Дорога домой

Глава десятая, В которой Баки отправляется в Европу

      Стива угораздило заболеть в начале июня, и он провалялся около месяца с переменным улучшениями. Доктор Эрскин был при нём почти безотлучно, иногда наведывались августейшие родственники – то ли искренне поддержать, то ли из любопытства посмотреть, выкарабкается Стив на этот раз или нет. Во время очередного такого сомнительного визита Стив не побоялся Бога и в присутствии ординарца без рода и племени обругал последними словами одного из своих многочисленных кузенов, а потом не преминул пояснить, что его болезни стали своеобразным развлечением у Романовых, и каждый раз они без стыда и совести делают ставки на его выживание.       Баки не мог поверить своим ушам, что в царской семье, которая должна быть для народа примером благочестия, могут происходить такие чудовищные и бесчеловечные игры. После этого Стиву в очередной раз стало хуже, и навещавшая его вдовица Сергея Александровича предложила пригласить священника, чтобы тот обвенчал Стива и Пегги, хоть бы и при таких трагических обстоятельствах. Но Стив от этой затеи отказался, понимая, что если он сделает Пегги вдовой, ей ещё много лет будет не видать счастья в личной жизни, и никакие наследство и принятие при дворе его не заменят.       Поэтому свадьбу переносили неделя за неделей, и наконец в начале июля Стив встал на ноги и велел поскорее готовить торжество. Баки получил свой парадный сюртук, и Стив сам показывал ему как закалывать галстук и носить цветок в петлице. Баки с любопытством и удовлетворением рассмотрел себя в зеркале и даже проникся искренним любопытством узнать, каким будет платье Пегги.       Но судьба распорядилась иначе, и невесте не пришлось прошествовать к алтарю под руку с братом, исполняющим обязанности отца; гостям не довелось покрасоваться в новых нарядах и откушать яств, заказанных для торжества; молодожёны не отправились на Капри в медовый месяц, где собирались провести прекрасные деньки вдали от посторонних глаз на двух разных виллах со своими истинными возлюбленными, запрятав подальше обручальные кольца. Баки не пришлось умасливать начальство и выбивать себе внеочередной отпуск, Говард напрасно заказывал оркестр, Джарвис оказался избавлен от необходимости паковать две горы чемоданов, Пегги напрасно тренировала новую подпись по фамилии мужа. Едва продохнувшие от напряжённой политической ситуации Романовы не успели даже как следует прийти в ажитацию в связи с предстоящим бракосочетанием.       Грянувший где-то далеко выстрел как будто бы эхом отдался в ушах каждого человека в России, кто хоть как-то был связан с политикой, экономикой или военным делом. 28 июля в Сербии был застрелен наследник австро-венгерского престола и началась Первая Мировая война.       Зачем была нужна России эта война? Почему ей не сиделось на месте? Даже такие ярые царисты в окружении Баки, как полковник Романов, отец Пегги, Говард и сам Стив были возмущены и твердили, что всему виной излишняя набожность Николая Александровича, который мотивировал вмешательство в чужие распри помощью братьям-славянам. Но дело тут было гораздо глубже, и несчастный Франц Фердинанд был лишь мелким поводом, чтобы начать большой открытый конфликт.       На тот момент в Европе было тринадцать стран, и у каждой из них были свои претензии к соседям, свои интересы и далеко идущие планы, и по большому счёту Россия здесь была нужна скорее для отвода глаз и отвлечения внимания. Солдаты недоумевали: как может не видеть этого всемогущий император, когда даже им, необразованным воякам, это ясно как божий день? Но как бы ни возмущались защитники отечества и ни щеголяли друг перед другом доказательствами, что им на этой войне не место, в середине августа высочайшим приказом войска были направлены в восточную Пруссию, и 18 августа Преображенский полк почти в полном составе оказался в числе героев, выигравших Галицийскую битву.       Маленький Стив с боем доказал своё право командовать собственной ротой на поле сражения, и под его началом сотня отчаянных ребят кинулась под вражьи пули и упала грудями на штыки, чтобы вырвать этот клочок земли из лап австро-венгров.       Впервые оказавшийся в настоящем сражении Баки едва не сошёл с ума от ужаса увиденного. Дым, осколки, пыль, взрытая бомбами и конскими копытами земля, усеянная гильзами, как праздничный зал конфетти, повсюду грохот, крики, стоны раненых и умирающих. Сколько раз пуля просвистывала прямо над ухом, сколько раз Баки едва успевал отскочить от упавшей гранаты, увернуться из-под копыт взбесившейся лошади и перехватить занесённую над ним руку с ножом! А как ему не хотелось убивать!       Баки всегда смутно догадывался, что люди, отнимающие чужие жизни, идут на поводу у каких-то очень сильных чувств, и отец как-то раз сказал, что в войне ты не чувствуешь ничего, кроме ненависти и страха. Баки был готов признать, что ему было страшно – от каждого выстрела сердце у него уходило в пятки, и, когда ему угрожала опасность, он весь собирался в кучку и бился, как дикий зверь. Но стоило ему столкнуть с себя ещё один труп врага, он смотрел в обезображенное смертью и такое же напуганное, как у него самого, чужое, незнакомое лицо и не чувствовал в себе ненависти, ни к этому человеку, который пытался лишить его жизни, ни к одному из этих тысяч, столкнувшихся в схватке на поле боя.       Баки хотелось бухнуться на колени, орать, зажимать уши и рвать на себе волосы, чтобы не видеть и не слышать этого мракобесия, окружившего его и захватившего, как ураганный ветер, но было нельзя. Мгновенное промедление, и уже он сам мог бы лежать на рыхлой, чёрной и пропитанной кровью когда-то, наверное, плодородной земле с развороченными внутренностями, перерезанной грудью или дырой во лбу. И в такие моменты Баки думал о Стиве, напоминал себе, что они попали в эту передрягу вместе, и хотя Стив тоже понимает, что война эта – фарс и растрата человеческих ресурсов, честь и долг перед отчизной привели его на этот фронт, и Баки пошёл если не за долгом или собственными убеждениями, то хотя бы за Стивом.       На войне тебя спасает только знание, за что ты дерёшься. Многие умирали вокруг, потому что этого знания у них не было, но у Баки был Стив, и ради него он был готов сложить голову, но это только в крайнем случае, а так – покрепче перехватить шашку, перезарядить винтовку и вперёд, в атаку, с гордостью глядя на развевающееся в авангарде полковое знамя.       В это время, пока солдаты гнули спины и теряли жизни и конечности на полях сражений, плелись в высшем командовании свои интриги, государства выбирали, на чью сторону им встать, территории захватывались и отбивались снова, опустошались и отрезались от мира целые поселения, и за первые полгода войны ни одна из враждующих сторон ни на шаг не приблизилась к удовлетворению своих требований.       Новый Год преображенцы встретили в окопах и землянках, грея руки о чашки и пытаясь напевать что-нибудь весёлое. Командиры тщились поддерживать в своих солдатах оптимистические настроения, и даже как будто сами верили, что война не может продлиться долго, что полная победа – вопрос всего пары сражений, и уже очень скоро Тройственный Союз склонит покорённые головы, как когда-то нагнули к земле знамёна Наполеона. Но не так просто было убедить в этой несокрушимости идеалов и мощи русской армии солдат.       Они перешёптывались, искоса поглядывали на командиров и не понимали, за кого, почему и на чьей стороне они воюют. Они не видели в этой бойне интереса не только лично для себя, но и для страны в целом. В то время как правительство и высшие чины считали, что битва за правое дело и высшую благую цель поднимет патриотический дух солдат и воскресит в них веру в мудрость и могущество царя, эффект получился ровно противоположный, но почему-то офицерство было либо слепо к этому моральному упадку, либо сознательно предпочитало его не видеть, чтобы не занимать голову ещё и этим.       Их волновали проваленные операции, потери, недостаток фуража и амуниции и надежды на плодородной почве войны взрастить себе новые награды и продвижения по службе. В это военное время Баки сам стал офицером – прапорщиком, но так как назначение было временным, спешным и вынужденным, Баки не успел осознать себя ответственным за боевой настрой солдат и вместе с ними недоумевал, почему они продолжают гнить в окопах и недоедать, когда могли бы просто сложить оружие и уйти домой, сказав, что они тут ни при чём, и пускай Европа хоть сама себя раздерёт на клочки – им будет всё равно. И тем более он недоумевал, как этого может не видеть Стив.       После успеха в Галиции он будто нырнул в туман и вместе с остальными командирами слепо верил, что ещё пара побед, и противник преклонит колени. Одурманенный собственной везучестью, он не воспользовался возможностью остаться в стороне от сражений в связи с шатким здоровьем, и осенью Преображенский полк, не успев как следует отдохнуть, опрометью кинулся на Вислу добивать лежачих австро-венгров, и удача снова улыбнулась России, несмотря на прибывшую от немцев подмогу.       Потерпев поражение, противники стали отступать. А потом началась зима, подорвавшая силы и уверенность русской армии, оставившая её неготовой к холодам, зато немцы собрались с духом и выбили Россию из Галиции, но всё-таки что-то подобное гордости шевелилось в замёрзших и усталых солдатах, и, несмотря на давление со стороны врага, их героизм и отвага, а также смекалка командующих, полностью сорвали план немцев по форсированию русского фронта и не позволили прорвать линию обороны.       Солдаты ненадолго воспрянули духом, надеясь, что дальше всё пойдёт так же успешно и радужные прогнозы командиров сбудутся. Действительно, к осени фронт стабилизировался в районе Литвы и Белоруссии, и русская армия даже навешала тумаков расслабившимся немцам. Но остаток года прошёл тоскливо. Снова недостаток провианта, снова затянутые потуже потёртые ремни, заедающие пистолеты и хромающие кони.       Конечно, в массе всё было не так плохо, как казалось изнутри человеку, варившемуся в этом бульоне из грязи и крови каждый день. Войска шагали по опустошённым землям, проходили насквозь покинутые, разрушенные боями или просто сожжённые поселения, и у Баки сжималось от боли сердце.       Всю жизнь он мечтал хоть глазком увидеть Европу, хотя бы примыкающую к России её часть. И вот она лежала перед ним во всей красе: изрезанная, изрытая, истоптанная и вымершая. Но даже прилагая фантазию, чтобы вообразить, какими были эти деревни и сёла до того, как на них налетел смерч войны, Баки видел довольно унылое зрелище.       Если в Европе было так же голодно, холодно и несправедливо, как в России, то зачем она нужна, эта Европа? Почему все так тянутся в неё сбежать, как если бы это решило какие-то проблемы? Беглецы попадали бы всё в ту же нищету и безнадёгу, только ещё и среди иностранцев, окружённые иноземной речью, на чужбине, где ни одного родного лица. Нет уж, тогда лучше оставаться на своём наделе и защищать его, возделывать и пытаться поднять с колен.       А пока Баки так размышлял, началось тотальное моральное разложение в рядах солдат. По брошенным амбарам, складам и домам пошли мародёры, нет-нет, да бросались в глаза свешивающиеся из карманов золотые цепочки брегетов, торчали из сумок серебряные черенки приборов, а в один прекрасный день кто-то притащил канистру спирта, и до рассвета солдаты бродили пьяные, крикливые и взвинченные, готовые подраться из-за любой мелочи и путаясь в собственных ногах. А вслед за спиртом пошли разговоры.       Солдаты собирались в группки, слушали вольноопределяющихся умников, которые, оперируя такими терминами, что в их устах даже самая пустая ерунда казалась внушительной вселенской истиной, говорили о том, как солдаты выполняют роль пушечного мяса, и как командиры жируют и звенят медалями, пока их люди гибнут под пулями и от дизентерии, и как плохо в это время в России – в деревнях, где некому вспахать поле, посеять хлеб, убрать урожай и подлатать разваливающийся дом.       В это непростое в плане внутреннего состояния армии время фортуна ещё и повернулась лицом к до того проигрывавшей Германии. Россия, помимо энтузиазма и веры в свою правоту не имея ничего, что помогло бы в боях, сдала все позиции и с редкими контрнаступлениями была потеснена на восток. Последней конвульсией умирающей лягушки стал многозначительный для всей кампании 1916 года Брусиловский прорыв, в котором Баки едва не лишился жизни, пытаясь вытащить из эпицентра сражения упирающегося всеми конечностями и рвущегося на ратные подвиги Стива, а потом всё полетело к черту.       Усталые, измученные, раздражённые и сбитые с толку солдаты окончательно потеряли связь с реальностью и шли в атаку, как во сне, и ещё более недоумённо отступали, только в последний момент успевая осознать, что их убивают, беспощадно и ни за что ни про что. Уже никто не верил в победу, не говоря о целесообразности самой войны. Офицеры напугано грызли ногти и ждали со дня на день полного краха идеологии, для которого только нужен был лёгкий толчок, и он поступил.       Давно уже запускавшие щупальца в ряды солдат партийные движения напитались бесцельно пролитой кровью русского народа и выступили в открытую. По ставкам пошли агитаторы, полетели листовки, солдаты не говорили ни о чём ином, кроме тирании царя и угнетении народа. Война официально приобрела статус войны богатых за богатство за счёт жизней бедняков, и начались дезертирства.       За осень 1916 года Стив потерял едва ли не четверть личного состава, но как он мог признаться командованию, что из них ранеными и убитыми куда меньше, чем новоиспечёнными революционерами, ушедшими в самоволку, прихватив провизию и боеприпасы, и без того находившиеся в дефиците? И это в гвардейском полку! Страшно было даже подумать, что творилось в других частях. Попытки карать беглецов привели только к бо́льшим протестам и волнениям, и солдат по мере возможности оставили в покое. Решили – пусть уж корят царя и матерят командование, лишь бы друг друга не перестреляли в бешенстве.       В это время Баки загорелся идеей. Единичные дезертирства были, конечно, как капля в море в этой мясорубке сражений и каше болезней. Но что, если бы ушло целое подразделение? Если бы на сторону бастующих встали настоящие офицеры? Ведь они так же ни за что ни про что умирают, как их солдаты, но это гадкое, впитанное с молоком матери чувство долга не даёт им сделать то, что правильно. А правильно было бы взять роту и увести её с поля сражения.       Если бы все солдаты вдруг перестали сражаться, то и войны бы не было. Баки попытался изложить эту свою новаторскую точку зрения Стиву, который, скрипя зубами, корпел над картами и депешами, пытаясь сообразить, как спланировать наступление так, чтобы не пришлось позорно тика́ть после первого же шага из окопа, но тут произошло непредвиденное.       Бедный юноша, находившийся в постоянном напряжении не только из-за того, что терял своих людей, как дамы – шпильки, но и потому, что являлся в некотором роде представителем императорской семьи, накинулся на ординарца на чём свет стоит, обвинил его в трусости и предательстве и заявил, что ему просто забили голову нелепой выдумкой о свободе, равенстве и братстве, и что Баки должен выбросить это всё из головы, если он не хочет, чтобы его разжаловали до рядовых и послали рыть выгребные ямы. Подавленный этой вспышкой гнева, ознаменовавшей, пожалуй, что первую ссору между любовниками, Баки покинул ставку командования и направился в лагерь.       Помириться пришлось в срочном порядке, поскольку Стива угораздило заболеть, и Баки ничего другого не оставалось, будучи преданным ординарцем и всё ещё любящим этого маленького идиота человеком, как безотлучно просиживать рядом с капитаном, который, несмотря на отвагу и заслуги, до сих пор не удостоился повышения, протирать ему виски́ спиртом, делать компрессы и читать вслух приходившие из Петербурга письма Пегги и Говарда, который волею судеб (а если точнее, волею неизвестной денежной суммы) остался в столице при запасном батальоне и докладывал о волнениях в народных массах, митингах, статьях в газетах и нарастающем беспокойстве в правительстве.       От этих вестей Стиву не делалось лучше, так как он слишком переживал за положение монархии и не мог спокойно слушать о сплетнях и клевете, распускавшихся в отношении царя, поэтому Баки перестал читать эти фрагменты, оставляя их себе, чтобы лишний раз находить в этих строчках скорбное признание неотвратимо надвигающегося переворота, что бы ни значили эти слова.

Глава одиннадцатая, В которой Баки Барнс оказывается на перепутье

      К зиме всё стало ещё хуже: положение на фронте, условия в армии, настроения в Петербурге и других больших городах, что печальнее всего – здоровье Стива. Забыв обо всех несправедливостях и мракобесиях, окружающих его, Баки все силы кинул на то, чтобы спасти любимого. Убедить его в том, что война – это развлечение буржуазии, а царь – тиран и глупец можно будет потом, когда ничто не будет угрожать его жизни. Не слушая протестов Стива, Баки написал письмо доктору Эрскину, и тот примчался как только смог.       Что заняло в общем-то почти месяц, потому что движение поездов было нарушено – пути были либо перекрыты, либо повреждены, да к тому же повсюду устраивались забастовки. Несчастного врача несколько раз пытались арестовать, ограбить и убить, но клятва Гиппократа и личная привязанность к Стиву не дали ему свернуть с пути.       Он появился в ставке в помятом костюме, грязных ботинках, без шляпы и с прекрасным синяком под глазом. Пока он добирался, его саквояж то и дело досматривали, не преминув что-нибудь украсть, и в итоге доктор прибыл практически с пустыми руками, если исключить пинцет и стоматологическое зеркальце. Но самое ценное – спасительную сыворотку, в очередной раз доработанную, удалось провести, зашив её в подкладку пиджака. Однако несколько ампул всё-таки разбились, а так как прерывать лечение было нельзя, когда через несколько дней состояние Стива стабилизировалось, доктор велел собираться в обратный путь, чтобы он мог продолжить выхаживать больного у себя в клинике.       Стив категорически не хотел ехать. Чувство долга не позволяло ему покинуть роту, но на два голоса Баки и Эрскин убедили капитана, что больной он приносит не больше пользы, чем если бы его вообще не было на поле. Стив с тяжёлым сердцем передал командование своему товарищу, равному по рангу, но продолжил упираться, отказываясь бросать Баки на передовой.       Для Баки это было сложное положение. С одной стороны, война ему осточертела, ещё не успев как следует начаться, и он тоже переживал за Стива и предпочёл бы быть рядом, когда тому что-нибудь понадобится (мысль о том, что Стив может умереть, как-то даже не приходила Баки в голову), но, с другой стороны, патриотизм и самоотверженность Стива были заразны, и теперь уже Баки хотелось поквитаться за все раны и обиды, нанесённые Родине.       Посоветовавшись с доктором и новым командиром, он решил остаться хотя бы до весны, а к тому времени, предполагалось, что подоспеет подкрепление от наконец очухавшихся США.       Стив обиделся, конечно, и переволновался, что Баки остаётся, но в глубине души был им очень горд и доволен и завещал ему сражаться за двоих. В это время Германия как раз перебросила все силы на русский фронт, так что бои обещали быть жаркими. А пока с наступлением холодного рассвета небольшая фельдшерская телега увезла доктора и Стива на ближайший вокзал, откуда они должны были отправиться в Петербург. Баки решил перестраховаться и написал об этом Говарду, чтобы тот мог подхватить заботу о Стиве по его прибытии в столицу.       Если бы Баки знал, что творится в это время в Петербурге, он бы понял, что Говарду не до больного князя императорской крови, даром что тот его друг.       Антиправительственные революционные настроения росли как на дрожжах, и больше всех выделялись большевики. Они могли переманить на свою сторону, казалось бы, кого угодно, и в начале зимы 1917 года оставшиеся в Петербурге военные примкнули к революционному движению.       В своём последнем письме в первой четверти февраля Говард писал, что ему кажется, будто он один из всего запасного батальона не пропитался ещё этой «красной заразой» и сохраняет верность короне. Баки на это недоумённо поднимал брови: как Говард может не видеть, что его сторона ложная, что он совершает ошибку, оставаясь приверженцем до сердцевины прогнившей монархии? А ведь уже даже буржуазия, насколько Баки мог судить своим не заточенным под политику мозгом, была настроена против войны и на свержение царя.       И тем более надвигавшаяся революция была Баки по вкусу, поскольку требовала прекращения войны, а это значило бы, что Баки сможет наконец вернуться в Петербург и заняться чем-нибудь действительно важным. Важным в его представлении было участие в глобальном переделе земли, который затевали партии.       Заплутав в этой круговерти брошенных на ветер обещаний и красивых идеологических лозунгов, Баки забыл, что свержение монархии дурно отразится и на Стиве, как на меньшем, но всё-таки представителе оной. А ведь Баки даже не знал, добрался ли капитан до Петербурга, или смерть забрала его где-то в пути.       А потом в одночасье всё рухнуло, когда в последний февральский день было низложено правительство. Эта весть пришла в лагерь на следующее утро, когда из штаба выбежал адъютант в сапогах на босу ногу и шинели поверх рубахи, размахивая телеграммой и вопя на всю ивановскую о падении монархии.       Лагерь поднялся на ноги, начались непонятные брожения, сутолока, командование пыталось образумить солдат и не могло придумать, что же предпринять дальше. Вахмистры глядели на капитанов, те устремляли беспомощные взоры на полковников, те лишь разводили руками и сумбурно произносили имена генералов, мол, они-то знают, что делать, но не знали и генералы. Приказа прекратить бои, сложить оружие и покинуть позиции не было, а значит надо было продолжать сражаться.       Какие-то наиболее одухотворённые командиры уверяли, что это всего лишь временное недоразумение, и со дня на день Николай Александрович возьмёт мятежников в ежовые рукавицы, но произошло радикально противоположное, и царь отрёкся от престола, напоследок обратившись к войскам с просьбой не посрамить Родину и довести войну до победного конца.       Генералы бы и рады, да только солдатам было начихать на войну и на низложенного царя. Они хотели есть, хотели спать, хотели домой к родным, разваливающимся жилищам и непаханым полям. Пока в Петербурге и других больших городах решали дальнейшую участь России, простые смертные прикидывали, сколько ещё дней терпеть это безобразие, прежде чем показать решительный кукиш буржуям и офицерам и повернуться к фронту задом.       В это время в лагере появился один человек. Он пришёл, казалось бы, из ниоткуда, и его даже не сразу заметили среди однообразных грязных и усталых лиц солдат. Как его пропустили через линию фронта, с какой бы стороны он ни пришёл, как позволили пробраться в лагерь, почему не выгнали взашей, – остаётся непонятным. Возможно, все были так замучены неравными боями и тревожными известиями из Петербурга, что ещё одна мрачная, сутулая, неприкаянная фигура с неприметной, тусклой физиономией среди таких же многочисленных солдат не привлекла к себе никакого внимания. Его, наверное, и не заметили бы, если бы как-то раз за ужином он не оказался у одного костра с ротой Баки, и казачий прапорщик Рамлоу, обладавший удивительной памятью на лица, не затормозил обычно бегающий взгляд на незнакомце перед собой.       – Эй, а ты кто такой? – не особо дружелюбно поинтересовался он.       Вокруг костра воцарилось напряжение, разговоры смолкли, и всё внимание устремилось на Рамлоу и чужака. От Баки не ускользнуло, как вахмистр скользнул рукой на эфес шашки, и на всякий случай тоже проверил пистолет в кобуре.       – Всё хорошо, ребятки, я свой. – Примирительно подняв безоружные руки улыбнулся гость. – Я пришёл поговорить с вами о партии.       – К чёрту тебя и твои партии. – Рамлоу раздосадовано загнал шашку обратно в ножны. – Дезертир – так и скажи. Накормить накормим, но чтобы к утру и духа твоего здесь не было.       – Нет, друзья, я не дезертир. – Тот укорительно покачал головой. – Я свободный человек и посол доброй воли. Зовут меня Александр Пирс, и я прислан сюда очень влиятельным человеком, чтобы рассказать вам, как тоже обрести свободу.       – А кто говорит, что мы несвободны? – фыркнул Рамлоу, воинственно скрещивая на груди руки. – Тиранию царя свергли, вокруг – ни одного забора. Мы вольны, как птицы!       – Так почему же не идёте домой? – ехидно поинтересовался Александр Пирс и обвёл пристальным взглядом собравшихся.       – Ну так, – неуверенно кашлянул в кулак кто-то из рядовых, – мы же вроде как за Родину сражаемся, обороняем землю от немцев и защищаем честь русской армии.       – Хорошенькая честь у армии, чьи солдаты ограбили еврейский квартал, – усмехнулся Пирс, и Баки с прискорбием вспомнил этот постыдный эпизод, когда возглавляемые всё тем же Рамлоу солдаты одной из рот ушли в самоволку и отправились громить иудейское поселение, вернувшись с канистрами спирта, медикаментами и даже едой, даром что мясо было кошерное. Так как армия страдала от недостатка провианта и лекарств, это преступление сошло ребятам с рук, но Баки было за них стыдно.       Впрочем, для остальных это воспоминание, видимо, тоже было не из лёгких. Вокруг костра возобновился недовольный гул голосов, а Рамлоу снова потянулся к сабле.       – Да что б ты понимал, – встрял в разговор ещё один фельдфебель, друг Рамлоу, имя которого Баки позабыл. – Сам небось сидел где-нибудь в тепле и сытости, в жизни оружия не держал в руках, а пришёл нас учить?       – Что вы, что вы – не учить, а наставлять на путь истинный, – поправил формулировку Пирс. – И потом, разве я сказал, что грабить евреев – плохо? Гадкий народишко, подлый и жадный. Как, впрочем, и большинство буржуев – вот уж у кого нет разницы в национальностях.       – Это уж точно. – Сменил гнев на милость Рамлоу. – Они там жрут деликатесы и пьянствуют, а мы сидим в окопах по пояс в снегу, грязи и крови.       – И дерьме, – подсказал ему товарищ.       – А почему вы здесь сидите? – поинтересовался Пирс.       – Так это, война же, – снова попробовал встрять робкий рядовой, но его снова перебил Рамлоу:       – Да потому что эти свиномордые генералы нами помыкают как хотят, а будь наша воля, давно бы уже бросили к чертям эту войну – что у нас, своих дел мало?       – И вы говорили, что свободны. – Пирс как-то загадочно улыбнулся. – Какая же это свобода, если без заборов и царя вы не можете встать с места и уйти?       – Да всё мы можем! – Рамлоу вскочил на ноги. – Хоть сегодня, хоть сейчас! Ну, смотри!       Он решительно зашагал к окопам, окружавшим лагерь, но с каждым шагом всё больше сникал и мешкал. Наконец он остановился совсем и даже в темноте было видно, как он вздохнул, а потом он вернулся назад и хмуро плюхнулся на насиженное место.       – Не могу, – пожаловался он. – Знаю, что меня ничего не держит, а всё равно не могу.       – Это потому что свобода, – стал объяснять Пирс, вдруг исполнившись авторитетности и энтузиазма, – не в законах и бумажках – она в голове. И в ваши слишком глубоко затолкали, что вы должны подчиняться командирам. Но я могу вас научить, как избавиться от этого внушения. Хотите?       – Как ж не хотеть, ещё как хотим! – радостно воскликнул Рамлоу, и, вторя ему, почти все, кто сидел у костра, согласно закивали. – Война эта поперёк горла, а сил встать и уйти не хватает. А у многих – родители старые, дети-сироты, целые семьи голодают и страдают от бесправия этих новоиспечённых опричников, а где все защитники? Все защитники на чужой земле кровь проливают, складывают головы за чужое добро, а самим ни почёта ни славы.       В этом Баки был полностью согласен с Рамлоу, но всё-таки что-то в этом Пирсе его напрягало. Казалось, что за внешне дружелюбным и справедливым агитатором (а Пирс был не иначе как агитатором, кем же ещё ему быть) скрывается какая-то тёмная и могучая сила, от власти которой вой будет стоять по всей России. Но Баки идею эту постарался отогнать, поскольку мистицизм был не его сферой, а между тем Рамлоу и Пирс вели весьма дельный и разумный диалог о правах и имуществе.       Разговор продлился до глубокой ночи, когда младшие офицеры пришли разгонять засидевшихся солдат. Баки ещё и схлопотал нагоняй, что сам не предпринял для этого действий, но Баки даже не подумал возражать, оправдываться или как-то оспаривать свою вину. Разговор с Пирсом, в котором он сам в какой-то момент начал принимать участие, увлёк его так, что Баки потерял счёт времени, и только во сне он сообразил, что все размышления вились-то вокруг всё того же: к дьяволу войну, к дьяволу буржуев и их Временное правительство – войска должны быть распущены, а власть передана такому лидеру, который смог бы ею правильно распорядиться и навести порядок решительно и окончательно во всей России, а потом, если получится, и мире, подобно дворнику, который беспощадно выметает со двора весь сор.       Метод казался довольно жестоким и радикальным, но с учётом сложившихся ныне обстоятельств Баки прекрасно понимал, что, не окропив руки кровью и не помесив сапогами грязь, стабилизировать ситуацию не удастся. А слова Пирса были убедительны, а перспективы – многообещающие.       Он не назвал свою партию, но вскользь упомянул, что это не эсеры, не большевики и никто другой из этих демагогов и пустозвонов, – что это нечто новое, решительное, беспринципное и смелое. Именно такая партия с таким лидером была нужна сейчас деморализованным, взвинченным и сбитым с толку солдатам. И Пирс, на протяжении войны изо дня в день бродивший из ставки в ставку и от костра к костру, склонял на свою сторону всё больше бойцов.       Доходили сведения, что где-то солдаты устраивали целые бунты, линчевали собственных офицеров, уходили в самоволку целыми подразделениями и даже пытались водить дружбу с вражескими людьми. Пирс стал чем-то вроде пророка – его появления ждали, как праздника, и с раскрытыми ртами внимали каждому его слову, как апостолы Иисусу. И при мысли, что если простой агитатор может так говорить, то каким же должен быть лидер партии, солдаты окончательно теряли голову и не сходя в места присягали на верность, а потом бросали посты и уходили в леса.       Баки был искушён не меньше прочих, но внутри него был какой-то стержень, который скрипел и гнулся, но не ломался и не позволял поддаться общей истерии дезертирства и перехода на сторону безымянной партии. Наверное, Баки просто не мог всё бросить и ринуться в омут с головой, пока не был уверен, что со Стивом всё в порядке. К тому же, если Баки вступит в партию, а она возьмёт и победит, что тогда станет с остатками императорской семьи? Баки слышал, что они прозябают где-то в ссылке в суровых широтах российской глуби, но на низложенного царя и его многочисленных родственников ему было сильно наплевать. Лишь бы со Стивом всё было в порядке. Ах, если бы убедить его перейти на сторону партии! Вместе они бы могли свершить столько великих дел!       Но потом наступил критический момент: летом стало известно, что Россия планирует наступление на немцев, и примкнувшие к Пирсу солдаты зашевелились активнее, подготовляя уход, так как они осознавали, едва ли не лучше генералов, что армия находится а таком плачевном состоянии, что Германия в два счёта опрокинет её и превратит атаку в отступление. Баки метался в нерешительности, как подстреленный кролик, пока прямолинейный и решительный Рамлоу не схватил его за плечи и как следует не тряхнул.       – Выбирай, Барнс, – сказал он, – или уходишь сейчас и вместе с нами, либо затянешь на пару дней и сложишь голову в этой резне. Погоны на твоих плечах ничего не меняют – ты наш, из простых, у тебя тоже есть кто-то дома, тебя тоже нагибали буржуи и командиры, а сколько ты у этой кильки Роджерса в шестёрках ходил? Не хватит, нет? Хочешь родных оставить без единственного кормильца? Хочешь позволить вшивой верхушке власти и дальше тобой помыкать?       Слова про Стива были обидны, как нож в сердце, ведь было не объяснить, что, несмотря на царское происхождение, Стив был самым простым мальчишкой, никогда не притеснял и не унижал подчинённых и был добрее и человечнее многих знакомых Баки, бывших того же рода-племени. И уж тем более было не объяснить, что Баки был его «шестёркой» добровольно, потому что только так он мог позволить себе каждый день быть рядом с любимым, но болезным и запутавшимся капитаном.       Тут всё встало на свои места. Конечно, надо бежать в Петербург. Если Стив ещё жив, там Баки обязательно разыщет его, а если нет, то всё равно неизвестность страшнее всего и связывает по рукам и ногам. А потом, со Стивом или без, надо будет бежать домой в деревню, к маме – может, она и поймёт, почему сын не может расстаться с опальным офицером. И они будут хоть бы и годами прятать Стива от ищеек партии, вычищающих буржуйскую плесень, а потом заживут на славу, на своей земле, свободные и неприкасаемые.       Эти мечты так захватили Баки, что он поверил в их реальность, и побег из ставки стал естественной дверью в неё. Собравшись с духом, Баки собрал пожитки, и вместе с Рамлоу, его другом и самим Пирсом, который посчитал свою задачу выполненной, ночью 16 июля они выбрались из окопов и трусцой направились к ближайшему лесу, подгоняемые прыгающими на спине вещмешками и ощущением преследования собственной совестью.

Глава двенадцатая, В которой Баки Барнс участвует в революции

      Они добрались до Петербурга к началу августа и как раз подоспели к окончанию съезда партии. Пирс привёл своих спутников прямо к месту проведения заседания, и, когда разошлись участники, к «вождю» его пустили без доклада. Рамлоу только присвистнул и шепнул Баки, мол, оказывается, они связались с большой шишкой, и прошёл за Пирсом следом. Баки немного замешкался, но товарищ Рамлоу одобряюще, но хамовато хлопнул его по плечу, и Баки со вздохом тоже перешагнул порог.       Вождя звали Шмидт, но в прессе и сыскных службах он был больше известен под позывным «Красный Череп». Теперь казалось невероятным, что среди народа когда-то с усмешкой предполагали, что прозвище, наверное, пошло от цвета лица, вызванного запоем или слишком толстым слоем веснушек. На поверку Шмидт оказался вполне обыкновенным и даже несколько приятным внешне человеком, и если бы в пути Пирс уже не рассказал, что кличка произошла от наколки на затылке, которую «вождю» насильно сделали на каторге, Баки бы так и не понял, откуда пошла жутковатая кличка.       Когда они вошли, Шмидт заканчивал разговаривать с приземистым мужчиной в дурацкой шляпе и был очень рад видеть гостей. Он пригласил их сесть и спокойно поговорить, а заодно представил своего собеседника. Это был доктор по фамилии Зола, и Шмидт полностью возложил на него ответственность за здоровье членов и последователей партии. Шмидт угостил гостей хорошим коньяком, поспрашивал Пирса о его достижениях, а примкнувшую троицу – об их успехах на фронте, детские годы и взгляды на положение в государстве. Говорил в основном Рамлоу, отличавшийся не только хорошей памятью, но и развязанным языком. К стыду Баки казак даже несколько раз ругнулся матом, чем, впрочем, вызвал только снисходительную улыбку Шмидта.       Тем временем дело двигалось к закату, а Красному Черепу предстояло ещё много работы, поэтому он отпустил новых коллег отдыхать после долгой дороги, и один из многочисленных секретарей проводил троицу на оставшуюся ещё с царских времён конспиративную квартиру со всеми удобствами. Горячая ванна, свежий ужин и мягкая постель, безусловно, сыграли свою роль в обольщении новых членов партии, а совсем под вечер к ним ещё и забежал Зола – сказал, что по распоряжению Шмидта всем новичкам прививают оспу и ещё кое-какие болезни, чтобы избежать досадных инцидентов.       Прививки оставили Баки в приятном забытьи, и начавшие формироваться днём тревоги уплыли куда-то очень далеко – неимоверно захотелось спать и отложить все важные дела до завтра. Собственно, Баки не видел причин себе отказывать и вскоре спал как убитый, практически мурлыча во сне от удовольствия снова почивать на мягком и с полным желудком.       Дальнейшая жизнь протекала в лёгком тумане. На утро наведался Пирс, изложил планы Шмидта на ближайшее будущее и раздал каждому новичку по коробке брошюр, с которыми они должны были ходить по заводам и учреждениям, пропагандируя политику партии и агитируя обывателей к активным действиям.       По сравнению с задачами, которые порой ставились перед Баки на фронте, это было плёвым делом. Честно, Баки был даже немного разочарован, что «ответственная и чрезвычайно важная партийная работа» представляла собой праздное перемещение по Петербургу, то есть, Петрограду, и воодушевлённое произнесение идеологических речей. Тем более что Баки всегда любил общаться с людьми и проводить время в их обществе, а город в это время года, если бы не пыль на улицах и не дымка от точечных пожаров в небе, был идеальным местом для прогулок.       Опять же публика у Баки была на редкость благодарная: его почти не перебивали, слушали внимательно и с уважением, охотно принимали участие в обсуждениях и расхватывали бюллетени, как горячие пирожки, а иногда симпатичного агитатора даже приглашали отобедать в казённой столовой. После этой «работы» Баки всегда возвращался домой к закату, довольный собой, нисколько не усталый и всегда с бутылочкой чего-нибудь крепкого и вкусного, купленного на «пожертвования» слушателей. Вообще-то, брошюры должны были быть бесплатными, но Пирс шепнул, что, если попытаются давать деньги, брать не стесняясь в свою пользу: партия от этого не обеднеет, а побаловать себя сотрудникам можно и нужно.       Казалось бы, ничто не могло омрачить жизнь новоиспечённого партийца Барнса, если бы не виды, представлявшиеся его взору на знакомых улицах.       Чумазые детишки-беспризорники носились с разбитыми коленками, в проношенных ботинках, рвали яблоки с деревьев и жевали какую-то дрянь, отдалённо напоминавшую засохшие булки. Из проулков выглядывали женщины лёгкого поведения и испитые морды бездомных пьянчуг, по самому Невскому шлялся всякий сброд, от которого шарахались редкие представители интеллигенции, которых было сразу видно по старым, но когда-то очень дорогим и элегантным костюмам, дамы почти не встречались – видимо, они боялись выйти из дома или стеснялись появляться в нарядах прошлого сезона. Многие заведения были закрыты или даже заколочены, как, например, ресторан, где в пору службы в гвардии так привык обедать Баки.       Навес был убран, двери забиты грубыми досками, окна занавешены клеёнкой и, кажется, выбиты, а в сидевшем на пороге попрошайке Баки с ужасом узнал расторопного метрдотеля, столько раз дававшего Говарду кредиты. Как-то раз ноги сами принесли Баки к дому, где раньше жил его друг, но тот казался заброшенным и мёртвым, как и весь квартал, а дом Стива выглядел так, будто пережил вторжение Наполеона.       Эти картины разъедали Баки сердце и сдавливали стальной хваткой горло, так и подмывая разрыдаться, но он держался. Он пообещал себе быть сильным, чтобы сейчас расчистить дорогу в светлое будущее, а потом уже броситься искать Стива и беспрепятственно его в это будущее увести.       Весь сентябрь состоял из агитаций, митингов, забастовок; где-то на горизонте маячил грозный силуэт контры, но Шмидт смотрел на него, как на таракана, уверенный в несокрушимости и скором торжестве партии. В этом же убеждался и Баки, который начал замечать на стачках знакомые лица. Это был хороший знак, так как говорил о том, что толпа состоит не из праздных зевак, забредших сюда случайно, последовав за стекающимися людскими массами, а из сознательных людей, которые разделяли идеалы партии, которые были на её стороне и хотели помочь, искали совета, как это сделать.       В основном на демонстрациях выступал умевший красиво выражаться Пирс, и его речи неизменно вызывали восторг и рукоплескания. В конце сентября прошли выборы в районные думы, и партия Шмидта вырвалась вперёд с огромным перевесом, набрав больше половины голосов. В это время «вождь» был занят важными и глубинными организационными вопросами, естественным ответом на которые стал разработанный им в начале октября план по низвержению Временного Правительства. В честь этого события Баки был переведён из агитаторов в оперативники, и его ответственности был вверен большой участок возле Смольного института, где должны были произойти основным события.       Октябрь был холодным и ветреным. Баки сидел со своими людьми на каком-то телеграфе, смотрел, как рабочая скучающая молодёжь жжёт формы для заявлений, и попивал из собственной фляги коньяк, которым его одарил за заслуги Пирс, курил хорошие, доставшиеся от Шмидта сигареты, иногда поглядывал на группку, в которой ходила по кругу бутылка самогона, и всё чаще устремлял взгляд в окно, где садилось над городом солнце, отбрасывая зловещие, алые, как от пожара, блики на серые дома, без светящихся окон и подсветки уличных фонарей больше напоминавшие надгробья.       Это продлилось двое суток, с 24 по 26 октября, а потом был захвачен Зимний Дворец, а Шмидт объявил Временное Правительство низложенным, власть перешла партии, но по сути сосредоточилась в руках Шмидта, который великодушно раздал по верёвочке своим приближённым, чтобы те тоже могли подёргать марионетку по имени Россия. А чтобы люди поверили, что их дёргают в правильном направлении, было принято решение окончательно вывести страну из чужой войны, поскольку внутри государства было и без того довольно проблем, и начать передел земли в интересах низших классов.       Весь мир ошарашенно глянул на перевёрнутую с ног на голову Россию и поскорее отвернулся, как от прокажённого. Для Баки, до глубины души проникнувшегося идеологией партии, это было уколом в самое сердце, обидным и оскорбительным – так и хотелось возмутиться, мол, мы тут на благо народа стараемся, а вы такие-сякие, буржуазные прихвостни, воротите носы – да мы вам ещё покажем! И особую гордость в нём вызывало, что такого же мнения придерживались и Шмидт с Пирсом, регулярно заводившие разговор о мировой революции и переделе всего мира.       Самое печальное, что если бы партия продолжила ту честную и справедливую политику, на которую заманила столько последователей, то, возможно, остальное население планеты тоже заинтересовалось бы её предложениями – может быть, некоторые бы даже приняло. Но, когда первая преграда снята, как известно, поток прорывает все плотины и несётся в своё удовольствие, да только вот никому не хочется быть альтруистом, и каждый политический вождь развязывает революцию с далеко идущими планами впоследствии добиться выгоды для себя и осуществить какую-нибудь давнюю и иногда зловещую мечту. И, конечно, Шмидт, с его криминальным прошлым, личными счётами с Россией и миром и леденящим кровь прозвищем не был исключением.       Вспышка радости и всеобщего ликования после смены власти потухла, оставив за собой дымный, пахнущий порохом след, и люди словно вынырнули из пьянящего тумана в похмельную прохладу утра, поёжились и недоверчиво оглянулись, не понимая, что теперь им с этим счастьем делать. А партии было не до обывателей, ищущих наставления и поддержки, и люди слонялись расторможенные, сбитые с толку и напуганные, не соображая, куда им приткнуться.       В таких условиях авторитет власть имущих начал стремительно падать, а вокруг тёмного силуэта контры возник некий светящийся ореол надежды. Несмотря на всю усталость и оглушение успехом переворота, люди не побоялись бы устроить ещё один, если бы только им пообещали, что уж теперь ими займутся основательно и выдадут подробные инструкции на ближайшие пару лет для восстановления разрушенных хозяйств. Начались бормотания, брожения, волнения и сомнения, и верхушка партии постановила не гнушаться никакими методами, чтобы утихомирить закипающие недовольства.       По стране покатилась новая – карательная и истребляющая политика, казнившая на месте каждого, кто говорил что-то против партии и её лидеров, брали под арест каждого ненадёжного, подозрительного, подозрительного на половину или даже на четверть. Шмидт вцепился в свою спонтанно обретённую долгожданную власть, как собака в кость, и велел своим башибузукам не бояться запачкаться: время отмывает всё, даже кровь.       Народ взвыл: от страха, отчаяния, боли, – и над степями, холмами и пепелищами вскинулись флаги контры. То, что сначала было маленькой загвоздкой при строительстве «нового мира», превратилось в глобальную катастрофу, которая из отдельных вооружённых столкновений стабильно и с ускорением перерастала в войну.       За первые месяцы 1918 года почти все партийцы, пришедшие со стороны и завербованные агитаторами, утратили веру в непогрешимость и праведность своего дела и стали отдаляться, закрываться в себе и пытаться уйти. Кто-то уходил молча, и тогда им в спины летели выстрелы, кто-то пытался говорить с руководством, и их отправляли за решётку. К сожалению, нельзя сосчитать, сколько потом вышло на волю, а сколько осталось там, в казематах, с побоями на лице, верёвками на шеях и дырами от пуль и ножей в телах. А некоторых после собеседований великодушно отпускали, но несколько дней спустя точно так же находили трупы отступников, и доказать, что это было не самоубийство, совершённое из-за мук совести, было некому, да никто бы и не решился бы.       Баки глядел на всё это и старался не терять самообладания и присутствия духа. Сбежать в открытую не получится, значит надо выловить момент, а там будь что будет. Лучше всего отпроситься на побывку домой, к маме. Она уж спрячет, не даст в обиду. Баки верил в это, как в детстве, когда его пугали гроза или отцовский гнев. Руки матери всегда олицетворяли для него безопасность, надёжность и полную защищённость от внешнего мира, и он не мог допустить даже мысли, что такой несокрушимой тверди, как его мать, может больше не быть на свете, что и её мог разрушить беспощадный ураган революции.       Баки не переживал о сестрах, да он никогда и не был с ними близок – они были для него какими-то чужими, незнакомыми барышнями, почему-то живущими в его доме, и он не переживал за брата: тот парень мозговитый, рассудительный, в обиду себя не даст, – а вот за себя ему было страшно. Больше всего он боялся своей совести, которая каждую ночь смотрела на него из темноты казённой квартиры, с которой давно съехали Рамлоу с товарищем, наслаждавшиеся прелестями беспредела, устроенного военным положением, и прожигала в нём сквозные дыры напоминаниями о клятвах, которые он приносил, присяге, которую принимал, обещаниях, которые он давал и так и не удосужился выполнить, и о признаниях, которые оказались выброшены на ветер.       Самое ужасное, что в этом хаосе и разложении Баки почти думать забыл про Стива, а ведь тот был слаб и наверняка находился в постоянной опасности, если только милосердная судьба ещё не изъяла его из мира. Баки знал, что царская семья прозябает в ссылке, что ближайшие родственники бегут из страны, но как и куда мог бы сбежать Стив, с его-то здоровьем? С его-то упрямством? Баки бы скорее поверил, что этот мальчишка встанет во главе контры, чем даст стрекача из разрываемой изнутри страны, по земле которой он ходил всю жизнь, речь которой впитал с молоком матери, дух которой вплёл в собственные нервы и сделал частью себя.       Нет, Баки был уверен, что этот Стив, если не умер, всё ещё где-то здесь, возможно, даже совсем близко, в бессильной ярости потрясает кулаками и дерёт глотку, отдавая запоздалые, бесполезные команды разрозненным военным частям, в сумбуре вернувшимся с фронта и кинувшимся по домам, но нашедшим только разрушение и безнадёгу.       Но это Стив, а Говард? Рубаха-парень и сорвиголова, он всё-таки был предан Империи, и в общей суматохе замешкавшегося с выбором поручика могли запросто пустить в расход, не заметив потери. А Пегги? Успел ли обожающий и опекающий её Джарвис вывезти госпожу за рубеж вопреки её препирательствам и воплям? А Наташа? Что стало с ней? Ведь Баки слышал, что полковника Романова расстреляли собственные солдаты.       Нет, всё это было слишком ужасно, чтобы об этом думать, тем более, трясясь при этом ещё и за свою шкуру и осознавая, что таких обездоленных, напуганных и потерянных мальчиков и девочек по всей стране сотни, нет, тысячи! Никогда ещё Баки так остро не осознавал себя песчинкой в пустыне человеческого одиночества, как теперь, когда по этой пустыне прошлась буря и всё смешала, всё привела в движение и хаос.       Баки начал пить. Немного, но крепко – не было, наверное, ни одной ночи, чтобы он засыпал трезвым, и при этом он не задумывался, что его могут показательно наказать за нарушение дисциплины, если узнают.       И ведь узнали.       Резко влетевший от простого агитатора до заместителя председателя партии Пирс заимел премилую привычку навещать сотрудников, выпестованных им лично, в неурочное время и как-то вечером решил наведаться к Баки. Перед Пирсом предстала очаровательная картина в виде нахохленного, съёжившегося в кресле под пледом бывшего ординарца со стаканом в руках, трясущегося, как заячий хвост, и бормочущего что-то неясное. Возмущению зампреда не было предела, и тщательно прорисованная маска дружелюбия слетела с лица Пирса, и на Баки обрушилась вся его первобытная жестокость и бесправедный гнев.       Несколько ударов по лицу отправили Баки на пол, таскание за волосы привело в сознание, а ледяной душ закалил и превратил в камень. Потом приехал Зола, принялся что-то ворковать про заботу о здоровье сотрудников и всадил в Баки несколько ампул какого-то препарата, но Баки был слишком измотан, чтобы интересоваться, что ему дают. Впрочем, ночь после этого прошла в приятном забытье, так что, может быть, доктор в самом деле действовал на благо пациента. А утром Баки даже проснулся без похмелья и привычной подавленности и механически вышел на работу.       После этого жизнь стала протекать так. Баки вставал, шёл в комитет, получал распоряжения на день и бездумно, скрепя сердце, их выполнял. А вечером к нему приходил Зола, снимал какие-то показатели, ставил уколы или давал лекарства, и Баки на ночь забывал, кто он и что за мир вокруг него. Потом он просыпался и весь день думал только о том, что пора бы разобраться, чем это его пичкают, что он становится покорным, как дрессированный пудель, но к вечеру работа так наваливалась на него, нагружая плечи ответственностью, стыдом и отвращением, что Баки был согласен на всё, лишь бы его оградили от собственных мыслей, а так как он знал, что препараты Золы окажут этот эффект, он безропотно позволял себя колоть и поить.       Иногда ему становилось интересно: единственный ли он пациент, или другим тоже приходится прибегать к врачебной помощи, чтобы бороться со стрессом, и Баки собирался поговорить с товарищами, но вечно то ли забывал, то ли не решался, однако он видел бодрого и жизнерадостного Рамлоу, явно наслаждавшегося происходившим вокруг беспределом и упивавшегося своей в нём ролью, и приходил к удручающему выводу, что он в партии – белая ворона.       Но бежать было поздно. Баки был на крючке у Шмидта, у Пирса, и Золы, у самого себя, и ему было две дороги: дальше к полному упадку, или к стене, под пули. Остатки гордости и чести говорили, что по-хорошему Баки должен был бы приставить пистолет к собственному виску, но изо дня в день он снова ступал на путь разложения, постепенно теряя себя и переставая слышать собственные мысли. Вместо них были только приказы и шум.

Глава тринадцатая, Которая не оправдывает своего зловещего номера

      Пыльным летним утром Баки шёл куда-то не разбирая дороги, и даже не зная как следует, куда именно он держит путь.       Весной правительство перенесло столицу обратно в Москву, и вот теперь туда перебралась вся верхушка, кроме Пирса – тот остался в Петрограде единоличным начальником, хозяином бывшей столицы, и перед ним ходили на цырлах все прочие службы, надеясь угодить и выбить себе какие-нибудь поблажки.       Баки фактически остался без работы. Названия у его должности не было, он не состоял ни при каком департаменте, комитете или совете, и был у Пирса чем-то вроде мальчика на побегушках, но к его услугам прибегали редко и всё больше давали ему грязную работу. Разнюхать, отыскать, выследить, припугнуть, убить… Это было гадко и мерзко, и Баки это не нравилось, но в нём осталось слишком мало человеческого и живого, чтобы сопротивляться. Тем более, что при первой же попытке к бегству его бы без зазрений совести расстреляли.       Баки мог тоже поехать в Москву и там получить какую-нибудь стандартную, заурядную должность, на которой бы гнил до конца жизни или пока его не решили бы удалить, как нежелательного свидетеля методов, которыми строилась будущая великая страна, но не находил в себе ни сил, ни желания сниматься с места.       Он прикипел к Петербургу, до сих пор не мог произнести «Петроград», знал здесь каждую улицу и дом, знал, где можно дёшево поесть и как следует выпить, у него даже появились какие-то знакомые, а недавно он с тоски забрёл в злачный район, перешагнув через гордость попытался узнать, нельзя ли раздобыть здесь мальчика на одну ночь, и очень долго доказывал держателю борделя, что он не из какой-нибудь там полиции нравов, а просто хочет отвести душу.       Из предложенных проституток Баки очень долго и тщательно выбирал мальчишку поминиатюрнее и светловолосого, но, когда дошло до дела, так и не смог заставить себя посмотреть юноше в глаза и притронуться к нему. Но тот слишком хорошо знал свою работу, поэтому он всё сделал сам, пока Баки старательно зажмуривался, а потом ночью, в тишине и мраке одинокой квартиры, Баки напился до зелёных чертей, и потом его долго тошнило, как будто из него выходила вся гниль и отрава, накопившиеся в теле и самой душе за месяцы властвования партии.       И вот теперь, уже много дней спустя, но всё такой же опустошённый и больной морально Баки идёт, сам не зная куда и зачем, засунув руки в карманы, в одном из которых лежит пистолет, втянув голову в плечи, будто боясь, что его узнают, и не понимает, что ему делать дальше с этой жизнью.       Революция победила, да. Та революция, за которую он так ратовал, прокатилась по стране в одночасье, вывернула всё шиворот на выворот и побросала, как неряшливый ленивый ребёнок, которому не хочется убирать после игр.       Не было ни помощи малоимущим, ни справедливого раздела земли, ни патриотического подъёма и политико-экономических ликбезов для стабилизации государственного положения. Были только разрушение внизу социальной лестницы и разложение наверху. Баки оказался посередине – он разрушил всё, что у него было, даже не подумав, где возьмёт материалов, чтобы построить свою жизнь заново, и теперь разлагался в одиночестве и бездне отчаяния, всё чаще возвращаясь мыслями к дорогим людям, оставшимся где-то далеко позади, в той старой жизни, от которой Баки теперь отделяла стена преступлений и мерзостей, которые партия называла работой.       Много раз Баки пытался выбить себе отпуск, съездить проверить мать, доходил даже до самого Пирса, но тот только улыбался поддельно дружелюбной улыбкой и говорил, что Баки не о чём беспокоиться, что революция для того и была устроена, чтобы привести к власти людей, которые позаботятся о слабых и одиноких, но Баки прекрасно знал, что единственная забота, которую оказывала партия, это выискивание зажиточных, которые могли бы помочь беднякам, и ликвидация их имущества. Баки оставалось только радоваться, что у матушки забрать нечего, кроме её убогой, едва теплящейся жизни, и он надеялся, что уж хотя бы она партии ни к чему.       Но больше, чем о матери, Баки переживал о Стиве. Неоднократно ему в руки попадались статьи, поносившие уже и без того растоптанную монархию; он слышал об арестах бывших аристократов, офицеров и князей, знал, что все кто мог бежали из страны, а кто не мог – прячутся под чужими именами в чужих домах, закопав форму и знаки отличия в землю. Кого ловили – расстреливали на месте или отправляли в ссылку, демонстрируя народу, каким беспомощным и бесхребетным слизням они подчинялись, и народ роптал – на царя и на партию одинаково, даже не зная, кто из них больший тиран и деспот. И Баки мог только гадать, что в такой кутерьме и неразберихе могло приключиться с тонко чувствующим и легко ранимым Стивом, который мог улететь от дуновения ветра и заболеть от взмаха крыла бабочки.       Баки не раз проклинал себя за то, что не плюнул на чувство долга и не уехал со Стивом, когда доктор Эрскин увёз его с фронта на лечение. Тогда Баки остался бы в стороне от стольких событий, а без него – кто знает, может быть, они произошли бы иначе, может быть, сейчас на престоле всё ещё сидел император Николай или, на худой конец, его брат, которому хотела передать власть буржуазия, а Стив и Баки были бы в относительной безопасности в тени массивной фигуры царя. Или в крайнем случае, если бы всё произошло так, как произошло, Баки хотя бы был рядом со Стивом, мог лично позаботиться о его сохранности, а так он изо дня в день испытывал ужасающие муки совести от осознания того, что бросил на произвол судьбы единственного человека, которого полюбил, и который доверил ему свою жизнь.       Баки был бы рад не думать об этом, но когда не было работы, требовавшей всей его концентрации, или алкоголя, чтобы быстро, но болезненно его убаюкать, или препаратов Золы, отправлявших его в какие-то совершенно другие миры, полные фантасмагорий и галлюцинаций, ему больше ничего не оставалось, кроме как сидеть в четырёх стенах и перебирать всю информацию, которая хранилась у него в голове, бегая от ячейки к ячейке по тонким стрункам, то и дело срываясь в какие-то посторонние, беснующиеся, вольные потоки мыслей.       Когда становилось совсем невыносимо, он выходил в город, надеясь, что это его отвлечёт, но открывавшиеся взору картины были едва ли менее страшны, чем то, что представало перед внутренним оком. Было настолько худо, что потерявший последнюю честь и гордость Баки даже подумывал о том, чтобы снова обратиться в бордель. Может, если удастся наладить деловые отношения, даже необязательно будет выходить из дома, а мальчик будет приходить к нему сам. Баки бы хорошо с ним обращался: кормил, поил, не бил и не унижал, платил бы исправно, – мальчик же хороший и не виноват, что клиент у него поехавший. Но если бы несчастный педераст знал, какой жизнью живёт бывший лейб-гвардии Преображенского полка унтер-офицер Баки Барнс, он бы не удивлялся, что от неё у нынешнего спецагента партии заехали шарики за ролики.       Задумавшись об этом случайном персонаже в своей жизни, Баки неосознанно свернул в переулок, ведший к дому Стива, и сообразил, куда понесли его ноги, только на подходе ко двору. В этот момент он столкнулся с человеком, впервые за несколько дней оказавшись лицом к лицу с другим представителем своего вида, но даже не успел удивиться, кому и что могло понадобиться в таком месте в такое время, когда прохожий бросил «извините» и поспешил дальше по своим делам.       Но что-то в этом незнакомце задело Баки. Ему показалось, что человек нёс с собой дыхание жизни – что-то светлое, обнадёживающее. Баки уже забыл, что это за ощущение, когда вдыхаешь полной грудью, а тут он вдруг будто прозрел и с его усталых плеч упала гора.       Баки остановился и прислушался к биению сердца. Ему показалось – нет, он был уверен, что человек остановился тоже и тоже прислушивается. Череп как будто сдавило стальным обручем и заболела голова. Нет, не может быть: только что Баки об этом думал, и его мысли материализовались.       Баки очень боялся обернуться и понять, что всё это ему привиделось, примечталось, и на самом деле случайный прохожий – всего лишь случайный, и нет в этом никакого вселенского заговора и сакрального смысла. Но неизвестность была ещё тяжелее, а сердце стучало так, что хотелось заплакать. Баки сглотнул и обернулся.       Он стоял перед ним, как пришелец из сна или фантастического романа – нереальный, недостижимый, вымышленный, сотканный из воздуха и воспоминаний, но слишком живой и настоящий, со слишком болезненно сдвинутыми бровями, дрожащими губами, какой-то не своей, изменившейся статью, в выношенном и многократно заштопанном костюме, пыльных, стоптанных ботинках и без шляпы. Когда-то на нём смешно смотрелась гвардейская форма, как на манекене или ребёнке, решившем её примерить, пока не видит отец, а теперь он выглядел удручающе и плачевно в гражданской одежде, которая висела на нём, как на вешалке, возможно, что и снятая с чужого плеча.       Но именно эта убогость, вымученность и нищета придавали жизненности и реальности происходящему. Он слишком вписывался в картину мира, чтобы быть в ней чужим, инородным. И вокруг него словно исчезли пыль и гарь, словно посветлело небо и посвежел воздух. За ним по пятам всегда следовала жизнь, и если, когда они разминулись с Баки, она была сжата в комочек и нервно тряслась вокруг хозяина неверным ореолом, теперь она навострила уши и подняла голову, приглядываясь и принюхиваясь, исполненная любопытства и надежды, и её ореол рос и увеличивался, захватывая близлежащие изгороди, кусты и деревья, упорно протягиваясь к Баки, но тот был не в состоянии сделать и шагу навстречу, понимая, что для этого человека Баки такой же нереальный призрак из прошлого, как он сам.       И вот они стоят на этой границе невозможного, волшебного, ужасающе прекрасного, и не могу сдвинуться с места. Баки Барнс и Стив Роджерс.       – Баки.       И всё. Как пароль, как ключ от старого ржавого замка, как магнит, как команда для цепного пса. Этот голос. Этот тон. Этот взгляд. Всё такое знакомое и родное, и это при том, что по-настоящему вместе они пробыли всего пару месяцев, прежде чем война окунула их в мутную реку постоянного напряжения и страха.       Нет, это не позади – теперь всё только хуже, и оттого больнее, что в этих обстоятельствах они встретились, как спасительный остров и дрейфующая в открытом океане лодка. Только бы дотянуть, и неважно, что остров необитаем и гол. Лишь бы пришвартоваться, лишь остановить это бесконечное и бесцельно качание на волнах!       Последний рывок, несколько шагов: резких, тяжёлых, быстрых, – и Баки преодолел эти последние метры, отделявшие его от спасительной гавани и заключил Стива в безжалостные, стальные, удушающие объятия, полные отчаяния, боли и страха. Только бы не сон, только бы не мираж – пожалуйста, не растай туманом, улетучившись прямо сквозь пальцы и оставив неприятный влажный осадок.       Но Стив был реален. Баки ощущал запах его тела, пробивающийся сквозь дешёвый одеколон и мыло. Кончиком носа чувствовал щекотку мягких светлых волос. Его пальцы изо всех сил впивались в тонкую материю пиджака, сердца бились в унисон, синхронно толкаясь в грудные клетки, будто надеясь их пробить, из лёгких выбило весь воздух, ноги подкашивались.       Стив, его Стив здесь – живой, здоровый, не покалеченный. По щекам Баки покатились горячие горькие слёзы, и защипало глаза, так сильно он зажмуривался, и Баки слышал, что Стив плачет тоже, навзрыд, не стесняясь, и если бы была хоть малейшая уверенность, что сейчас в переулок никто не войдёт…       Но Стив о такой вероятности, кажется, даже и не думал. Не отдавая себе в этом отчёта, не находя сил остановиться, он поцеловал Баки пылко и терпко, вложив в этот поцелуй все те месяцы, что они были разлучены и не получали друг о друге вестей, и от этого исступления, которое ощущалось в поцелуе, в дыхании и прикосновениях Стива, Баки стало ещё горше от собственного стыда: ведь это он виноват в том, что стало с ними, и он не мог перестать плакать, хотя уже было давно пора.       – Стив, Стив, я… – неразборчиво бормотал он, хватая руки Стива, суматошно целуя его пальцы, ладони, щёки и грубо прижимая хрупкую фигуру к себе.       – Тс! Молчи, ни слова. Пойдём со мной.       Стив решительно и уверенно взял Баки за руку и почти бегом, через заросший сад, потащил его к флигелю.       Выломанная дверь была заколочена досками, но пролезть было возможно. Из прихожей пропали оба шкафа с посудой и, конечно, серебром, комнаты были разорены, полы дырявы, обои оборваны, кругом пыль: её комки, столбы и пласты, – но это было всё равно.       В углу нашлась брошенная простыня, наверное, стянутая с какого-нибудь предмета мебели, когда его выносили, и Баки расстелил её прямо на полу. Стив уже суматошно и гневно расстёгивал пуговицы на рубашке, но Баки всё равно показалось, что это слишком медленно, и он с животным рыком набросился на Стива и повалил его на простыню.       – Скорее, скорее, – бормотал он, торопливо избавляя их обоих от одежды.       Тела горели от прикосновений, боль утраты сменялась болью недолгого воссоединения, и вместо неги близости была безумная пляска, первобытный ритуал, словно саму свою любовь Стив и Баки возносили на какой-то немыслимый языческий алтарь. Всё смешалось: дыхание, стоны, неразборчивые слова, поцелуи и слёзы. Господи, как было много слёз. И когда всё закончилось, два разбитых, покрытых испариной тела лежали, подрагивая, на холодном полу, грязной простыне, и боялись пошевелиться, чтобы всё это не исчезло.       Эта безнадёга, разделённая на двоих, всё равно была лучше, чем обманчивая надежда одиночества. Если бы сейчас обвалились стены и всё сгорело, право, это было бы лучше, чем если бы наступил момент, в котором любовникам пришлось бы встать, одеться и разойтись в разные стороны, обратно к своим не своим жизням. Но, может быть – и Баки хотелось в это верить – расходиться не обязательно? Он робко и нерешительно погладил Стива по голове и поцеловал в макушку. Тот что-то пробормотал и прижался теснее к бывшему ординарцу.       – Не отпускай меня, – прошептал Баки, ощущая, как к горлу подкатывает новый комок слёз.       – И не подумаю, – решительно ответил Стив.

Глава четырнадцатая, В которой появляется надежда

      После этого недолго возвращения к жизни в объятьях Стива сама мысль о том, что надо вернуться в ту дурную, гадкую одинокую квартиру, казалась кощунственной и невыносимой. Впрочем, Стив, как бы ни складывалась к данному моменту его судьба, по всей видимости, был настроен на ту же волну и не собирался так скоро выпускать из рук внезапно свалившееся на него счастье в виде вновь обретённого возлюбленного.       Сперва им пришлось побегать, потому что, когда к закату они наконец выспались и стали собираться уходить, с улицы раздались голоса, и Баки с ненавистью к своей безалаберности вспомнил, что по некоторым кварталам ежедневно ходят патрули – ищут недобитых помещиков и дворян.       Вечер был холодным, но времени надевать пиджаки и завязывать ботинки уже не было, поэтому пришлось ретироваться босиком и в расстёгнутых рубашках, развевавшихся на ветру, как рваные флаги на мачтах затонувших кораблей. К счастью для беглецов, чёрный ход остался нетронутым, и через него удалось выбраться на задний двор, который однако порядком зарос, и к забору Стив и Баки пробирались, царапаясь о ветки и по пояс в траве.       Но наконец перед ними предстала спасительная решётка, они перекинули через неё остатки одежды, и Баки собирался подсадить Стива, но очень удивился, когда мальчишка, на его памяти бывший не в состоянии протащить километр походный рюкзак, отстранил его руки и перебрался сам, изрядно, впрочем, покряхтев. Баки решил, что сейчас не время для вопросов, и полез следом. Всё так же босиком, чтобы не терять времени, они припустили дворами и переулками к ближайшей освещённой улице, только остановившись у какой-то скамейки натянуть ботинки и пиджаки.       Но вот наконец они оказались в окружении фонарей, погони позади слышно не было, а улица была благословенно пуста. Можно было перевести дух и поговорить о насущном, ведь было так много вопросов и так мало ответов, и ещё меньше времени, чтобы удовлетвориться, насытиться и запастись на будущее, которое было туманнее и темнее, чем когда-либо.       Стив и Баки шли бок о бок по брусчатке и молчали. Стив вдруг нашарил ощупью руку Баки и сжал в своей. Баки сначала напрягся, но потом вспомнил, что они идут здесь совершенно одни и в этой зловещей, мертвенной тишине любое движение засекут заблаговременно, зато по Стиву он истосковался так, что, казалось, только через прикосновение сможет заново напитаться его теплом и близостью.       Ему показалось, что у Стива стала шире ладонь. Баки поднял голову и только теперь заметил, что Стив будто бы стал выше. Он украдкой бросил взгляд на его ноги, но ботинки вроде были без каблука. А потом всплыли воспоминания тех опалённых жаром страсти минут, и Баки осознал, что уже не мог взглядом пересчитать все рёбра и позвонки Стива, как раньше. Неужели, бывшего капитана лейб-гвардии берегла какая-то высшая сила, позволявшая ему хотя бы нормально питаться в это сумасшедшее время?       – А как ты… – начал было Баки, но не успел придумать, что сказать дальше – запнулся и почувствовал, как сводит горло от безнадёжности.       – Не говори ничего, на улице не надо, – полушёпотом предупредил Стив.       Они шли дальше, и Баки пытался читать названия улиц в жёлтых кругляшах фонарного света. Теперь-то он знал географию столицы отменно и мог проложить маршрут до дома из любой точки, но, Боже милостивый, он бы предпочёл проложить маршрут прямиком в ад, лишь бы не возвращаться в эту дыру, которая всего год назад казалась ему замечательной, шикарной квартирой и благодатью. Если бы только можно было привести туда Стива с собой, но это означало бы подвергнуть его ужасной опасности быть обнаруженным. Бывший офицер и маловероятный, но всё-таки кровный наследник престола! Стоит кому-то из партии нагрянуть без предупреждения и застать его там, головы полетят с плеч у обоих и без разбирательств.       Но Баки не мог найти в себе сил попрощаться со Стивом – ему было стыдно при мысли, что он его бросит сейчас одного посреди тёмного враждебного города, после полутора лет разлуки подарив ему быстрый, грубый и отчаянный секс, а потом неловкое молчание и нависшую над ними гирю рока. И поэтому уже несколько раз они проходили мимо перекрёстков, от которых Баки мог бы взять курс домой, и каждый раз Баки обещал себе, что на подходе к следующему он скажет Стиву, что им пора разойтись, но решительность снова его подводила.       Баки готов был выть от отчаяния. Всегда он был за главного, защищал Стива, выручал из беды и помогал с решениями, но теперь ему так хотелось, чтобы и с него эту задачу сняли, а просить Стива он просто не мог: не позволяла совесть, потому что он знал, что Стиву едва ли не тяжелее, чем ему самому.       Однако Стив, похоже, на этот счёт придерживался иного мнения. Он крепко сжимал руку Баки в своей и шёл уверенно, будто знал точно, куда держит путь. Баки давно не видел такой целенаправленности у людей этого города. Все они были как призраки, брели куда-то по привычке или наитию, и всё, что они делали, было механической, бездушной работой, не вызывавшей вообще никаких эмоций.       Стив и Баки в очередной раз повернули, и Баки вынырнул вдруг из своих мыслей. Они стояли перед зданием, которое некогда было доходным домом, и Стив решительно остановился перед парадной.       – Погоди, мы что, куда? – затараторил Баки, вдруг особенно остро ощутив потребность в определённости: домой, обратно к разложению и гнили, или в пугающую непредсказуемостью неизвестность?       – Хочу тебе кое-что показать, – туманно ответил Стив и потянул облезлую ручку скрипучей двери.       Лестница была тёмная и на ней дурно пахло. Чтобы не потеряться, весь подъём Баки держался за подол пиджака Стива, как ребёнок за юбку матери. Они миновали все пролёты, и Баки много раз подпрыгивал или вздрагивал от неожиданности, когда до него долетали голоса из квартир, где, казалось, живёт куда больше человек, чем предусмотрено площадью.       Стив продолжал идти. Баки понял, что они идут на чердак, и припомнил, что не раз, отправляясь на ночные прогулки во время приступов бессонницы, видел в маленьких окошках под крышами домов что-то вроде света. Но он всегда думал, что это ему мерещится, однако оказалось, что на чердаках и в самом деле живут люди, несмотря на убогие условия, цепляясь за малейшую возможность жить, и у Баки сжалось сердце от сострадания. А ведь самое ужасное, что он был среди тех, кто приложил к этому руку.       Наконец их путь упёрся в ветхую некрашеную дверь. Стив несколько раз постучал, и Баки понял, что это условный сигнал: пришли свои. Значит, Стив живёт не один. Сердце заколотилось от мучительного предвкушения: кто же там внутри, в этой несчастной халупе? Стив отпер дверь ключом и пропустил Баки, а, заходя следом, крикнул:       – Я не один. Идите все, вы удивитесь.       Откуда-то из черноты выплыла точка оранжевого света, вслед за ней ещё одна, а потом ещё. Когда эти точки слились в небольшой шар света, Баки разглядели напуганные, осунувшиеся, неумытые лица четверых людей. Но ни темнота, ни перенесённые испытания не смогли изменить их настолько, чтобы Баки был не в состоянии узнать каждого из них, если бы они столкнулись на улице.       Это узнавание как будто окончательно сорвало с Баки покров отрешённости, и, едва он собрался заплакать, в полутьме раздался звонкий удар, и всю правую половину лица Баки обожгло огнём, а отдача оказалась такой сильной, что его голова мотнулась назад, и Баки ударился затылком о стену. В этот же момент раздался приглушённый женский вскрик. Затем две по-прежнему сильные руки схватили Баки за воротник пиджака и как следует тряхнули, так что удар головой повторился, но тут прозвучали уже два голоса:       – Говард! – воскликнула девушка.       – Говард, не надо, – строго и внушительно потребовал Стив.       Говард Старк, с мешками под глазами и залегшими от носа до рта морщинами, выпустил Баки из железной хватки и отступил назад.       – Партийная шавка, – процедил он сквозь зубы, не спуская с Баки ненавидящего взгляда. Самое худшее в этой сцене было то, что Баки было нечем оправдываться, и свою вину он осознавал едва ли не острее, чем сторонние наблюдатели. Ему снова захотелось расплакаться, но тут на выручку пришёл Стив.       – Говард, я сказал: не надо. Этот человек был твоим другом, другом твоей сестры, и ты знаешь, что значит он для меня. А если бы не он, меня бы не было в живых. Так что давай не будем мелочиться. Никому из здесь присутствующих лично он не сделал ничего плохого. Его надо пожалеть: ему затуманили разум, его сбили с пути.       – Мозги иметь надо, чтобы не сбиваться, – чуть менее враждебно, но всё так же едко бросил Старк. – Где ты его нашёл?       – Брёл по улице, сам не знал куда, – ответил Стив, кладя руки Баки на плечи и стягивая с него пиджак.       – А сюда зачем притащил?       – Говард! – осадила его Пегги. – Вы хотите есть, мальчики? Там осталась каша, но на двоих маловато, разве что с хлебом.       – А на завтрак что? – перебил Говард.       – Я принесу, – сиплым от накатившего волнения голосом пообещал Баки. – Я не знал, что вы здесь, что вы живы, иначе обязательно помог вам. У меня есть деньги, достаточно – мне одному столько не нужно, я могу приносить вам еду.       – Партийными подачками питаться не стану, – напыщенно отрезал Говард.       – Ты это напрасно, – покачала головой Пегги. – Стив, накорми Баки, а я нашего бойцовского петуха урезоню.       Даже в темноте было видно, как она хмурится, глядя на брата и уводя его под локоть обратно в глубину темноты. В коридоре остались ещё двое обитателей чердака, с которыми Баки цивильно пожал руки. Первым был доктор Эрскин, который сказал несколько ободряющих слов и напомнил Баки, как здраво и благородно он поступил, отослав Стива на лечение в Петербург, а вторым – Эдвин Джарвис, у которого почти пропал акцент, но не исчезли английская педантичность и чинность. После этого обмена любезностями Стив взял Баки за локоть и повёл его сквозь темноту.       – Стой тут, не шевелись, – сказал он, выпуская руку Баки, но прежде чем на того успела накатить паника, зажёгся небольшой огонёк. Это была керосинка, стоявшая прямо на полу, и её света было недостаточно, чтобы осветить углы комнаты, где находились Стив и Баки. Это был круг оранжевого в бесконечности чёрного, и становилось страшно, что сейчас эта чернота поглотит всё на веки вечные, но Баки был уверен, что если Стив будет держать его за руку, он сможет это пережить.       – Садись на пол, – сказал Стив, разгибаясь и наполовину ныряя в темноту.       – Как же вы тут живёте? – сочувственно спросил Баки, осторожно опускаясь поближе к керосинке.       – Это только ночью так страшно, – оптимистично отозвался Стив. – Электричества здесь нет, сильно лампы тоже не зажжёшь, а то ещё патруль увидит, готовим на примусе, мыться ходим в баню, еду добываем как придётся. Пегги устроилась машинисткой, работает под чужим именем, и каждый раз приходит домой – как гору с плеч сбрасывает: ещё один день никто ничего не узнал. Джарвис прикидывается глухонемым, потому что все с акцентом – автоматически подозрительные, смог найти работёнку в прачечной – одёжку чистит он отлично, опыт большой, даже не жалуется, умница, что когда-то служил в барских домах и изредка сдувал с мундиров пылинки. Ну а Говард – разнорабочий. Изгородь покрасить, фонари помыть, сколотить что-нибудь, там копейка – сям копейка, ничего, не голодаем. Держи.       Стив протянул Баки небольшую, грязноватую и в трещинах плошку с густой, сваренной на воде прохладной кашей и краюху хлеба. Но так как Баки последний раз ел перед встречей со Стивом, то есть ещё до полудня, теперь он был рад и этому. Каша была немного тошнотворной, но чёрствый хлеб Баки жевал с аппетитом, попутно успевая задавать вопросы.       – Но почему вы не уехали? Сразу?       – Возможности не было. Когда произошли события февраля, доктор Эрскин едва успел вытащить меня из больницы и поместил у себя на квартире – всем говорил, что я его племянник. А после октября и на него попёрли, но тут уж одно хорошо: я на ногах был. В перерыве между этим мы с Говардом ещё пытались что-то сделать: растормошить правительство, образумить оставшихся здесь солдат, – но у вашей партии явно агентура лучше подкована, и они вырвали Россию у нас из рук и поставили интеллигенцию на колени. Всё, конец этой стране – теперь налетят, как волки, обглодают её несчастные косточки, а потом будут жаловаться, что есть нечего. Дом и флигель после февраля отошли в казённое имущество, там сдавались комнаты, а после Октября их разорили и заколотили, мол, оплот капитализма. Я долго туда не совался, но душа звала, и я решил, что немного рискнуть можно. Прогуливался там раз в пару недель, и вот как судьба-то решила, да?       – А что все наши? Наташа? Кружок?       – Полковника расстреляли немедленно, как случился Октябрь. Наташа поспешно вышла замуж за своего студента, а тот получил приглашение в американский институт и увёз её с собой. Остальные разбежались кто куда, надеюсь, никого не нашли. Маше, невесте Говарда, удалось уехать, и недавно пришло письмо, правда, отправлено оно было с полгода назад – Маша сейчас в Париже и пытается выбить нам визы, а мы копим деньги.       – Я дам вам денег, – выпалил Баки. – Сколько надо, только уезжайте, пожалуйста, отсюда, от этой опасности. Я не смогу жить, если буду знать, что каждый день, каждый час с тобой может что-нибудь произойти.       – Но ведь пока не произошло, – Стив улыбнулся, слишком тепло и ободряюще для такой безнадёжной ситуации, и ласково погладил Баки по щеке. – И тем более мне нечего бояться теперь, когда ты со мной. Кстати, тебе надо побриться. Я дам тебе завтра лезвие. – Стив вдруг нахмурился. – Ты ведь останешься до завтра, верно?       – Я бы остался на всю жизнь, но меня хватятся, если я несколько дней подряд не буду появляться у себя: они следят за мной, то ли подозревают в чём-то, то ли чего-то хотят, но, словом, я у них на особенном положении.       – Это они охотятся за сывороткой Эрскина, – Стив вздохнул. – Незадолго до того, как его вытурили со всех должностей, этот хрыч Зола пытался выведать у него рецепт, мол, если она ставит больных на ноги, что же она сделает со здоровыми. Эрскину удалось вынести все записи, а что не вынес – уничтожил. Но простодушно забыл начатые образцы. Скажи, тебе давали какие-нибудь препараты?       – Да. Боже, да. – Баки от ужаса лишился дара речи. – И что теперь со мной будет?       – Не знаю – надо чтобы Эрскин тебя осмотрел, но одно утешает: пока не умер, значит будешь жить.       – А зачем им это?       – Шмидт полагает, что с её помощью они смогут создать армию непобедимых солдат и захватить весь мир, – Стив печально вздохнул и развёл руками. – Поэтому так важно, чтобы к ним не попали ни разработки, ни готовый препарат, ни первый успешный подопытный. Знаешь, кто этот подопытный? – Стив гордо ткнул себя пальцем в грудь. – Я. После болезни успехи пошли один за другим. После дозы всё болит, конечно, жутко, зато результат налицо. Простуды на каждом шагу уже забыты, сердечные ритмы стали лучше, но самое поразительное – почти исчез сколиоз и наблюдается заметный рост костей и мускулатуры. Скажешь, не заметил?       Баки не мог поверить услышанному. Это объясняло, конечно, привидевшиеся ему перемены в Стиве, но слишком уж было похоже на фантастический роман.       – Когда доктор доведёт лечение до конца, сыворотка изменит состав крови и генетический код, и я уже никогда не стану прежним задохликом, – серьёзно сказал Стив. – И тогда я покажу Шмидту, где раки зимуют. Ему недолго осталось властвовать в этой стране, нагибать и насиловать её. Россия родилась свободной и свободной должна умереть, а моя задача, как хранителя её свободы, свергнуть тирана.       Раздались хлопки, это вошёл Говард.       – Браво, браво, какие идеалистические речи, – язвительно сказал он. – Только вот пока ты доберёшься до Москвы, тебя застрелят, обворуют, и над телом надругаются. Ты приедешь к Шмидту в трупном мешке и разобранном виде.       – Спасибо за поддержку, – фыркнул Стив. – Иди спать, нам всем завтра на работу.       – Ага, особенно этому члену партии. – Говард бросил на Баки испепеляющий взгляд и наклонился к нему. – Поверь мне, если бы Пегги не была к тебе так великодушна, а Стив бы тебя так не любил, я бы тебя прикончил. Спокойной ночи.       С этими словами он удалился, а Стив болезненно посмотрел на Баки.       – Они знают про нас с тобой. Пока я после болезни отлёживался решил рассказать: надеялся, что тогда они в память обо мне тебя не бросят, когда ты придёшь с войны. А тут вон оно как вышло – ещё неизвестно, кто кому нужнее. Ты правда мог бы нам помочь материально? Ты не представляешь, как мне зазорно об этом просить, но ты сам видишь, как мы живём.       Стив многозначительно повёл рукой по воздуху, и у Баки кончились силы это терпеть – он снова расплакался и подполз к Стиву, крепко его обнял.       – Господи, я так виноват перед всеми вами – не могу простить себе, что участвовал в этом всём. Это из-за меня вы сейчас здесь, в таком положении. На мне такое клеймо, что это не вопрос «могу» и «хочу» – я обязан вам помогать, пускай во вред себе, если хочу хоть немножечко облегчить свой грех. Боже мой, Стив, прости, если сможешь, какой же я был дурак.       – Ну тихо, тихо. – Стив ласково погладил Баки по голове. – Ты ведь считал, что борешься за право дело, а значит поступки были не совсем бесправны. Ты не был уверен, но ты верил, и это тоже зачтётся. Всё будет хорошо, Баки, теперь мы снова вместе, и вдвоём нам будет легче. А ещё мы знаешь, что сделаем? Мы напишем Маше письмо, чтобы она и о тебе похлопотала, ты ведь тоже часть семьи немножечко. Говард так, только для вида дуется – хочет тебя помучить, а сам всё время о тебе переживал, вспоминал, как вы раньше вместе были. Ты успокойся, Баки, переживём – и не такое переживали.       Слова подействовали убедительно, и Баки перестал заливаться слезами. Ещё чуть погодя он совсем пришёл в себя и попытался помочь Стиву убрать посуду, но в непривычной темноте и незнакомом месте только мешал. «Но это ничего, – думал он, – посмотрю на всё это утром, а потом и пообвыкну. Сюда главное ходить без закономерности, чтобы ничего не заподозрили и не проследили. А потом, маленькими шажками, день за днём мы преодолеем перевал между здесь и там. Господи, Париж! Европа! Опять Европа! Но уж она точно должна быть другой: она ведь такая прославленная и легендарная, там просто не может всё быть плохо».       И когда Баки засыпал на жёсткой рогоже в обнимку со Стивом на полу чердака, ему было легко и тепло. Знание, что тебе есть к кому идти за прощением и состраданием, освобождало душу Баки из оков упадка и безнадёжности, и он мог и хотел верить, что есть другая жизнь, что она не так уж и далеко, и что он ещё успеет её попробовать. С этой верой было приятно и спокойно засыпать, и даже невозможно было подумать, что всё сможет стать опять плохо и даже ещё хуже.

Глава пятнадцатая, В которой происходит трагедия

      Дела не успели ещё как следует наладиться, как всё в одночасье рухнуло. В середине июля в Екатеринбурге, в подвале тогда ещё ничем не примечательного дома, пулемётная очередь оборвала жизни одиннадцати человек, имевших для истории коренное значение. В ночь в 16 на 17 числа партийные агенты уничтожили царскую семью и вместе с ней отправили в мир иной четверых приближённых. Со следующего дня началась настоящая охота на остатки дома Романовых, и все, кто был ещё жив и ещё не успел сбежать из угнетённой и поставленной на колени России, в спешном порядке делали это сейчас, когда каждый день мог стать для них последним.       Со всех концов страны на запад текли потоки интеллигенции, буржуазии и богемы. На вокзалах и в портах устраивались ловли – кого-то грабили, кого-то расстреливали без суда и следствия, и лишь немногим удавалось проскочить нетронутыми. Пегги и Джарвис методично и с каким-то пугающим спокойствием готовились к отъезду, Говард, вдруг потерявший всякое самообладание, путался под ногами, как маленький потерявшийся ребёнок. Доктор Эрскин уничтожал все следы своего здесь пребывания и вшивал в пиджаки и брюки копии своих расчётов. Несколько ампул с сывороткой легли в чемодан, завёрнутые в бельё и носки.       – Очень важно, чтобы независимо от обстоятельств ни один листок, ни один образец не попал в руки к Шмидту, – втолковывал он Говарду, который единственный был не при деле, но зато с охотой и пониманием слушал взволнованного учёного.       В пяти чемоданах на многочисленных разрозненных листах за границу должны были отправиться две копии рецепта. Эрскин надеялся, что в сохранности доберётся хотя бы одна. Однако Стив не разделял его оптимизма и всё время размышлял о том, что будет, если план Шмидта удастся и партия протянет свои лапы и за рубеж. Эти разговоры доводили Пегги почти до слёз и раздражали Говарда, который в бессилии становился жестоким и нетерпеливым. Он едва не влепил Стиву оплеуху в день отъезда, и Стив обиделся и ушёл напряжённо ждать у парадной.       Он ждал Баки. После его появления на чердаке Говард сменил гнев на милость практически сразу, но перед этим пришлось как следует подраться на заднем дворе, выпустить пар да и просто вспомнить, что они ещё живы. Потом Говард написал своей невесте в Париж, чтобы она ходатайствовала и о Баки, и пришло извещение, что для Говарда, Пегги, Джарвиса, доктора и Стива путь открыт, но проходили дни, а о Баки не было ни слова.       Он исправно приходил раз или даже два в неделю, исхитряясь так, чтобы не выявилась какая-нибудь закономерность, и приносил еду, которую было трудно достать, не будучи в партии. Самому Баки не были нужны ни колбаса, ни сыр, ни свежие овощи. Он прекрасно существовал на картошке, хлебе и яйцах, и было сложно объяснить, почему он наконец начал пользоваться правом на улучшенный рацион, но как-то Баки всё-таки выкрутился – его не стали проверять и за каждым его шагом не следили.       Словом, жизнь на чердаке стала лучше, и за те две недели, что она шла на подъём, несмотря на постоянный страх и волнение, так ничего и не случилось. Баки это очень радовало, что он смог наконец хоть как-то искупить вину, помогая друзьям. Но ещё больше он был счастлив оттого, что Стив был снова рядом и к тому же стал здоровее и сильнее, и они с Эрскиным так часто говорили о полном выздоровлении, а Говард и Пегги были так уверены, что бегство из Петербурга увенчается успехом, и даже Джарвис с такой охотой распинался о домике своей тётушки в Англии, куда они смогут переехать из Парижа навсегда и где им будет очень комфортно, что даже Баки убедился в том, что всё ещё может быть хорошо, а если что-то может произойти, оно, как правило, происходит.       А потом всё рассыпалось в прах в один миг, когда никто этого не ожидал и ничего не было готово, и пришлось отступать с вражеской земли в ускоренном режиме. А для Баки всё ещё не было визы. Самое худшее, что и самого его не было в условленный час на чердаке, а общая суматоха и неизвестность сводили Стива с ума, и он даже начинал бояться, что не доживёт непосредственно до отъезда, а умрёт от волнения прямо здесь, на парадном крыльце, дожидаясь, когда в конце улицы замаячит знакомый силуэт, если только замаячит. Ведь Стив понимал, что партийные сотрудники находятся в такой же опасности, как опальные интеллигенты.       Одно неверно брошенное слово и прошёптанная на ухо сплетня, и бывший блестящий агент становился изгоем, преступником и неизбежно переселялся на тот свет. Шмидт не терпел в своих рядах колеблющихся и беспощадно истреблял всех, в ком ему мерещилась хоть капля сомнения или мельчайшее нарушение устава. А Баки нарушал его ежедневно и не просто колебался, а знал наверняка, что недоволен политикой партии и считает своё участие в революции ошибкой. Этого будет достаточно, чтобы расстрелять его даже без оглашения приговора, и Стива сковывал ужас при мысли, что это может происходить сейчас, в тот самый момент, как он сидит на крыльце и об этом думает.       Послышался звук шагов, так хорошо слышный уже издалека на пустынной, погружённой в знойную спячку улице. Стив поспешно встал и сердце его забилось часто-часто. В его сторону двигалась чёрная фигура. Человек приблизился – он не был знаком Стиву, но выглядел хмурым, сосредоточенным и опасным. Стив невольно напрягся. Прохожий поглядел по сторонам, окинул Стива изучающим взглядом и нахмурился ещё больше, но всё-таки ничего не сказал и зашагал дальше по своим делам. Хотя Стив не мог быть полностью уверен, была ли опасность и миловала ли она, он почувствовал, как сердце возвращается в нормальный ритм, но тут дверь парадной открылась, и Стив подпрыгнул от неожиданности. Из проёма на него глядела Пегги.       – Баки здесь, – полушёпотом сказала она. – За ним следили, он запутал маршрут и нырнул в дом с чёрного хода. Здесь проходил человек?       – Да, неприятный такой, озирался.       – Баки говорит, он очень опасен, у них даже личные счёты. Говард считает, что лучше перестраховаться. Ты иди наверх, а я найду извозчика и позову вас, когда будет пора спускаться.       Стив зашёл в дом, а Пегги выскользнула на залитую солнцем улицу, и, пока дверь закрывалась, оставляя Стива в пыльном полумраке лестницы, он не мог отвести глаз от удаляющегося силуэта Пегги, и ему казалось, что она тонет и растворяется в свете. Всё-таки, это удивительная женщина: сильная, несгибаемая и решительная. Находчивая, что тоже немаловажно в сложившейся ситуации. Стив бы непременно в неё влюбился, если бы вообще мог испытывать к женщинам что-то кроме платонического восхищения и не был уже по уши влюблён в одного идиота по имени Баки.       Стив стал подниматься по лестнице. Последние дни сыворотка действовала на него особенно хорошо, хотя от роста костей были безумные боли, и он решил проверить свои силы. Два этажа он преодолел на одном дыхании, на третьем начал сдавать и на чердак в итоге почти приполз, благодарно рухнув в руки Баки, нервно расхаживавшего по площадке, поджидая Стива. Баки тут же его отругал за такое небрежное к себе отношение, к отповеди охотно подключился Эрскин, и Стива усадили тут же на лестнице переводить дух, пока остальные спускали чемоданы.       Стив с тоской слушал, как они бьются о стены и ноги несущих, а потом перевёл грустный взгляд на маленькое круглое окошко под самым потолком. В нём был виден клочок лазоревого неба, и Стив не мог свыкнуться с мыслью, что сегодня вечером уедет от него, возможно, навсегда. «Но ведь на западе, – говорил он себе, – оно будет таким же синим, с такими же облаками, и светить с него будет всё то же солнце». Возможно, – соглашалась истерзанная болью за Родину душа, – но оно никогда не будет русским.       Шаги на лестнице заставили Стива вынырнуть из забытья и собраться с духом. Он встал и увидел поднимающегося Баки. Тот был сосредоточен и угрюм, но, когда встретился взглядами со Стивом, заставил себя улыбнуться.       – Ты уже почти одного со мной роста, – не к месту бросил он, словно тщась разрядить обстановку. – Надеюсь, Эрскин знает, когда остановиться, а то ещё сделает из тебя двухметрового великана.       – И тогда я тебя буду обнимать и закрывать от всех опасностей мира, – ответил Стив и нырнул в объятия Баки. Потом они поцеловались, но в этом поцелуе было что-то мертвенно холодное. По телу Баки пробежала дрожь и он отстранился. Стив отчётливо видел в его глазах какую-то тяжёлую думу, и Баки это понял, перестал притворяться.       – Если Маша не достала мне визу, меня высадят ещё в Польше.       – Я не позволю. Им придётся высадить меня, всех нас – остальные тоже этого не стерпят. Мы будем вместе сидеть там и ждать, пока тебя пустят во Францию. Или поедем прямиком в Англию к Джарвису, а Говард с Машей потом догонят. А потом – в Америку. Я хочу в Америку, Баки. У них тоже было рабство, и тоже брат воевал с братом за равные права всех людей, и теперь там знают, что такое настоящая свобода и сколько она стоит. Демократия, Баки! Вот что нужно всем странам мира. И нам. И если бы только знать с чего начать и иметь достаточно сил, можно было бы попытаться свергнуть Шмидта и построить правовое государство по образцу Америки. Представь, как было бы хорошо!       – Но сил никаких нет, – подытожил Баки. – Хорошо бы до вокзала добраться без приключений. Давай спускаться и ждать внизу со всеми, так надёжнее.       Они молча и с некоторой торжественностью зашагали по ступеням. Оба были напряжены до предела и думали об одном и том же, но каждый на свой лад. Стив понимал, конечно же, что дорога будет трудная, со множеством опасностей, и возможно, что даже не все доберутся до места, но он не хотел в это верить. Он взял руку Баки в свою и крепко сжал, как бы пытаясь заставить поверить, что у них всё получится.       На нижней площадке теснились поклажа и трое мужчин. Когда к ним присоединились Стив и Баки, места стало совсем мало, и Эрскин настоял, чтобы Стив сел на чемодан во избежание приступа головокружения. Теперь молчали уже пятеро, и эта тишина, казалось, обретала вес и начинала неумолимо давить на эту скорбную компанию изнутри и снаружи. Неизвестно, сколько времени они провели в таком состоянии: минуты или целые часы. Может быть, поезд уже ушёл, а вокруг дома рыщут агенты партии, а они стоят тут, наивные и не ведающие о свалившейся на них опасности, гордые и уверенные в успехе.       Снова распахнулась дверь и площадку залило светом и свежим воздухом. Из этого сияния вынырнула Пегги и сказала, что нашла извозчика. Джарвис и Говард пошли первыми, как следует осмотрев улицу, следом за ними Эрскин и Баки вывели Стива и вынесли остатки чемоданов.       На козлах сидел отёчного вида мужик и в трясущихся руках держал потёртые вожжи, зато правил он довольно большой телегой, в которую поместились вещи и большинство путников. На козлы примостился Говард – руководить движением, Баки сел на бортик телеги и стал следить за дорогой, чтобы из подворотни не выскочили преследователи. Кучер стеганул непривычно упитанную лошадку, и она резво потянула за собой этот престранный экипаж. У всех пассажиров было тяжело на душе и хмурые лица, все думали только об одном: лишь бы сесть в поезд!       Наверное, кто-то когда-то за них хорошо помолился, потому что свершилось чудо и по пути на вокзал их не тронули. Мимо проходили жители города, опустившиеся стражи порядка и легко узнаваемые агенты партии, но только один раз грозного вида сотрудник остановил тележку и спросил, кто такие и куда едут. Все были одеты просто и даже несколько убого, и Говард соврал, что они едут в деревню собирать на зиму овощи и грибы. Партиец косо на них посмотрел, проверил документы – такие же фальшивые, как ноты у разбитого пианино, и отпустил престранную семейку. Беглецы договорились: Пегги и Джарвис – муж и жена, Говард и Баки – её братья, Стив – кузен, сын Эрскина, который, соответственно, дядя. В деревне якобы жили родители.       Когда доехали до площади вокзала, спустились на землю на ватных ногах, и каждому казалось, что либо поверхность куда-нибудь уплывёт, либо подогнутся колени и они непременно канут в бездну. Говард расплатился с кучером и щедро дал ему на водку. Состояние Старков ещё до войны было переведено в швейцарские банки, и теперь, если бы удалось пересечь границу влияния Шмидта, семейство снова было бы богато, а пока приходилось пользоваться тем, что удалось скопить. В дорогу взяли сколько смогли еды. Ехали в сидячем вагоне.       Когда путники приехали, отливающий хромом локомотив уже стоял у платформы, и, переглянувшись, они стали забираться в вагон. По перрону точно так же, как по улице, ходили жандармы и агенты, а народ всё прибывал и прибывал, и у нелегалов начинала подкатывать к горлу тошнота от волнения и страха, а пробиравшиеся вглубь вагона люди немилосердно топтали им ноги. А потом раздался оглушительный гудок и лёгкий стартовый толчок показался мощнее землетрясения.       Поезд тронулся. Платформа, вокзал, прилегающие кварталы, пригород, сельская местность, – всё это поплыло за окнами, пока не смешалось в бесконечные цветные пятна. Напряжение стало отпускать, и все шестеро едва не засмеялись от этого невероятного облегчения, чувствуя, как свежий воздух в лёгких и восстанавливающийся ритм сердца уносит их в какое-то другое измерение, где всё очень легко и хорошо. Каждому, кто смотрел на соседей, казалось, что у них стали яснее глаза и розовее щёки, и все невольно заулыбались, довольные своей маленькой победой.       Путь был непростой: в тесном пространстве, зажатые со всех сторон, на скудном пайке, а на вторые сутки появился ещё запах немытых тел в застоявшемся воздухе, а несколько раз, когда на остановках проверяли документы, сердца уходили в пятки от страха, но всё-таки на российской территории ничего не случилось, и следующим переломным пунктом стала пересадка на европейский поезд в Бресте.       И тогда сбылись их худшие опасения. Перед самой отправкой поезда одному бдительному партийному сотруднику захотелось проверить документы колоритной шестёрки, и к своему ужасу Баки узнал этого человека. Это был некто Крюгер, раз повздоривший со Шмидтом и отосланный в захолустную Белоруссию. Обделённый и оскорблённый Крюгер теперь готов был выслуживаться как угодно, лишь бы вернуть расположение вождя, и его было бы бесполезно умолять или подкупать: фанатик, он скорее лёг бы на рельсы, чем позволил этому поезду увезти в безопасность, возможно, последнего наследника Романовых.       Крюгер посмотрел на Стива, Стив не отвёл взгляда, Баки смотрел то на одного, то на другого, остальные в ожидании напряжённо молчали, отсчитывая секунды до отправления поезда, и вот раздался гудок и послышался скрип колёс. Рука Крюгера потянулась к кобуре, в которой покоился наган, но, едва он вытащил оружие из чехла, не успел агент даже прицелиться, как Баки перехватил его запястье и изо всей силы ударил по локтю. Кажется, что-то хрустнуло, но этого было не слышно за выстрелом. Поднялась суета: женские визги, плач детей, мужицкая ругань, свистки смотрителей и топот ног. Между Баки и Крюгером завязалась драка, Говард отбивался от подоспевшего на выручку агента, оттесняя остальных друзей к стремительно набирающему скорость поезду. Началась стрельба.       Первым в вагон запрыгнул Джарвис, чтобы помочь Пегги. Стив отказывался сходить с места и рвался на помощь Баки, отбиваясь от Эрскина и Говарда, который тут же пытался ещё и передать Джарвису чемодан. Баки завладел наганом и пытался отстреливаться, тоже на бегу, чтобы не отстать от состава. Лишь бы поезд не остановили – тогда всему точно конец! Однако удача всё ещё была на их стороне: вагоны стабильно ползли вдоль платформы, но вдруг произошло страшное.       Баки споткнулся, над ним просвистела пуля, раздался выкрик, что-то глухо упало. Баки поднял голову. Эрскин лежал на перроне, и на его рубашке разрасталось кровавое пятно. Стив повернул на полпути к протянутой руке Джарвиса и метнулся обратно, и Говарду едва удалось его сдержать.       – Уведи его! Ради Бога! Не пускай! – заорал что было сил Баки и перевернулся на спину, продолжая отстреливать подступавших и паливших напропалую партийцев.       Душераздирающий вопль заставил его обернуться, и в последний момент перед тем, как ему заломили руки и уткнули носом в грязное покрытие платформы, Баки увидел, что Говард вспрыгивает на подножку, а из вагона высовывается заплаканное лицо Стива, искажённое от боли и отчаяния. Прежде, чем его нос познакомился с бетоном, Баки успел всхлипнуть и улыбнуться: граница недалеко, остановить не успеют, и теперь Стив в безопасности. А всё остальное не имеет значения, потому что для Баки дальше уже точно ничего не будет.