How Big, How Blue, How Beautiful

Джонхан лениво помахивал переброшенным через бортик ванны хвостом. В наушниках у длинноволосого трелью заливался голос человеческой женщины были у этих двуногих вещи, способные задеть даже его хладнокровное величество, а в голове морскими коньками метались мысли. Сожалел ли он, что променял просторы океана на кафельную коробку метр на полтора с отвратительной хлорированной водой? Что вместо сказочных, расписанных словно хохлома, закатов, вечера теперь занимают новости и дибильные сериалы? Юн вывернулся и, устроившись поудобнее, уставился на приклеенный к зеркалу стикер-напоминалку. Несомненно, нет. По крайней мере, пока Джису прибегает с работы весь такой взбудораженный и, обязательно, с пакетом бургеров из забегаловки недалеко от дома. Это важно, Их дома. Старший видит эти перемены в человеческом юноше и они, несомненно, ему очень нравятся. Джису работает с семи до семи, старается разнообразить их совместную жизнь настолько, насколько это возможно, и он, черт подери, до сих пор не понимает, откуда в этом погрязшем в рутине по самые уши парне столько энергии. В общем-то, не то чтобы тот сильно изменился, он по-прежнему слишком много ворчит и слишком мало думает. Но, кажется, Джису стало действительно комфортно здесь, в Их доме. Это видно по тому, как небрежно тот меняет офисный сьют на растянутую домашнюю футболку в Их спальне, как едва слышно мурлыкает пока жарит самые ароматные в мире блинчики Джонхану ясное дело не выдавалось попробовать другие, но он уверен, что лучше Хоновских в мире точно нет на Их кухне, и, как влюбленно тот взбивает ароматную пену в Их ванной. Длинноволосый улыбается сам себе и думает, что время действительно заманчивая штука. –Тебе пора прекращать эту бургерную диету, а то скоро в ванну не поместишься,– не без укора констатирует младший, играясь с пышной, отдающей лавандой, пеной. Джонхан в один укус доедает оставшуюся часть и демонстративно отправляет бумажку на холодный кафель. А ручонки уже тянутся за десертом. –А толстым ты меня любить будешь? А то вам, двуногим, всем красивых и подавай,– весело хихикнул хвостатый, подтягивая юношу к себе и касаясь лица младшего.– Уже представляю, какие милые щеки ты наешь. –Тогда я тебя уж точно никуда не дотащу, так что выкину где-нибудь на пляже, а дальше сам думай, Немо-переросток, – Джису больно хватает Джонхана за нос а то еще накаркает, впрочем, тут же придвигаясь и сцеловывая с губ старшего остатки соуса. –Свинка. –Я тоже скучал. Хон улыбается как объевшийся сметаной кот, и тритон думает, что с готовностью отдал бы свою свободу снова. Поцелуй выходит размеренным, глубоким и до ужаса неторопливым. Джонхан по-хозяйски орудует языком в чужом рту, проходится по ряду белоснежных зубов и подмечает едва ощутимый аромат свежести и малины: Джису снова балуется детской жвачкой. Младший закрывает глаза и на ощупь находит шею хвостатого, невольно поглаживая проступающие щели жабр. Вплетает пальцы в длинные алые пряди, массируя кожу головы. Юн почти мурлычет мурлыкающее водоплавающее, приехали, отрывается от пухловатых губ и ведет мокрую дорожку от ресничек до тонкой ключицы. Джису выдыхает и упирается ладошками в крепкую грудь – еще одна старая глупая привычка ощущать под ладонью удары чужого сердца. Длинноволосый зарывается носом в основание красивой шеи его Хона, пока рука мелькает где-то между ног младшего, подводя того к черте. Обычно на этом моменте Джису останавливает распущенные ручонки его парня, оправдываясь грядущим рабочим днем и тяжелой кармой кормителя семейства. Если его, разумеется, не отвлечь и если завтра, само собой, не суббота. –Джонхан,– тихо протягивает младший и тут же ловит непонимающий взгляд любовника. Хвостатый отчаянно не понимает что на сей раз не так и выглядит, в общем, не совсем сексуально. Скорее, как намокший, самый несчастный в мире щенок. Так что Джису успевает пропустить смешок, разумеется, от большой любви. – Просто хочу сказать, что буду любить тебя любым, даже толстым. Младший улыбается своими глупыми глазами-щелками и садится на хладнокровного верхом, намекая на расстановку позиций на ближайшее время. А у Джонхана, кажется, почти инфаркт и вообще, самуан кол зэ докта. Тот ловит Хона за нижнюю губу и снова увлекает в поцелуй. Джису хватается за чужие плечи и вжимается как можно сильнее: он слишком правильный, чтобы признать, как скучал по сексу и крепким рукам своего любовника. Джонхан играет с его членом, касаясь нежной головки, очерчивая контур выпуклой венки. Младший краснеет, то ли от смущения, то ли от возбуждения, не разобрать. Но розовеющее ушко манит старшего как магнит: тот покусывает мочку, вылизывает хрящ и проникает юрким языком в раковину, тут же вызывая тихое поскуливание и выскользнувшее «о Боже». У Джису стоит колом, и терпеть уже просто нет сил. Да и Джонхан совсем не мазохист, в конце концов. Мы распахнули дверь, и теперь мир врывается в нее. Скажи, что тоже это видишь. Мы открыли глаза, и теперь видим все по-иному. Как же нам поступить? Джонхан проникает в Джису своими длинными костлявыми пальцами, и не может поверить, что где-то в этом или каком-либо ином мире есть место важнее и счастливее, чем кафельная ванна метр на полтора и эта отвратительная остывшая хлорированная вода.