри с полной отдачей и серьёзностью выслушал планы Стива, посчитал их разумными, хотя и требующими корректировок, и разослал вестовых ко всем находившимся неподалёку командирам.       Едва заслышав слова «наследный князь», только что исполненные надменности и чванливости полковники и генералы примчались к Фьюри, которого всегда почитали за отщепенца, и кинулись бить челом перед Стивом, наперебой выдавая грязные секретики товарищей, надеясь получить похвалу и поощрение.       Но Стиву, конечно, было не до мерзостей и бесчинств, творившихся в южной армии. Он решил, что разберётся с этим позже, когда вырвет драгоценную Россию из лап узурпатора, и перешёл непосредственно к делу.       На экстренном совещании говорили в основном Стив и Фьюри, которые успели проникнуться друг к другу уважением и доверием, а поэтому легко приходили к компромиссному решению, а остальные только смиренно кивали и поддакивали. Про себя Фьюри пожалел, что Стив не появился раньше: сколько бы это сэкономило времени от междоусобных конфликтов.       Армию тоже снарядили на удивление быстро.       Таким образом в начале апреля на восточный фронт поскакали вестовые с сообщением о возвращении наследника Романовых и начале наступления, а Стив и Фьюри во главе крохотной, но заслуженной армии выдвинулись на Москву, по дороге сминая разрозненные войска партии, как срезает серп созревшие колосья.

Глава восемнадцатая, В которой история подходит к концу

      Всего за месяц чаши весов, до того целый год колебавшиеся примерно на одном уровне, резко накренились в сторону контрреволюции. До того бои случались редко, и бо́льшую часть времени занимали бесчинства обеих армий.       Войска партии грабили и истребляли целые деревни сторонников белых, войска повстанцев – грабили и истребляли деревни сторонников партии. Иногда они сталкивались на пути от одного селения к другому, и тогда завязывалось суматошное, и оттого ещё более кровопролитное сражение. Победители старательно добивали выживших и в отдельных случаях приводили пленников в родные сёла, чтобы расстрелять публично и объявить, что теперь эта земля принадлежит тем или другим, а потом начиналось мародёрство. Иногда противникам удавалось отбить свои деревни обратно и совершить затем месть, а потом удача снова поворачивалась к прежнему фавориту, и с такой динамикой война не сдвигалась с мёртвой точки, только и делая, что истребляя людей и разоряя казну и ресурсы. Но теперь у контрреволюции появилось что-то вроде путеводной звезды. Светоч в лице Стива зажёг их новой надеждой, и уже почти разложившаяся белая армия снова исполнилась боевого духа.       Путь на Москву был долог, так как приходилось делать остановки в больших городах, где укоренилась власть партии и повстанцев пытались задержать, но Стиву удавалось достучаться до сердец местного населения, и запуганные и замученные диктатурой жители неизменно поднимали восстание. Тогда из подполов и чуланов вылезали бывшие офицеры, откапывали на задних дворах оружие и присоединялись к разномастной армии, которая росла, как снежный ком, раз сорвавшийся с места и теперь несущийся сломя голову, пока не разобьётся.       Чуть с меньшим ажиотажем и большими препятствиями двигался в центральный регион восточный фронт, и, несмотря на отчаянное сопротивление верных партии частей, Москва оказалась в мешке, и верёвки у горла неумолимо стягивались. А весть о победоносном шествии демократии, которую теперь олицетворяла контрреволюция, летела далеко вперёд её поборников, и теперь остановки поезда Стива были санкционированы не вражескими войсками с целью задержать противника, а горожанами, которые просили бывшего князя выступить с речью, вынести приговор арестованным сотрудникам и взять с собой местных мальчишек, исполненных патриотического духа.       Стив злился ужасно, что его образ либерально настроенного освободителя не позволяет послать все эти церемонии к лешему и одним махом, имея теперь в союзниках всю среднюю полосу России, преодолеть дорогу до столицы и уже расправиться наконец со Шмидтом. Вместо этого ему приходилось возглавлять парадные шествия через города, принимать цветы и фотографироваться с детьми на руках для местных газет, позволять солдатам танцевать на некоем подобии балов, которые устраивались специально в честь избавителей, а потом оттаскивать их от девиц и накрытых столов.       Этот марш-бросок оказался для него испытанием едва ли не более тяжёлым, чем Первая мировая, и это при том, что тогда он был задохликом и едва ли мог держать оружие.       Стив с прискорбием признавался себе, что если бы не Фьюри, он бы опустил руки, позволил армии дальше разлагаться, дожидаясь, пока Шмидт не оклемается после первого потрясения и не пошлёт какое-нибудь элитное войско застать пьянствующую контру врасплох и перебить, как кроликов. А Фьюри всегда ставил Стива на ноги одним рыком, одним блеском в единственном глазу, и с такой же лёгкостью и бесцеремонностью он управлялся с солдатами. И только когда общими усилиями слегка поддатые парни грузились в вагоны и засыпали вповалку, полковник снимал маску грозного вояки и избавлялся от напускной жестокости и вполне добродушно беседовал со Стивом о скоте, севе и рыболовстве.       Стив много раз говорил, что если идея выгорит и контрреволюция победит, во главе нового демократического государства должен встать Фьюри, понимающий не только нужды, но и дух народа, но тот только меланхолично улыбался и говорил:       – Ну уж избавьте, вашблагородь, какой уж из меня президент. Это я уж тут так, пока война идёт, беру всё в свои руки и командую, потому что больше некому – одни идиоты вокруг, да и то – на воле же командую. А посади меня в кабинет – и сам задохнусь, и страну удушу. Нет уж, Стив Иосич: как вся эта канитель закончится, вы уж меня отпустите, мне землю пахать надо, и дом стоит нечиненый, а у меня жена, сёстры.       Эти речи были столько же умилительны, сколько душераздирающие. Примерно то же мог сказать каждый третий в армии, будь то офицер или простой солдат, на этой войне впервые взявший в руки винтовку. И осознание этого ещё больше зажигало сердце Стива жаждой мести за прекрасную страну и за великий народ, который так безбожно терзали и бередили, отрывали от родной земли и от любимого дела.       Взять хоть казаков. Да, жили большинство не богато, но каждый при своём наделе, в своём доме, со своей семьёй, и ни за какие горизонты они не глядели, занимаясь только тем, что кормило их.       Будучи городским жителем, Стив не понимал, чем занимаются целыми днями в деревнях. Всё, что он мог придумать, занимало от силы пару часов. Но нескольких дней на хуторе, где Стив часто бывал в гостях и видел, как устроено хозяйство, хватило ему, чтобы осознать: дел у сельчан было столько, что не перечесть по пальцам одной руки, и это было чудом, что в этой кутерьме они ещё находили время сесть за стол поесть и принять посетителя.       И такая это была слаженная, спокойная, продуманная и счастливая жизнь, что Стив думал: кому нужны балы, роскошные платья и золочёные коляски, когда есть эта чёрная рыхлая земля, эта искрящаяся река, полная рыбы, лазоревое небо и кишащие дичью изумрудные леса? Стиву было бы всё равно, если бы пышную Москву и лощёный Петербург сравняли с землёй и выгнали всю аристократию на улицу. Но за эту Россию, с богатой природой, грубыми, работящими мужиками и глуповатыми, но трудолюбивыми женщинами Стив будет биться до последней капли крови.       Он говорил об этом Фьюри, и Фьюри смеялся и дразнил, что если бы прежние цари думали так же, не нужна была бы никакая революция, и Россия бы жила себе, как на облаке, наивная, счастливая и довольная собой, прекрасно обходясь без технического прогресса и бесконечных бесполезных и невнятных реформ.       Но ещё Фьюри понимал, что рано или поздно что-то бы перевернулось внутри или снаружи, и либо произошла другая революция, ещё более страшная чем эта, либо жадные до территорий европейцы положили бы глаз на привольную и бескрайнюю, наполненную молодой кипящей кровью Россию, её ресурсы и невежественность людей и пришли бы сюда с огнём и мечом, чтобы разграбить, испортить и растоптать то, что не смогли постичь и приручить. Поэтому, говорил Фьюри, это даже хорошо, что всё произошло именно так, потому что всякому обществу надо пройти через междоусобную резню, чтобы сделать шаг из ямы застоя и поглядеть на мир новыми глазами.       Тогда он предстанет в совсем новом свете, откроются до того невиданные возможности, и жизнь пойдёт в гору, стоит только научиться ими пользоваться. И как раз для этого будет нужен понимающий, опытный и решительный лидер. Таким лидером, по мнению Фьюри, вполне мог бы стать Стив, если бы ещё в нём было поменьше ненависти и тоски.       Но не тосковать и не ненавидеть партию Стив не мог. Она отняла у него семью, положение, множество друзей, Родину и любовь всей жизни, а такие вещи не прощают, и Стив горел неуёмной жаждой мести, которую не остужали редкие казни наиболее отпетых военных преступников. Стив желал встречи лицом к лицу с виновником всех его несчастий, а Шмидт, напротив, не горел идеей выяснять отношения с наследным князем. Когда кольцо вокруг Москвы почти сомкнулось, он позорным образом сбежал через последнюю щель, оставив город на волю победителя, и Стив впервые дал волю гневу, отправив на тот свет почти всю верхушку партии.       Остатки отправились по тюрьмам, а рядовые сотрудники и солдаты пошли на исправительные работы и, присягнув на верность новой власти, вступили в ряды войска Стива. Теперь дорога лежала на Петербург, куда стеклись все оставшиеся силы, сохранившие верность Шмидту, и фанатичный, упёртый как баран Пирс готовился принять бой. Стив оставил в Москве небольшое подразделение для поддержания порядка, а сам повёл войска на Северную Столицу.       Бои шли на подступах к городу, на железнодорожных путях, на давно непаханых полях, а потом на улицах, площадях и даже в парках. Целые кварталы были залиты кровью, усеяны телами и наполнены стонами и хрипами раненых. Стив даже не хотел воображать, что должны были испытывать обыватели, запертые в домах – какой ужас и отвращение от происходящего у них прямо под носом. Не раз и не два видел он в окнах бледные от душевной боли лица мужчин, женщин и даже детей, страдальчески вцепившихся в отодвинутые занавески и прильнувших к окну, ненавидящих открывшееся им зрелище, но заворожённых его противоестественной мерзостью и оттого бывших не в состоянии отвести взгляд.       И о том, кто будет потом убирать трупы, обмывать и хоронить их, где найдут столько врачей, медикаментов и больничных коек, что делать с пленными, как дальше управлять страной, на одно поколение которой пришлось столько ужасов, что не перенести и десяти, Стив тоже думать не хотел. Ему сейчас хотелось быть эгоистичным мальчишкой, который упивается своей славой на поле боя, восхищением, с которым на него глядят товарищи, страхом, в который повергнуты враги, и иступляющим чувством наслаждения от давно желанной мести, которое теперь пьянило его и ударяло в голову, как шампанское.       Но Стив не мог не думать, и пока его тело было здесь, с саблей в одной руке и пистолетом в другой, его мысли были полны тягостных размышлений, от которых у любого нормально человека заболела бы голова.       Сражение продолжалось почти с рассвета и почти до заката. Немногие оставшиеся на ногах бойцы уже еле перемещались и убивали друг друга почти лениво. Бой отнёс их куда-то в район Васильевского острова, и когда Стив подумал, что если он сделает ещё один шаг или ещё раз поднимет руку, он непременно умрёт, даже несмотря на новое улучшенное тело, вдруг раздался пушечный выстрел. Это Фьюри поднялся на «Аврору», что означало значительный перевес в сторону повстанцев.       А в следующую минуту по набережной галопом пронёсся вестовой на коне, высоко поднимая над головой знамя контрреволюции, бережно вышитое Пегги по пути, и разорвал унылый лязг шашек и стрельбу победоносным кличем:       – Пирс убит! Александр Пирс убит! Победа!       И, действительно, с вражеских солдат будто спала пелена какого-то магического заклятия, и, как по команде, они стали бросать оружие, знамёна, поднимать руки и даже вставать на колени, будто прося о помиловании.       Стук копыт уносился всё дальше вдоль набережной, и вместе с ним затихала пальба, город погружался в зловещую тишину, какая бывает только после боя. Из вечернего тумана, мрачным чёрным силуэтом на фоне заходящего солнца, появилась «Аврора», на палубе которой ликовали и размахивали шапками бойцы Фьюри. Сам полковник стоял на носу и торжественно потрясал в воздухе кулаком. Стив не мог в это поверить: всё, конец, они победили, больше нет партии, Россия свободна, и это он, Стив Роджерс, который когда-то не мог пройти лишний километр по жаре и не упасть в обморок, добыл эту победу вместе с тысячами других мужчин и совсем ещё мальчишек.       Сколько из них уже никогда не переступят порог родного дома, не поцелуют матерей и жён, не покачают на руках детей и не засеют поля. Но их великая жертва сделала это возможным для тех, кто остался жить, и для многих последующих поколений, и она навек останется в сердцах и памяти, всегда будет примером мужества и патриотизма, и та тирания, которая была низвергнута благодаря ей, ещё долго будет страшной сказкой для потомков, которые, Стив надеялся, сделают всё, чтобы она снова не стала явью.       Садилось солнце, с реки налетал ветер и приносил запах воды, вытягивались и чернели тени. Стив стоял посреди кровавой улицы и никак не мог перевести дух. Он наблюдал, как солдаты собирают пленных в группы и конвоируют их к местам временного содержания, пока не освободятся тюрьмы и не свершится правосудие. Наблюдал, как собирают с земли оружие, знамёна, как из ниоткуда достают телеги и грузят убитых, как немногочисленные фельдшеры склоняются над ранеными в ожидании подмоги, которой на самом деле неоткуда взяться, если только все врачи города вдруг не кинутся на помощь.       Что делать дальше? Куда идти, что и кому говорить, какие отдавать команды? Ведь вскоре это исступление пройдёт и тысячи глаз обратятся к Стиву, дожидаясь от него приказов. Вся страна повернётся в его сторону и будет вопрошать, что ей теперь делать.       Но это всё будет не сейчас, это будет потом. Когда пройдёт тотальная чистка, когда будут выявлены и подвергнуты справедливому суду все злые гении революции, когда народ придёт в чувства после широкого гуляния в честь освобождения. Тогда Стив соберёт вокруг себя доверенных людей, засядет в каком-нибудь кабинете и составит план действий. Когда Россия чуточку поднимется из руин, начнутся политические реформы, будет написана конституция, укомплектован кабинет министров, избраны депутаты, начнётся налаживание международных отношений, и беглые аристократы вернутся в свои разорённые гнёзда.       Но не сейчас, не сегодня, это будет потом.       Стив вдруг ощутил такую усталость, что не думал даже о Шмидте, который, возможно, в это время пробирается из Петербурга к границе в надежде сбежать в Европу, набраться сил и начать свою работу заново, теперь посеяв своё семя раздора на более скромной территории, которую будет легче удержать и проконтролировать. И не было сил думать про Говарда и Машу, которые, скорее всего, мучаются в Англии от безызвестности и страха за судьбу друзей, о Пегги и Джарвисе, которые были в пылу сражения и неизвестно, пережили ли этот страшный день, и даже о Баки, который, если повезло, покоится в сырой земле, а если нет, остался на съедение собакам и никогда уже не увидит неба.       Нет, только не об этом, иначе у Стива не хватит мужества и он позорно расплачется от отчаяния и смятения. Пускай сейчас существуют только этот закат, туман, неспешная суета выживших, затихающие стоны раненых, стук колёс повозок, торжествующие гудки «Авроры» и ликование её захватчиков. Стив встретился взглядом с Фьюри, и тот улыбнулся, отечески кивнул, и Стив всё-таки почувствовал на щеках влагу.       Победа. Это было слишком большое слово, чтобы уместиться в его душе, оно рвалось на волю всеми доступными средствами, и если бы не светская сдержанность, Стив бы сейчас скакал и прыгал по кровавым лужам, наступая на ноги трупов, и верещал, как школьник в последний день учёбы. Но вместо этого он только стоял и со слезами в глазах, затуманивавшими взгляд, следил, как ползёт за крыши домов солнце, окрашивая небо в алый, как окрасила мостовую пролитая сегодня солдатская кровь.       Раздался ужасающий грохот, и на противоположном берегу взвился огненный столб, поглотив роскошную лазурь Зимнего дворца. Все замерли и ошарашенно уставились на языки пламени, лизавшие небесный купол и танцевавшие у самой кромки воды.       – Что такое? В чём дело? – По немногочисленной толпе поползли тревожные шепотки, но их перекрыл усиленный рупором вечно спокойный и немного насмешливый голос Фьюри:       – Не беспокойтесь, господа, никакой паники. Это тоже часть операции. Несколько наших групп были посланы на поиски Шмидта с целью уничтожить. Как видно, – Фьюри наглядно показал в сторону полыхающего памятника архитектуры, – тирана больше нет. И я уверен, что как только наши люди вернутся, они с удовольствием и в красках расскажут обо всём, что там произошло. А теперь, пожалуйста, вернитесь к работе, нам нужно до темноты очистить набережную.       Эти слова будто вернули Стива к жизни, и он в несколько неосознанном состоянии тоже стал помогать грузить раненых и мёртвых.       Если победа так потрясла и захватила его, то факт гибели Шмидта он воспринял как должное и даже не ревновал, что узурпатор пал не от его руки, как и Пирс, и ещё множество безымянных мерзавцев, повинных в истязаниях России и гибели её людей.       Сил на месть уже не было, не было сил на ненависть, – всё, что осталось, сейчас нужно было бросить на помощь друзьям. И поэтому Стив был просто благодарен тем, кто отправил его врагов на тот свет. «Надо будет потом представить их к награде», – пронеслось у него в голове, когда он переносил на телегу совсем дряхлого уже старика, убитого пулей, пробившей лёгкое, который шёл на этот бой, как в последний путь, надев парадный мундир, все ордена и медали. «Надо будет проследить, чтобы их передали семье, – сказал себе Стив, – а если её нет, поместить в музей, вместе со снимком и биографией, чтобы долгие поколения помнили, какие у нас есть герои, и гордились ими, как горжусь сейчас я».       Слишком много мыслей, слишком много открытий и переживаний. Стив даже не думал о том, что делают его руки, пока он блуждает сознанием где-то в других мирах. И когда глубоко за полночь он с остатками своей армии вернётся на вокзал, выбранный временным пристанищем, он заснёт, едва его тело примет горизонтальное положение, и ему покажется, что он проспал целую вечность, прежде чем его разбудят солнечный свет, оклик по имении и боль во всём теле, говорящие о том, что Стиву предстоит новый день, полный тяжёлой работы, невозможных решений и слишком большого количества мыслей для одной головы.       Но он справится. Так Стив решил ради родителей, опекунов, родственников, друзей, соратников, Говарда, Пегги и Баки. Когда дел станет поменьше, он попытается найти его захоронение или останки, а если не удастся, Стив возведёт в память о нём кенотаф, прямо здесь, на стрелке Васильевского острова, где стоит сейчас он сам и засыхают лужи крови, пролитой такими же, как Баки, солдатами, сложившими голову во имя великой цели, имя которой Свобода.

Эпилог

      История, как известно, не терпит сослагательного наклонения. И хотя историкам и любителям всегда интересно задаться вопросами и выстроить целые теории на самые невероятные темы, мировой порядок останется неизменным. Как бы ни кричали прогрессивные граждане о том, что каждый человек сам делает свой выбор, и из этих маленьких решений складывается история, мировой порядок движется по установленному пути, и хотя мелкие колебания неизбежны, то, что должно было произойти, всё равно произойдёт.       Конечно, все мы знаем, что события Первой мировой войны и революции в России разворачивались не так (хотя, конечно, автор этого произведения приложил все усилия, чтобы сохранить хотя бы контуры исторического канона, возможно, несколько топорно вписав в них любимых персонажей). Получилась своеобразная вариация на тему: «А что, если бы?»       Что, если бы Лжедмитрий удержал власть? Что, если бы восстание Пугачёва победило? Что, если бы брат Александра I не отрёкся от престола? Что, если в самом деле кто-нибудь из оставшихся Романовых попытался вернуть власть монархии и потеснить большевиков? Бесконечное количество вопросов к истории порождает бесконечное же количество гипотез и теорий заговоров, и для доказательства их состоятельности поднимаются такие секретные документы, которых никогда не существовало.       А между тем всё просто и прозаично. Произошло то, что произошло, и с этим уже ничего не поделаешь. Нам, потомкам, остаётся только жить с тем, что оставили нам предыдущие поколения, и только от нас зависит, как мы распорядимся своим наследием: преумножим его, зароем в землю или выбросим на ветер.       За что же мы так любим альтернативные реальности? Почти сказочные версии того, как могли развернуться известные события?       Дело в том, что приятно чувствовать себя властелином истории. Простой студент может сидеть над планом битвы при Бородино и размышлять: если послать эту батарею сюда, было бы то-то, а если эту дивизию сюда, случилось бы это.       В зависимости от богатства фантазии каждого подобного теоретика, в эти псевдонаучные рассуждения могут вплетаться героические персонажи, совершающие подвиги, влюбляющиеся, умирающие за Родину или возвращающиеся с победой к родному дому. Таким образом мечтатели, придумывающие эти истории в контексте уже существующей, всеобще признанной и утверждённой, как бы проживают ещё одну жизнь, узнают и испытывают такое, с чем никогда бы не столкнулись в реальности, и наконец, они сами становятся кем-то другим, каким-то высшим идеалом и хотя бы ненадолго могут испытать восторг и гордость за себя, ассоциируя себя с какими-то вымышленными персонажами, участвующими в вымышленных событиях, прототипами для которых послужила наша дорогая и любимая мировая история.       Так что надо сказать ей спасибо за её гибкость и за то, что среди скучных и долгих политических прений и экономических реформ есть ещё кровавые сражение и шекспировские трагедии, которые захватывают, как хорошая книга или динамичный фильм. И самое в ней приятное, что она не имеет конца, и каждый новый день добавляет страницу в её летопись, а количество версий возможного развития событий не знает пределов, поэтому можно создавать всё новые и новые сюжеты и героев.       Наверное, надо бы рассказать, чем всё-таки закончилась история такого вымышленного персонажа, как Стив Роджерс. Кто-то придумал его для нас, а мы придумали для него миллионы новых биографий и приключений. На этот раз он встал во главе свободной страны, окружил себя преданными и сведущими в государственных делах специалистами и бросил все силы на реставрацию родины.       Тысячи солдат вернулись домой. Давно не знавшее крепкой мужской руки хозяйство нехотя пошло на лад, и к осени земля была вспахана, скот откормлен, дома починены, и повсеместно было налажено прежнее самоуправление. Периферия и удалённые регионы опасливо, крошечными шажками вошли в привычную колею жизни и вздохнули с облегчением.       После всего пережитого сложно было поверить, что новая власть не застанет их врасплох, не придёт отнимать с таким трудом нажитое имущество, воспользовавшись доверием и невежественностью рабочих и крестьян. Но Стив Роджерс держался молодцом: был добр и терпелив к народу, и постепенно ему поверили, его полюбили, и вечерами, опершись на плуг, мужики часто говаривали: «Вот он у нас какой, последний Романов!» А женщины хихикали, обсуждая как он хорош собой и как повезёт будущей невесте. Но невесты не было, да и не до того было главе правительства.       После восстановления жизненного ритма страны, все силы были брошены на формирование политического уклада, и к Новому году была принята конституция, провозглашавшая Россию демократической республикой, и по всей стране начались выборы членов правления. Отбор прошли сотни кандидатов, и остались десятки. Мало разбирающиеся в этих делах избиратели не понимали значения цифр и громких слов, которые произносили в своих речах и печатали в своих брошюрах претенденты на должности, зато многих они видели в деле, и те стали безусловными победителями.       Срок службы был установлен небольшой, чтобы исполнители власти не успевали от неё испортиться, к тому же выборность на всех уровнях позволяла пробиться людям из низов. Именно на это рассчитывал Стив: всё время вливать в организм правления свежую кровь, которая будет нести по венам страны жизненные ресурсы и обеспечивать здоровую, активную деятельность.       Стив только был удручён тем, что его избрали в президенты. Он не хотел власти – только мира и благополучия для народа, но раз уж сейчас он стал единственным олицетворением этих столпов, ему и нести этот крест, пока ему не сыщется достойная замена. Однако Фьюри, вопреки желанию занявший пост министра обороны, с привычной усмешкой предупредил Стива, что привыкший к монархии народ теперь воспользуется своими дарованными демократией правами так, чтобы идеального по их мнению правителя удерживать в должности до победного конца, и какой начнётся хаос после смерти Стива, Фьюри вообразить не мог.       Стив оказался прав в своём предположении, что после реставрации в Россию потечёт обратный поток миграции. Все беглецы вернулись на Родину и принялись бить перед Стивом челом, требуя назад свои заводы, предприятия, земли, леса и бесконечные квадратные метры. Стив не мог решать такие вопросы в одиночку и собрал специальную комиссию по делам собственности. Она была составлена из добросовестных честных чиновников, и работа кипела днём и ночью. Постепенно к репатриантам возвращались скудные части их дореволюционных владений, но после иммиграции они были благодарны и за это.       Для них как никогда стало важно осознание неприкосновенности, и если по документам у них была крошечная квартира и мизерная сумма на счёте, но зато неотъемлемая и неприкасаемая, они готовы были довольствоваться этим, вкалывать как проклятые и на всём экономить, ведь теперь главным для них была уверенность в завтрашнем дне: что это у них не заберут, что самих их не тронут, и что всегда будет хоть какая-то работа, хоть какая-то еда, и повсюду родная речь, повсюду люди в таком же точно бедственном положении. А когда беда общая, уже не так страшно: вместе победим.       Приехали Говард и Маша. К Старкам вернулась прежняя квартира, но теперь там жили две семейные пары, потому что Пегги и Джарвис так и не уехали в Англию. Пегги просто не могла бросить Стива одного расхлёбывать эту кашу, а Джарвис не мог бросить взбалмошную, но мужественную супругу. А потом как из-под земли стали вырастать бывшие друзья по кружку Говарда, и Стив никогда бы не подумал, что будет так рад их видеть. Особенно Наташу, такую деловую и нахальную, какой она была до отъезда, только теперь ещё более отважную и упёртую. А муж всюду ходил за ней хвостиком и благоговел перед её воинственным духом.       Вместе с Говардом он стал поднимать науку и технический прогресс, под их ответственность из тюрьмы выпустили для сотрудничества доктора Золу, который трусливо пытался сбежать после крушения партии, но не пробрался дальше, чем до границы области.       Работа шла. Каждый человек, подобно муравью, вносил свою посильную лепту, но вносил её честно, охотно и с полной отдачей, и от того каждая крупица была ценна. Стив смотрел на поднимающуюся из пепла Россию, и вздыхал с облегчением. Сейчас ему ещё приходится контролировать процесс возрождения, но скоро всё стабилизируется настолько, что жизнедеятельность страны станет механической, каждый муниципалитет будет править своим наделом, и верхушке власти останутся только международные дела и какие-нибудь крупные решения. Но пока можно приопустить руки, немножечко расслабиться, наконец выспаться после стольких дней работы на износ и заняться личными делами.       Стив непременно хотел найти место упокоения Баки. Он поднял все документы, связанные с его заключением и расстрелом, но нигде не упоминалось ни о месте проведения казни, ни об аутопсии, ни тем более о похоронах. Стив лично говорил со всеми оставшимися с тех времён сотрудниками партии, сидевшими по тюрьмам, но те лишь пожимали плечами. Удалось только выяснить, что в последний момент на место примчался доктор Зола и просил отменить приговор, но было поздно и несколько выстрелов всё-таки прогремели. Доктор кинулся к упавшему телу и стал что-то яростно шептать Шмидту, после чего был отдан приказ всем удалиться, и что дальше произошло с телом Баки, из ныне живущих не мог знать никто, кроме самого Золы.       Стив вызвал его на допрос, и тот долго ломался и мялся, но наконец выдал месторасположения одного секретного архива, где Стив к своему ужасу обнаружил документы по бесчеловечным экспериментам над людьми, жертвой которых в период «следствия» стал и Баки. У Стива не было сил читать про все кошмарные опыты, которые ставили над заключённым, и сожаление, что не он убил Пирса и Шмидта, снова закралось к нему в душу. Но Стив заставил себя успокоиться и продолжить чтение. В конце папки он нашёл сведения, которые зажгли в нём невероятную надежду.       Эксперименты превратили Баки в безвольную марионетку, физически усовершенствованную, но почти уничтоженную морально. На момент казни, несмотря на плачевное состояние, у него наблюдалась повышенная клеточная регенерация, а так как было произведено меньше выстрелов, чем предполагалось, и они были неточны, Золе удалось подлатать своё детище. Воистину, это был прорыв. Если бы программу довели до конца, Золе бы удалось вывести некое подобие сыворотки Эрскина и одарить партию армией непобедимым бездушных роботов, и тогда, возможно, тому миру, каким мы его знаем, пришёл бы конец, но контрреволюция подошла как раз вовремя.       При отступлении из Москвы Баки – уникальный образец – прихватили с собой, и содержался он непосредственно при Шмидте, как домашнее животное, но раскопки на месте взрыва в Зимнем Дворце его тела не обнаружили, и для Стива это значило только одно: Баки всё ещё может быть жив. Сломлен, напуган, ранен, болен, голоден, нищ, – но жив.       Если Баки удалось выбраться из-под завалов, скорее всего, он был оглушён и обескуражен тем, что происходило вокруг него, и скорее всего, он боялся снова попасть в лапы партии, и поэтому бежал в такое место, которое казалось бы ему безопасным. Стив скорее почувствовал, чем узнал, где надо искать. Стив поднял кое-какие архивные записи лейб-гвардии и, на время передав бразды правления в доверенные руки Фьюри, отправился поездом вглубь России.       Какие просторы! Какие лазоревые дали! Чернота вспаханных полей и дрожащие контуры лесов на горизонте! Пасущиеся стада, крестьяне, засевающие злаки, и воздух, девственно чистый, сладкий и лёгкий настолько, что кажется – вдохни побольше, и взлетишь под этот купол, как шарик.       Стив не отходил от окна ни на мгновение и недоумевал: как же кто-то может выбирать власть и деньги вместо этой свободы и красоты? Насколько чёрствыми и бессердечными должны быть такие люди? Ведь это всё равно, что предпочесть нежным рукам матери пошлые объятия проститутки. И Стив с горечью думал о том, что ещё не один год ему предстоит возвращаться в этот деревенский покой и гармонию только в мечтах, в то время как вокруг него будет носиться рой секретарей, перенося, как пыльцу, тонны документов.       От вокзала Стив ехал на телеге, которой правил местный мужик. Бородач счастливо улыбался, жевал хворостину и горланил удалую песню, и Стив невольно улыбался вместе с ним. Он был рад, что крестьянин его не узнал, иначе сложно представить, какая суматоха началась бы в деревне из-за приезда самого́ президента, некогда августейшей особы.       Со своим попутчиком Стив распрощался на окраине поселения и дальше пошёл пешком.       Искомый дом стоял на отшибе. Когда-то вокруг были огороды, хлев и амбар, а теперь осталась только лачужка и дырявый во многих местах плетень. Уже издалека Стив заслышал лязг пилы и прибавил ходу. Сердце бешено колотилось в эти тягостные секунды ожидания, ведь теперь здесь мог жить кто угодно.       Стив обогнул дом и оказался на небольшом заднем дворе. Тесно были натыканы несколько грядок, стояла лохань с водой, из неё пили две козы и поросёнок. А спиной к Стиву стоял мужчина и пилил на козлах бревно. У Стива перехватило дыхание от его вида.       Длинные волосы были немыты и свисали на лицо. В сгибе спины отражались страшные месяцы пыток и истязаний. Одежда была старая, заношенная, в заплатах и пятнах и слегка болталась на отощавшем хозяине. А ещё у человека не было левой руки. Стив даже на мгновение подумал, что это не Баки, ведь какой непобедимый солдат может быть с одной рукой? Но чувства были сильнее логики, и Стив изо всех сил сдерживался, чтобы с низкого страта не броситься к этому человеку на шею со слезами.       – Баки?       Пильщик обернулся, и Стиву пришлось подавить ещё один истерический позыв. На него смотрело родное и любимое, хотя осунувшееся и замученное лицо. Но страшно было не это. Страшен был взгляд в некогда лучезарных глазах. Они потухли. Остались два холодных светлых зрачка, остановившихся на Стиве, и в них не было узнавания.       – Простите, вы мне? – переспросил он, оставляя пилу в бревне и вытирая правую руку о штанину. – У меня не бывает гостей, и я могу не узнать знакомых. Вы не скажете ваше имя?       У Стива тряслись руки, ему хотелось протянуть их к Баки, дотронуться до него, ощутить тепло его тела, убедиться, что перед ним действительно человек из плоти и крови, а не чересчур яркий призрак, но он сдерживался и пытался укротить дрожь в голосе.       – Меня зовут Стив. Стив Роджерс. Ты меня совсем не помнишь?       – Как же! Освободитель нации Стив Роджерс, последний Романов – знаю, наслышан: новости всё-таки и до сюда долетают. – Бледные, высохшие губы Баки тронула вежливая, но безличная улыбка. – Чему обязан такой честью?       – Баки, я… – Стив запнулся, не зная, что сказать. – Я думал ты умер.       – Наверное, так и было, в какой-то момент. – Баки кивнул. – Видите ли, моя жизнь началась с того, что я выбрался из-под завала и увидел город в огне. Я не знал даже, кто я такой, и сам не знаю, как добрался сюда и почему поехал именно в это место. Но вы, кажется, знаете? – И Баки подозрительно прищурился.       – Да. – Стив всё-таки не сдержал слезу и всхлипнул. – Да, я знаю тебя. Ты – Джеймс Барнс, ты был унтер-офицером Преображенского полка, сражался на полях Первой мировой войны и стал невольным участником революции. Тебя арестовали при попытке бегства из страны. Тебя должны были расстрелять, но сделали подопытным кроликом. Ты был в Зимнем Дворце, когда его подорвали вместе со Шмидтом. А ещё ты… Я…       Стив сделал несколько неуверенных шагов в сторону Баки и остановился почти вплотную к нему. К его удивлению, Баки не отшатнулся, но смотрел на незваного гостя с опаской, как если бы тот был полоумным.       – Мы были друзьями, Джеймс. Баки. Это твоё прозвище – Баки. Тебя так звали все. Однополчане, офицеры, друзья. Только никто не помнил, откуда оно взялось, это прозвище. Баки и всё тут. И я жив благодаря тебе, Баки. Я, и Говард Старк, о котором ты тоже слышал, наверное, и его сестра Пегги, и очень многие люди. И я так рад, что ты жив, Баки, я не могу выразить это словами: я думал, что потерял тебя навсегда. Я вернулся в Россию только поэтому – хотел отмстить Шмидту, но вот он мёртв, Россия спасена, а ты жив, и я стою сейчас перед тобой, и как будто не было всех тех лет, и этих ужасов. Ах, Господи, если бы ты только мог сказать то же самое, но тебя терзает прошлое, которого ты даже не помнишь. Как мне жаль тебя, Баки, но как же я рад, что ты жив, и мне так сложно в это поверить. Боже, ты позволишь мне, можно я…       Стив всё-таки поднял к Баки дрожащие руки, и он схватил его за правое запястье, а левую ладонь Стиву всё-таки удалось положить Баки на плечо. Они смотрели друг на друга в упор, и Стив видел во взгляде Баки огромный, титанический, как грозовая туча, страх, заволакивавший всё его сознание. Но Стив чувствовал на коже прикосновение мозолистых, тёплых пальцев Баки, и ему этого было достаточно для счастья. Теперь бы он даже мог спокойно умереть, будучи уверен, что Баки жив и как-нибудь да справится.       А потом Баки вдруг подался вперёд и поцеловал Стива в губы. В этот момент мир будто бы остановился, почернел и рассыпался вокруг них, оставив только пустоту, оглушительную тишину и это мгновение, запечатлённое в нежнейшем прикосновении. Этот миг длился дольше, чем существует вселенная, но был короче той доли секунды, в которую произошёл Большой Взрыв. Баки отстранился и посмотрел на Стива с ещё большим ужасом.       – Я не знаю, почему я это сделал. – Он выпустил руку Стива и отошёл. – Я не знаю даже вас, но мне захотелось это сделать, и я не смог сопротивляться. Простите.       Стив не выдержал. Обхватил Баки обеими руками и прижал к себе. Теперь он уже открыто плакал и не стыдился этого. Баки неловко обнял его в ответ, и Стив почувствовал, как он расслабляется, будто успокаиваясь и удостоверяясь, что никакая опасность ему не грозит. Стив улыбнулся и несколько раз поцеловал Баки в горячую, липкую от пота шею, а потом разомкнул объятия.       – Всё правильно. – Уверенно кивнул он. – Так и должно быть. Я приехал за тобой, потому что ты мой. Моя единственная любовь, смысл моей жизни, и я обещаю тебе, клянусь землёй наших предков, что я больше никому тебя не отдам, не позволю никому причинить тебе вред, укрою тебя от всех кошмаров и не выпущу из объятий, пока ты не будешь готов. Ты хочешь этого? Ты поедешь со мной? В Москву. К нашим друзьям. Там есть хорошие врачи, они тебе помогут. Там я буду всегда рядом, только позови. Ты веришь мне, Баки? Ты вернёшься ко мне?       – Я никогда не бросал тебя, – ответил он, потупив взгляд. – Любимые ведь всегда с нами, в нашем сердце. У меня отняли руку. Мне стёрли память. Чёрт его знает, что ещё могло прийти им в голову. Но моё сердце бьётся, значит они не вырезали его. И оно толкнуло меня к тебе, значит оно по-настоящему моё. И оно говорит мне, чтобы я шёл с тобой. И я пойду. Потому что хочу этого. Да, хочу. Я устал, Стив, это ведь твоё имя? Мне нужен кто-то, кто не покинет меня. Не покинешь?       – Никогда. – И Стив снова прижал Баки к себе и поцеловал, на этот раз чуть смелее и жарче.       Стив был не из тех, кто нарушает слово. Через пару дней они вернулись в город, и Пегги с Наташей рыдали наперебой, повисая на шее Баки, ошеломлённого подобным вниманием девушек. Стив пригласил для него лучшего врача и проводил с Баки всё свободное время. У них бывали хорошие дни, как тогда, в деревне, когда Баки расслаблялся, вспоминал и раскрывался. Но бывали плохие, когда его окутывали тени прошлого, и он чурался людей, вздрагивал от каждого звука и даже Стива к себе не подпускал.       Но любовь и дружба всё преодолевают. Постепенно хорошие дни всё больше преобладали над плохими, и настало время выйти из убежища редстать перед миром. Баки уверенно сделал этот шаг, и мир принял его с распростёртыми объятиями. Баки узнавал друзей, вспоминал имена и события минувших лет, охотно сходился с новыми людьми и вскоре, как в давние времена, стал душой ближнего круга Стива, но наотрез отказался соваться в политику. Он предпочёл остаться тайным любовником – тем, кто на публике изображает друга, но вечером ждёт домой с горячим ужином, тёплой постелью и страстными поцелуями.       Наверняка многие знали, а кто не знал – те догадывались, но это не имело значения. Рядом со Стивом Баки чувствовал себя в безопасности, но даже если бы они бедствовали и за ним гнались армии врагов, он всё равно был бы счастлив просто оттого, что они были вместе.       Эта история может продолжаться бесконечно, до их последнего вдоха. В ней было много хорошего и довольно плохого, но оно всегда воспринималось философски, через него перешагивали, раз за разом возвращаясь на проторенную тропу мирной и гармоничной жизни.       Последние её годы Стив и Баки провели в деревне: обрабатывали землю, пасли скот, любовались небом. И много раз Баки заставал Стива на пашне или в огороде, стоящим на коленях и сжимающим в кулаке комок почвы. В глаза Стива в такие моменты были слёзы, но когда он поднимал на Баки взгляд, на его губах неизменно была улыбка.       – Это – наше, – говорил он. – Родное, неотъемлемое и прекрасное. За это стоило сражаться.       Тогда Баки становился на колени рядом с возлюбленным, целовал кулак, в котором он сжимал землю, затем лоб, уже покрытый морщинами, и улыбался тоже.       – Да, – отвечал он, – стоило.