Don't Wanna Fall Too Far

Удивительно, как этим трём простым словам оказалось под силу полностью изменить мировоззрение Джиёна. Не каким-то большим, очевидным образом, а в бесчисленных незаметных, но гораздо более значимых деталях. Деталях, на которые Джиёну приходится обращать внимание, иначе упустит. Потому что до этого времени он был уверен, что точно понимал, что такое любовь, что испытывал её и раньше, и в общем-то больше ничего в ней и не было. Можете назвать это наивностью или как ещё пожелаете. Он просто так счастлив, что ему доказали, что он был неправ. Или хотя бы избавили от предрассудков. И не то чтобы что-то изменилось на самом деле, это просто… ощущение. Сдвиг в энергетике. Будто на его глаза надели новые линзы, и он тут же смог различить мельчайшие детали: как хорошие, так и плохие. Ещё Джиён наконец начинает понимать всё это сентиментально-поэтичное дерьмо. Хождение по облакам, ощущение несокрушимости, чёртову радугу. Иногда он даже ждёт, что бегающие за окном сынхёновой спальни белки ни с того ни с сего запоют, ведь теперь он, судя по всему, диснеевская принцесса, и Феликс, чёрт возьми, был прав. Хотя, если он ничего не путает, ни в одном диснеевском мультфильме не было сцены в душе. Они бы нравились Джиёну гораздо больше, если бы такая сцена там всё-таки была. - Это странно, - заявляет Сынхён, в голосе звучит улыбка. Он смеётся. - Это не странно. - Но я ничего не вижу. Джиён вытягивает руки в темноте, цепляется Сынхёну за предплечья и ведёт пальцами к его запястьям, обхватывая их и тряся в воздухе. – Для этого и нужны руки, дурной. Его лица касаются мокрые пальцы, сжимая щёки и нос, и он хихикает, отбиваясь. - Почему тебе вообще это так нравится? – спрашивает Сынхён. - Потому что это расслабляет. – Джиён подаётся вперёд. – А в компании это может быть ещё и весело, - тихо добавляет он, проводя губами по влажной коже Сынхёна, отчего тот буквально подпрыгивает на месте. У Чхве сбивается дыхание, кончики джиёновых пальцев скользят по его животу. Он ведёт губами по выступающим ключицам и доходит до гладкого изгиба плеча, одновременно нежно поглаживая сынхёнову талию руками. В темноте каждая реакция ощущается усиленно – каждый неровный вдох, каждая судорога, кажется, что под потоком воды Сынхён горит ещё жарче. Джиён улыбается, перемещаясь губами на центр сынхёновой груди, а затем – на бок шеи, и водит пальцами по его бёдрам, дразня. - Кажется, до меня начинает доходить почему, - мурчит Чхве. - Мгмм. Квон касается чужих тёплых губ своими, содрогаясь, когда спина дотрагивается холодной плитки; хватает Сынхёна за зад и толкает на себя. Джиён стонет; они смеются. Но затем момент разрушает грозный стук в дверь, и в ванную просачивается приглушенный голос Хэюн. - Парни, вы там уже целую вечность. Либо кончайте, либо валите, мы уже опаздываем. Джиён смеётся звонче. - Спасибо, дорогая сестра, - громко откликается Сынхён, его веселье отдаётся эхом в маленькой комнате. - Обращайся, - отвечает Хэюн. Взвыв Сынхёну в шею, Джиён крепче обнимает его, вздыхая. – Она ведь уезжает завтра, да? - Джиён. - Я не в этом смысле, - оправдывается Квон. – Просто я так хочу поскорее снова побыть громким. Сынхён усмехается и, несмотря на предупреждение Хэюн, прижимает Джиёна ближе к себе. – Я солгу, если скажу, что не соскучился по этому тоже, - признаётся он низким голосом. Честно говоря, Джиён даже не догадывался, что на самом деле он такой ненасытный, перевозбуждённый тинейджер, пока не приехала Хэюн, которая своим присутствием поставила эффективную преграду всем их обычным развлечениям. И вот, спустя пять дней этого затишья, он начинает думать, что у него отвалится член, если он не станет использовать его снова. Но не сегодня. Он сглатывает очередной вой. - Думаю, чем раньше мы выйдем, тем раньше я смогу надрать тебе зад. Для выразительности Джиён хорошенько сжимает Сынхёна за попу, в ответ на что слышит тихий сбивчивый вздох. - Мне начинает казаться, что у тебя с этим есть какая-то проблема, - вслух размышляет Сынхён. В этот раз, чтобы сжать сынхёнов зад, он подключает и вторую руку, ему одновременно и весело, и хочется. – Не могу ничего с собой поделать, ей просто невозможно противостоять. - Хочешь сказать, что у тебя зависимость от моей задницы? Голос Сынхёна звучит так, будто он вот-вот расхохочется. Губы Джиёна растягиваются в широкой улыбке. – А как иначе? – парирует Квон. – Ты её сам видел? Ванную комнату заполняет звонкий смех, и Джиёну хочется, чтобы было хотя бы чуть-чуть посветлее – ему хочется увидеть изгиб сынхёновой улыбки и его жутко милые ямочки. - В последнее время не обращал внимания, нет, - фырчит Сынхён. - А зря. – Джиён начинает аккуратно мять его ягодицы пальцами. – Это очень красивая задница. Сквозь него проходит ещё одна волна сынхёнова хриплого смеха, пока тот дёргает бёдрами вперёд, прижимая Джиёна к стене. Их полутвёрдые члены соприкасаются, оказавшись в ловушке из их собственных тел, и он думает, что они бы запросто смогли кончить в следующие пять минут. Джиён приподнимается на носочки, создавая немного фрикции. Он хмыкает, довольный от того, как Сынхён поводит своим тазом и неуклюже выискивает джиёнов рот, обхватывая губами треть его лица, прежде чем всё-таки достичь цели. - Знаешь ведь, что произойдёт, если не остановишься, м? Джиён натужно выдыхает, усиливая давление, и впиваясь пальцами промеж сынхёновых ягодиц. - Я не хочу останавливаться, - выдыхает он старшему в губы. Сынхён дёргается от новых ощущений и стонет чуть громче, чем следует, хватая Джиёна за волосы. Господи, да. Его член вздрагивает, напряжение нарастает. - Тогда я буду винить тебя… - Сынхён стопорится, прерываемый очередным гортанным стоном, - … во всём. Джиён, задыхаясь, смеётся. – Думаю, я смогу жить с этим, - бормочет он. И хоть перспектива испытать на себе коллективный гнев Хэюн и Норы кажется устрашающей, сейчас важно совсем другое. Очень важно. И дело даже не в оргазме, а в возможности уцепить немного времени наедине со своим парнем, просто потому что хочется. И ладно, ещё потому что он в край озабоченный, но Джиён, честно, не преследовал эту цель, когда предложил Сынхёну принять душ вместе, чтобы сэкономить время. Правда. На джиёновых губах появляется улыбка, когда Сынхён подхватывает его ногу и закидывает её себе за талию; младший убирает свои руки с прежнего места, перемещая их на сынхёнову спину, и ощущает, как перекатываются мышцы под кожей. Он отлипает от стены, встречая каждое движение бёдер Чхве своими. Влажное скольжение их кожи ощущаются потрясающе, и Джиён воспроизводит все виды счастливых звуков, когда горячий рот буквально защёлкивается на его шее, разрисовывая её неуклюжими улыбчивыми поцелуями. - Я очень хочу трахнуть тебя прямо сейчас, - мурчит Сынхён ему в подбородок. Боже. Джиён вздрагивает и начинает подаваться навстречу ему быстрее, теряя ритм. – Да, - выдыхает он. – Напомни… напомни почему мы решили пойти в игровые автоматы? - Юни. - Точно. Оттолкнувшись от стены, Джиён ещё раз повиливает бёдрами, потираясь своим членом обо всю длину сынхёнова, и стонет почти беззвучно, когда чувствует, как от напряжения стягивает всё внутри. - Ты почти? Он кивает, крепко зажмурившись, хотя и так ни черта не видно. Сынхён просовывает свободную руку между ними, добавляя необходимую дозу фрикции – парой коротких движений ладони доводит Джиёна до пика. Тот изгибается ему навстречу, ударяясь макушкой о плитку, и Сынхён кусает кожу на его шее, пока он кончает. Всё напряжение покидает его тело вялой волной – руки и ноги немеют, – и Джиён изо всех сил старается удержать равновесие, лениво хихикая. - Осторожно, - смеётся Сынхён. Но Джиён всё равно падает, и пользуется этим – копошась, он меняет их позиции, попутно сбив кучу тюбиков с разными шампунями. - Может быть, это была не лучшая идея. Но по тому, как дёргаются сынхёновы плечи, Джиён может уловить приглушённое веселье. Медленно, но решительно, он вжимает его в стену, однако случайно поскальзывается. Сынхён выходит из-под контроля. - Хватит смеяться надо мной, - ноет Квон, ухмыляясь. Но Сынхён так и продолжает кряхтеть. Хотя замолкает он очень скоро – стоит только Джиёну обхватить его член ладонью. Квоновы губы впечатываются в сынхёнов подбородок, и они оба хохочут, их лица буквально смешиваются воедино, пока они стараются держаться на ногах. Джиён вспоминает первый раз. У него замирает сердце. Прошло всего пару дней, но желание произнести эти три простых слова вновь прошибает его, и он слепо ловит губы Сынхёна своими, от остаточных вибраций былого веселья у него начинает болеть живот – будто всего остального ему было недостаточно. - Блять, я люблю тебя. Ширина ответной улыбки Сынхёна, которую Джиён чувствует своими губами, кажется, достигает бесконечности. * Как и было запланировано, их второй визит в игровые автоматы включает в себя ещё двух гостей: Нору и Хэюн, соответственно. Хотя они обе разозлились из-за их опоздания, особенно Нора – когда узнала причину. Но Джиён знал, что это было не взаправду. Он понял это по тому, как она, не прекращая, ухмылялась и то и дело с намёком подмигивала в его сторону. Да, по этому, а ещё по тому, что после они собирались поесть пиццу. Нора не умеет расстраиваться, когда есть пицца. Это абсолютная константа. А вот Хэюн… - Вы все – ненормальные, - безоговорочно заявляет она, наблюдая за тем, как они трое швыряют баскетбольные мячи в кольца, одновременно с этим пытаясь напакостить друг другу, и чуть ли не визжат от смеха. Джиён очень даже уверен, что она не была готова к тому, насколько несуразно всё будет происходить. По крайней мере, Нора уже привыкла к его редким, но метким проявлениям духа состязательности. Только сейчас всё в разы хуже, и единственный человек, которого Джиён в этом винит – это Сынхён, этот безупречный мерзавец. - Не могу поверить, что ты побил мой рекорд, - жалуется Джиён позже, грозно скрестив руки на груди. – Ты, наверное, мухлевал. Обманщик. - Какое «мухлевал»? Вообще-то в Space Invaders нельзя мухлевать, - спорит Сынхён с огнём в глазах. – И к тому же, я проигрываю тебе во всех других играх, оставь мне хотя бы эту. Он мотает головой и вздыхает. – Ты разрушил моё достояние, Сынхён. И я этого так просто не оставлю. Чхве с опаской приближается к нему и проводит ладонями по джиёновым предплечьям, сжимает его плечи и, наклонив голову вбок, нежно улыбается. - Тебе станет легче, если я дам тебе надрать мне зад в раунде воздушного хоккея? Джиён знает, что Сынхён уже на грани того, чтоб надуться, уголки его губ вздрагивают, и он пытается побороть умильную улыбку. – Может быть, - уступает он. - Всё равно я искуплю перед тобой все грехи завтра ночью, - мурчит Сынхён, заставляя Джиёна попятиться назад. Тот фыркает. - Ты правда пытаешься утешить меня обещанием секса? - Да. Улыбка всё-таки одерживает над Джиёном верх, он обвивает одну руку вокруг сынхёновой талии, показательно опустив свой взгляд к его губам. – Продолжай. - Они такие… - Хэюн смолкает. - Противные, - подхватывает Нора, следуя за ними. - Да, я хотела сказать «отвратительные», но «противные» тоже подходит. Вытянув шею, Джиён злобно выглядывает на девушек из-за Сынхёна. – Я всё слышал. - Ага, - Нора отвечает тем же, приподнимая брови, она знает: Джиён понимает, что она абсолютно права. Теперь дуется он, и Сынхён сгребает его в руки, прижимаясь губами к виску. - Они просто завидуют, - наигранно-громко шепчет Чхве. - Я не завидую – меня тошнит, - поправляет Хэюн, опёршаяся бедром на стол для кикера. Она смотрит на Нору и указывает подбородком в другую сторону игрового зала. – Хочешь, кинем этих придурков и сыраем в Dance Dance Revolution? Джиён замечает, как на лице Норы успевает смениться больше десяти эмоций, большинство из которых похожи на панику, прежде чем она выдаёт скупую отговорку «не, мне и тут нормально» и засовывает руки в карманы. - А, ладно. Улыбку Хэюн нельзя назвать никак иначе – только ослепительной, когда она хватает Нору за локоть и без лишних слов уволакивает за собой. - У тебя страшная сестра, - бурчит Джиён. - Поверь мне, - тянет Сынхён, - я знаю. Усмехнувшись, он идёт следом за Чхве, пока они не теряются в рядах массивных и древних игровых автоматов, и думает, в порядке ли там Нора. Нет, он не думает, что Хэюн съест её или что-то в этом духе. Но зато он знает свою подругу, и он умеет различать сигналы, которые она подает, да и то, что она запала, не видно только слепому, хотя она и пытается это скрыть. Что само по себе очень мило и в лишний раз доказывает его суждение о том, насколько же Сынхён со своей сестрой невообразимы. Сто процентов, даже неодушевлённые предметы считают, что они милахи. Джиён снова улыбается, окончательно сцепив руки вокруг талии Сынхёна, и, прильнув поближе, зарывается головой у него на груди, сдерживая зевок. Ещё только девять вечера, но в последнее время кажется, что усталость постоянно кружит рядом, готовая напасть в самый неподходящий момент. И это стрёмно. Очень-очень. Потому что Джиёна не покидает ощущение, что время постоянно проносится мимо, и ему остаётся как-то выкарабкиваться и пытаться ухватиться за каждую секунду, как бы он ни старался жить моментом. Сынхён почёсывает ему макушку и, наклонившись пониже, спрашивает на ушко: - Что случилось? - Просто устал, - отвечает он, прикрыв глаза. - Можем не играть в воздушный хоккей, - предлагает Сынхён. – Ты можешь посмотреть, как я продуваю в Мисс Пакман, пока будем ждать девчонок. Он фыркает. – Ладно. - Ты ещё не передумал насчёт пиццы после? Джиён отстраняется, задрав брови. – Что это за вопрос такой? - Потому что ты выглядишь, как будто вот-вот вырубишься, - объясняет Сынхён, смахивая чёлку со лба Джиёна. - Я в порядке, - уверяет он, хихикая. Хотя если Чхве так и продолжит его гладить, то, может, он и не будет в порядке – с каждым движением сынхёновых пальцев его веки опускаются всё ниже. – Когда буду смеяться над тобой, то точно проснусь. - Тогда я буду проигрывать ещё эпичней, ради тебя. Он прикусывает губу. – Это так мило, - с сарказмом тянет он. Сынхён зажимает его голову подмышкой, и Джиён пищит. - Эй, лузер. - Я не лузер, ты – лузер, - ворчит он, спотыкаясь. - Я смотрю, ты мастер остроумных ответов. Джиён лыбится. – Ты ведь из-за этого со мной встречаешься, да? - Очевидно, - без заминок отвечает Сынхён. Он отпускает руки, подходя к игровой консоли, ухмыляется и засовывает в машину пару билетов. – Как будто бы в тебе есть другие привлекательные качества. Улыбнувшись до предела своих возможностей, Джиён прижимается лицом к сынхёновой спине, положив ладони ему на живот, и слушает звонкую восьмибитную мелодию. Затем начинает раздаваться щёлканье съеденных кружочков и стук джойстика – вверх, влево, вверх, вправо, вниз. Он хихикает, когда слышит, что вскоре после Сынхён теряет одну жизнь. - Как у тебя может так хорошо получаться играть в Space Invaders, но так ужасно – в это? - Отличный вопрос. – Сынхён усмехается, и Джиён чувствует, как вздрагивает его живот, когда в игре его проглатывает очередной призрак. – Я сам не знаю. - Неразгаданные тайны вселенной, - запевает Джиён и поднимает голову, чтобы опереться подбородком на широкое плечо и смотреть. Улыбка Сынхёна спадает по мере того, как он погружается в игру: его глаза внимательно сосредоточены, а нижняя губа закушена. Не удивительно, что в конечном счёте Джиён больше смотрит на него, чем на экран, заворожённый едва заметными колебаниям выражения его лица. И он понимает, насколько же слащаво, что он вообще задумывается о том, как же сильно любит каждое из них. Восхищается. Обожает. Хочет запихнуть в бутылку и хранить вечно. Единственное, что кажется немного проблемным, так это то, что Джиён на своей памяти ещё ни разу не задумывался о том, как хотел украсть чей-то нос и спрятать у себя кармане. Или чьи-то уши. Морщинки на лбу. Даже вздох, который издаёт Сынхён, когда у него заканчиваются жизни. - Поздравляю, - язвит Джиён. Сынхён усмехается и поворачивается, на автомате перекидывая руку через его плечи. – Это – талант, - хвастается он, прежде чем, изогнув бровь, спросить: - Пицца? - Пиц… - Ответ Джиёна спотыкается о громкий зевок, у него кривится лицо и скрипит челюсть. - … ца. - Это официально не моя вина, если ты заснёшь в жирной луже. - Думаю, тебе больше стоит беспокоиться о том, не заслюнявлю ли я тебе плечо. - Пф. – Сынхён мотает головой, уже уводя их в другую сторону игрового зала, и его губы изгибаются в очередной ухмылке. - Мне нравится, когда ты пускаешь на меня слюнки. Есть миллион дурацких, сопливых и сентиментальных вещей, которые он мог бы выбросить в ответ, но он этого не делает – сейчас его сердце застряло где-то в горле. Потому что иногда от их дебильных перешучиваний ему начинает хотеться рвать на себе волосы в чистой, ликующей радости. Вот это, или сдавить лицо Сынхёна двумя руками и сказать ему заткнуться ко всем хуям. Обычно, вероятность пятьдесят на пятьдесят. Хотя в этот раз он молчит, только прижимаясь к Сынхёну, пока они идут вместе в полной тишине. Когда они сворачивают за угол, Джиён слышит, как гиений смех Норы заполняет весь игровой зал. И хихиканье Хэюн – тоже, оно звучит на удивление звонко. От вида их ослепительно пылающих улыбок, пока они крутятся под какую-то отвратительно милую и однозначно японскую песенку, ему снова хочется нажать кнопку паузы. * - Ладно-ладно, моя очередь, - бубнит Нора со ртом, набитым пепперони и моцареллой. Она громко сглатывает и облизывает губы с важным выражением лица. – Суперкрошки против Бэтмена. Джиён едва не давится рутбиром, грозясь заплевать им весь стол. - Смеёшься? Суперкрошки надрали бы Бэтмену зад. Одна Пузырёк смогла бы его уложить. - Хорошо. – Нора скрещивает руки и щурит глаза. – Тогда что насчёт Суперкрошек против Дамблдора? Господи, мне никогда от этого не скрыться. По факту, ему вроде даже хочется как-то до слёз рассмеяться, хотя, может, ему стоит принять свою судьбу и двигаться дальше. Всё равно есть вещи и похуже, чем то, что его вечно преследует Гарри Поттер. Стряхнув крошки с пальцев на тарелку, Джиён заканчивает жевать и откидывается на спинку дивана, изображая раздумья. – Это более равные противники, - признаёт он. – Но я всё равно думаю, что Пузырёк составит ему хорошую конкуренцию. Милашность – это просто прикрытие того, какая на самом деле она дикая. Краем глаза он замечает, как на него смотрит Сынхён. Хэюн выглядит растерянной, если судить по её нахмуренным бровям и улыбке, которую у неё не получается скрыть. А Нора? Ну, Нора просто глядит на него, как на идиота. Что, в общем-то, ожидаемо. - Что? – спрашивает Джиён, медленно поворачиваясь в сторону примолкшего от удивления Сынхёна. - Ты такой задрот. - Ага, и? Это не новая информация, однако лицо Сынхёна говорит о том, что его с очень большой вероятностью сейчас озаряет какое-то джиёнопрозрение. - Ты уже знал об этом, так почему ведёшь себя, как будто только сейчас внезапно разглядел мою задротскую ауру? – спрашивает Квон, толкая его локтем. Сынхён улыбается – такой улыбкой, которую Джиён уже научился отличать ото всех других (а их много) как улыбку, предназначенную исключительно для него. Джиён смотрит, ведь что ему ещё, чёрт возьми, делать в этой ситуации. Но затем улыбка становится шире, и губы Сынхёна приоткрываются, его голос звучит низко и очень интимно – и вот, в мире больше нет никого, кроме них. - Иногда я забываю о том, какой же ты неимоверно очаровательный. У Джиёна загорается лицо, в животе всё подпрыгивает, даже не раз, а два. - Парни… - предупреждает Нора, пробивая брешь в их личном пузыре. Только сейчас Джиён в самом разгаре игры в гляделки, он чувствует, как его губы растягиваются в улыбке, пока они придвигаются всё ближе – у Сынхёна в уголках глаз появляются морщинки, он икает коротким смешком, будто осознаёт, насколько противно они сейчас себя ведут. Джиён успевает мимолётно насладиться идеей отпихнуть Сынхёна от себя, потому что его дневной лимит на радужную блевотину уже и так превышен, спасибо. Но он не может даже представить реальность, где у него получится противостоять тому, как Чхве, по существу, метает блёстки своими глазами, и, прежде чем он успевает осознать, их носы уже соприкасаются, а Нора начинает ныть. - Ребят, серьёзно… не надо– Слишком поздно. Поцелуй, на самом деле, не получается очень долгим. Но достаточным для того, чтобы у Джиёна начало пощипывать губы, и щёки порозовели ещё сильнее. И хотя ему понятно, что Сынхён, несмотря на все протесты, хочет поцеловать его ещё, он отсаживается – своими плечами прижимаясь к широким сынхёновым, – и они продолжают забивать рты пиццой, словно ничего и не было. - Я вас правда ненавижу, - ворчит Нора. - Нет, не ненавидишь, - спокойной парирует Джиён. - Да. Ненавижу. - Они так всегда себя ведут? – интересуется Хэюн, обменявшись странным взглядом с Сынхёном, прежде чем повернуться к Норе. - Если под «так» ты подразумеваешь жесточайшее неуважение к моим чувствам. - Эй, - Джиён хмурится. – Ничего не жесточайшее. Нора вставляет трубочку в свой стакан, и Джиён вздыхает, пиная её кроссовок своей ногой под столом. Она косит на него взгляд и показывает язык. Её мимолётная ухмылка так и кричит «попался», и, честно говоря, спустя столько лет он мог бы и заранее догадаться, что она его дурит. Джиён стукает её чуточку сильнее. Девушка только усмехается и продолжает лопать свой последний кусок, повисает уютная тишина – все едят. Ну, или почти тишина. У Джиёна нет ни малейшей догадки, о чём идёт речь, но телепатический разговор между Хэюн и Сынхёном настолько громкий, что невозможно на него не отвлечься. Ещё сильнее привлекает внимание то, как Хэюн усмехается, когда Сынхён пытается щёлкнуть её по лбу, но она вовремя отталкивает его руку. - Юни, хватит, - смеётся Сынхён. - Я сказала так меня не называть. - Но это мило, - вмешивается Нора, хихикая над явным отвращением Хэюн. – Было бы классно, если бы и мой брат называл меня как-нибудь по-милому. - Это быстро надоедает. Поставив свой стакан на стол, Сынхён вздыхает, и его серьёзность рушится нескончаемым подёргиванием в уголках его губ. - Она делает вид, что не любит меня, но под её кровожадной оболочкой прячется очаровательное желатиновое сердце мармеладного мишки. Хэюн фыркает и задирает воротник своей джинсовки. – Заткнись, я должна поддерживать репутацию. Джиён, конечно, не давится, когда резко заходится в хохоте, но он близок к этому. - Захочу ли я знать, почему ты цитируешь «Бриолин 2»? - Ммм, вряд ли. - Ну, ладно. - Этот фильм кошмарно недооценён, - бурчит Нора, засовывая кусочек корочки в рот. - Ты так говоришь только потому, что сохнешь по Мишель Пфайффер, - замечает Джиён. - Не могу ничего поделать: она была просто отпадной в восьмидесятые. Хэюн прочищает горло. – Как, например, в «Иствикских ведьмах». Джиён готов поспорить, что когда Нора поворачивается к Хэюн, улыбаясь, её лицо превращается в одну огромную лампу накаливания. - Или в «Замужем за мафией», - добавляет она, за считанные секунды преображаясь с лампочки до сверхновой звезды. – В прошлом году я наряжалась Анджелой де Марко на Хэллоуин, но никто не понял, потому что все плохие. - Мне она нравится, - заявляет Хэюн, указывая на Нору, но глядя на них. Это настоящее чудо, что глаза его лучшей подруги не вылетают из своих чёртовых орбит от удивления. Джиён делает мысленную пометочку, задразнить Нору из-за того, как густо она краснеет, опуская взгляд в свой стакан с содовой, когда замечает, как он ухмыляется. Квон даже немного подёргивает бровями, на что Нора отвечает, смачно пнув его в лодыжку. - Блять, Нора. – Согнувшись пополам и потирая ногу, Джиён думает о том, что, наверное, всё-таки знает кое-что о том, каково это – иметь сестру. Сынхён наклоняется к нему. – Ты в порядке? - Ага, - кряхтит Джиён. – Просто планирую убийство. - Было не так уж и больно. Будь мужиком, Джи. - Скажи это моей лодыжке. - Прости, - извиняется Нора, хотя он очень даже уверен, что делает она это неискренне. – У меня соскользнула нога. Он хихикает на выдохе и с радостью встречает руку, обвившуюся вокруг его плеч в утешении. - Они прямо как мы, - с сухой иронией шепчет Сынхён, странно переглянувшись со своей сестрой, и оба они улыбаются короткими и хитрыми улыбками. Джиён ловит себя на мысли о том, сможет ли он когда-нибудь расшифровать их потайной язык. Пробудет ли в их жизни достаточно долго, чтобы успеть достичь такой близости. Такой, которая приходит, когда узнаёшь, что на уме у Хэюн, когда она пристально рассматривает его, не догадываясь, что Джиён это замечает. Такой, которая значит возможность получить одну из её неожиданно ласковых и редких для посторонних улыбок, и ему неожиданно сильно хочется этого. Эта мысль не должна была стать удручающей, но в конце концов она начинает тяготить Джиёна, и он на минутку уходит в себя, пока остальные продолжают болтать. В голове пробиваются побеги сомнений. Он думает о времени. Сынхён ведёт пальцами по его предплечью и нежно сжимает его ладонь, его грохочущий голос ни на секунду не смолкает. Затем Джиён слышит, как Нора смеётся над чем-то, сказанным Хэюн, и её нога несмело потирается об его голень – он улыбается, потому что, может быть, он всё-таки полный идиот. - Кто-нибудь хочет доесть костяшки от моей пиццы? – спрашивает он, когда наступает временное затишье, пытаясь вписаться обратно в реальность. - Оооо, я, я! – кричит Нора. Она накидывается на отвергнутые корочки и начинает обмакивать их в остатках маринары. Хэюн задирает бровь – ей явно смешно, но она пытается это скрыть. – Костяшки… от пиццы? - Вы разве никогда не слышали? – Джиён бегает взглядом между Сынхёном и Хэюн, в ответ на что ему синхронно и ошарашенно мотают головами. - С какой вы планеты? – спрашивает Хэюн. - Кашиик, - невозмутимо выпаливает Джиён, даже не раздумывая, а Нора – этот безупречный и просто прекрасный человек – начинает подвывать, как Чубакка, пока у них обоих не сдаёт терпение – они почти скатываются под стол под весом разделённого на двоих хохота. Хотя их тупость стоит этого. Потому что скептичная улыбка Хэюн такая большая и сногсшибательная, и Сынхён посмеивается вместе с ними. Джиён всегда знал, что для этого настанет идеальный момент. И он рад, что он настал здесь и сейчас. * Спустя полчаса они возвращаются к Сынхёну – Нора пожелала им спокойной ночи и уехала к себе. Усталость продолжает давить Джиёну на мозги, но ему ещё не хочется ложиться спать. И, видимо, больше никому из них. После того, как они разуваются, в квартире повисает тишина, кухня служит единственным источником света. Сынхён заваливается на диван и включает телевизор, листая каналы в беззвучном режиме. Из коридора Джиён видит, как Хэюн идёт на балкон и прикуривает сигарету. Он решает пойти следом, попутно проведя ладонью по волосам Сынхёна: ему кажется, что урвать ещё пару моментов наедине с ней до её отъезда – это неплохая идея. Хэюн косо улыбается, когда Джиён закрывает за собой стеклянную дверь и опирается на поручень рядом. - Спасибо, кстати, - шепчет она спустя секунду, затягиваясь. Джиён хмурит брови и прежде чем ему удаётся открыть рот, девушка продолжает, с юмюринкой в голосе: - Что позвали сегодня с собой. Я уже и забыла, как это классно – гулять и заниматься всякой фигнёй. - О. Нет проблем, - улыбается он, наклонив голову. – Это типа наш образ жизни. Она тихонько хихикает, и Джиён замечает, как на её лице задерживается улыбка, пока она подносит сигарету к губам, глядя вниз на улицу. Он тоже расфокусирует взгляд, прислушиваясь к бубнежу телевизора, когда Сынхён наконец находит что-то по нраву; наблюдает за проносящимися между деревьями машинами. Желание что-то сказать тяжело висит на кончике языка, но он не может собрать слов, почему-то быть с Хэюн вот так, один на один, очень нервно. К счастью, девушка спасает его от позора самой нелепой черепашки. - Тебе хочется возвращаться? – спрашивает она. Джиён поворачивается к ней лицом. – В университет? Не очень, - признаётся он, и его, к удивлению, совершенно не беспокоит, что они перешли на эту тему. – Я скучаю по своим друзьям, но на этом, в общем-то, всё. - Звучит основательно, - с иронией бурчит девушка. Он вздыхает. – Не то чтобы это… плохо. Просто я ещё не решил, в чём смысл. - Его нет, - не мешкая, отвечает Хэюн. – И как кто-то, кто когда-то был на твоём месте, я могу дать тебе парочку бесплатных советов. Джиён, смеясь, кивает. – Ладно. - Не относись к этому слишком серьёзно. – Она стряхивает пепел в воздух, покусывает губу и перехватывает его взгляд. – Девятнадцать бывает раз в жизни, к чему спешка? - Вообще-то, мне через две недели двадцать. - Прости, пожалуйста, - с сарказмом говорит Хэюн. – Двадцать тоже бывает раз в жизни. Джиён закатывает глаза, но всё равно улыбается. Что очень ново, учитывая, какую тему они обсуждают; обычно, когда эта херня всплывает в разговорах с другими, Джиёну кажется, что он проходит своё самое страшное испытание. С Хэюн – другое дело. И он это ценит. - Я понимаю, о чём ты, - вздыхает Джиён, чуть свешиваясь с перил, чтобы руки свободно болтались в воздухе. – Серьёзно или нет – это всё равно не меняет факта, что я всё так же не представляю, что будет дальше. - Я тоже. Так почему бы не расслабиться и получить удовольствие? – спрашивает Хэюн. Она делает ещё одну затяжку. – То есть, не лучше ли быть счастливым вместо того, чтобы постоянно, блять, нервничать? - А ты счастлива? – напирает Джиён. После всего, что он повидал в последние дни, ему будет трудно назвать эту девушку хоть сколько-нибудь около «счастливой». Но она только пожимает плечами и смотрит в сторону, отвечая тихим голосом: - Прямо сейчас – почти-почти. Завтра это уже может измениться, и, зная себя, могу сказать, что так, наверное, и будет, но это жизнь. У меня пока нет надобности об этом задумываться. Между его бровей начинает образовываться морщинка, когда он нерешительно пытается продолжить надавливать, изблизи на неё смотря. - А что насчёт того, что было до? - Это было. Я психанула. В основном из-за того, что устала от того, что мир наёбывает меня при каждой выпадающей возможности. – Хэюн с горечью смеётся на выдохе и мотает головой, в её взгляде появляется жёсткость, которой не было ранее. – Хотя всё, что мне остаётся делать – это продолжать пытаться. Оставить всё в покое и просто искать места, где я впишусь. – Она вздыхает, тихо добавляя: - И впишусь ли где-нибудь. В этот момент Джиён сожалеет о каждой своей плохой мысли о Хэюн. Не из жалости, а из общего ощущения своей всеобъемлющей неподходящести. Потому что он знает, каково это – чувствовать себя потерянным, когда кажется, что все на свете посвящены в некую тайну, которую тебе никогда не разгадать. И хоть Джиён не знает, сколько дерьма ей пришлось пережить, он может войти в её положение. - Можно… - начинает Джиён и немного медля наклоняется к Хэюн. – Можно спросить, почему ты пришла сюда? Хэюн одаривает его непривычно доброй улыбкой и делает последнюю затяжку, прежде чем выкинуть окурок вниз на улицу. - Потому что только Сынхён понимает, почему я такая. Он всегда помогает мне встать на ноги, когда я падаю. – Она улыбается снова, на этот раз – чуть более безрадостно. – Я, может, и старшая, но, честно говоря, я бы без него совсем пропала. - Ага, - тихо соглашается он. Тут он тоже может войти в её положение. - А ещё, хочу тебе сказать, что единственная причина, по которой я тебе всё это рассказываю – это то, что ты мне очень понравился. В его груди пенится очередная порция смешков, когда в сухом тоне её голоса он чувствует теплоту, неожиданную, но от этого не менее приятную. – Ты мне тоже нравишься. - Хорошо, - категорично подводит Хэюн. – Признаюсь, я до последнего переживала, что налажаю с этой частью. У него дёргаются уголки губ. – Нет. - Потому что я, правда… - она прерывает саму себя, поворачиваясь к Джиёну всем корпусом и нервно перебирает пальцами. – Я правда надеюсь, что у вас всё получится с этой штукой, понимаешь? С расстоянием и прочим. Джиён не может ничего поделать: у него сжимается горло, и он кивает, крепче сжимая кулаки вокруг поручня. - Я тоже. – И это – главное преуменьшение века. - Он обычно не такой, - отбарабанивает Хэюн, внезапно встревоженная, и Джиён думает, значит ли это, что ему удаётся поймать кусочек настоящей Хэюн, без настроенных вокруг стен. - По крайней мере, я никогда не видела его таким с его бывшими парнями. И я понимаю, что знаю тебя ещё не настолько хорошо, и что ваш медовый месяц никого не касается, но хочу сказать, что вам хорошо вместе. Хотя вы двое и настолько милые, что иногда мне хочется выстрелить себе в голову. - Спасибо? – усмехается он. От этого взрыва честности у Джиёна ум за разум заходит, и он не может придумать ответа лучше. Хэюн коротко улыбается, тяжело выдыхает и смеётся вместе с ним – кажется, будто бы она сдерживалась весь вечер и ждала подходящего момента, чтобы всё это выпустить. Джиён думает, что сказать можно ещё многое, но пока его устраивает и почти пугающая точность того, что в будущем возможностей для этого представится ещё куча. В нашем будущем, добавляет его мозг, как обычно не принося никакой пользы, и теперь Джиён почти точно уверен, что покраснел, как помидор. Звучный скрип стекла выдёргивает их обоих из ступора, и, обернувшись, Джиён видит прилипшего к двери Сынхёна – он широко раскрыл рот, так что розовые губы расплылись по стеклу, его щёки надуты, брови игриво подняты, а ладони припечатаны вокруг головы. - Ты уверен, что хочешь именно этого? – интересуется Хэюн, нотки юмора всё ещё вплетаются в её злобный голос, пока она указывает в сторону своего брата-идиота. Джиён хихикает, когда Сынхён с характерным звуком нелепо дует на стекло, и закрывает своё горящее лицо руками. - К сожалению, да, - хнычет он. И когда он выглядывает из-за пальцев, тот самый идиот рисует кривоватые сердечки на запотевшем стекле, лыбясь как настоящий оболтус. Хэюн усмехается в чистейшем презрении. А Джиён просто стоит и позволяет себе полюбить ещё сильнее. * Пронеслась ещё неделя, а Джиён её едва ли заметил. Он ещё не определился, радуется или злится он тому факту, что ему есть на что отвлечься. И это не что-то обременительное… скорее, захватывающее? Потому что если он не маринуется в отрезвляющих словах Хэюн с балкона, значит – он с Сынхёном, а когда он с Сынхёном, всё остальное как-то само собой уходит на второй план. Ну, ещё бы. И это хорошо. Ему уж точно пора усвоить, что теперь он участвует в новой, улучшенной версии Не Совсем Избегания Своих Проблем. Это – не совершенная система, он понимает, но сейчас она работает, так что он не собирается мешать. У него осталось где-то пятнадцать дней и он обещает, что сможет делать вид, будто у него есть силы держаться, пока не сядет на этот проклятый поезд. И Джиён начинает понимать, что все эти заморочки с «делать вид» помогают ему пока только так. - Хочешь чего-нибудь, пока я тут? – кричит Сынхён с кухни. - Нет, у меня полный живот, - откликается он, уже завалившись на диван в состоянии выбросившегося на берег кита, потому что съел слишком много манду. Сынхён возвращается в следующее мгновенье, запихивая в рот остатки спринг-ролла и облизывая пальцы. - Как в тебя ещё влезает? – бурчит Джиён, его начинает подташнивать только от мысли о еде. - Я – растущий мальчик. Он неуклюже хрюкает, и Сынхён, улыбнувшись, буквально садится на него, отчего Джиён ещё больше грязнет в подушках и жутковато стонет. - Ой божечки, нет. - Но ты такой мягонький, - смеётся Чхве. - Правда хочешь, чтобы меня на тебя вырвало? - Ммм, не очень. Джиён пропихивает пальцы Сынхёну подмышку, на что тот звонко усмехается, неприятная тяжесть тела старшего исчезает, когда он, всевозможно крутясь и вертясь, в конце концов запыхавшейся тушей сваливается на пол. Квон с опаской переворачивается, чтобы посмотреть на этого идиота, сузив глаза. - Так тебе и надо, дурак, - ворчит он и, вытянув руку, в качестве последнего штриха тыкает в бок. Только когда он пытается убрать руку, Сынхён хватается за неё обеими своими – его улыбка недобро искривляется, и это – вполне себе предупреждение – и дёргает Джиёна с такой силой, что тот визжит и кубарем катится навстречу своей кончине. - Тебе жить надоело? – неправдоподобно грубо бурчит Квон Сынхёну в шею. - Бывает. Джиён издаёт вялый смешок, его живот постепенно перестаёт дёргаться, пока Сынхён поглаживает его спину длинными, протяжными движениями, незаметно пробираясь ему под футболку – у него тёплая кожа. Где-то над ними бурчит телевизор, бестолковый ситком, который они смотрели до этого, остаётся забыт. Джиён зарывается пальцами Сынхёну в волосы и почти засыпает, когда хриплый голос снизу возвращает его в реальность. - Джиён? - Нннх. - Ты уже думал, что хочешь на свой день рождения? – спрашивает Сынхён, поёрзав на месте, после чего свет от телевизора исчезает, оставляя их окутанными в тишине и оранжевом мерцании уличного фонаря. Честно говоря, собственный день рождения у Джиёна стоит далеко не первым номером в списке проблем. Он помнит, как раньше раздувал из этого большое дело, но предельно ясно, что сейчас это изменилось. - Что-то, на что не нужно тратить деньги? – выдвигает вариант Джиён, потому что больше предложить ему нечего. - Тогда это заметно сокращает варианты, - тянет Сынхён. - Замолчи. – Он улыбается, удобнее устраиваясь щекой на плече Чхве. – Мои родители, наверное, устроят для нас ужин. Ладоней на его спине становится две, Джиён чувствует, как веки снова начинают слипаться. - Понятно, но чего ты хочешь? По его мнению, этот вопрос – та ещё хреновина, поэтому он решает не отвечать на него сразу, вместо этого подсчитывает каждый ровный подъём и падение груди, на которой лежит, мирно паря где-то между сном и явью. - Не знаю, - вздыхает он, дойдя до двенадцати. Хотя сказать он мог многое. Больше времени с тобой? Никогда не возвращаться в универ? Осуществить мою детскую мечту и стать динозавриком? Пробыть здесь, на полу, в гастрономической коме вечно? Сынхён большими пальцами водит круги по джиёновым рёбрам и не поднимает проблемную тему, только просит: - Подумай над этим. Он кивает. – Хорошо. Несколько минут, которые Джиён не может отследить, они оба молчат. Джиён ни о чём не думает, хотя бы в этот раз. Только о надёжной теплоте Сынхёна под ним и том, как с ним уютно. Видимо, его уставший мозг наконец сжалился над ним. - Эй, нам надо вставать, - мурчит Сынхён, а Джиён в знак возражения издаёт какие-то неразличимые звуки, пока тот манёвром перемещает их в сидячее положение. - Тебе придётся меня нести, я не могу двигаться, - стонет Квон. - Бедный малыш. – Довольную улыбку Сынхёна сложно не заметить даже в полумраке. Как и его наигранно-недовольную моьску, когда он берёт лицо Джиёна в свои ладони. – Может, мне тебе и попу подтереть? Возмущённо усмехнувшись, Джиён ударяет Сынхёна по руке. – Отвали, - скрипит он, и голос его режет своими краями. Тёплые пальцы гладят его по щеке, обводят подбородок, и Джиён ощущает, как его улыбка смягчается, а руки сами собой загребают сынхёнову рубашку. Он льнёт к ласке, позволяя своим глазам закрыться почти полностью, но всё же – не совсем. Джиён слишком поглощён видом Сынхёна – наполовину скрытый тенью, остальная часть его будто вырезана из янтаря. Свет задевает его левый глаз, отчего тот поблёскивает – лучи солнца на мокрой земле. Задержав дыхание, Джиён бездумно тянется Сынхёну навстречу, одновременно прижимая его ближе к себе, пока их губы не соприкасаются. Это не самый бессовестно страстный поцелуй в истории поцелуев, но Джиён очень даже уверен, что скрытая в нём глубина ясна как день. Особенно, когда Сынхён хватает его за затылок, чтобы удержать его голову на месте, пока сам бьёт по всему джиёнову существу, дразня его рот ленивыми мазками языком. В низу живота быстро накапливается тепло – Сынхён – вечная искра, а Джиён – материал для растопки. Но он знает: они оба слишком вымотались, чтобы продолжить, пока что им достаточно. - И тут я пожалел, что объелся китайской еды, - полушепчет Джиён Сынхёну в губы, бесцельно поглаживая напрягшиеся под его ладонями мышцы. Ухмыльнувшись, Сынхён тыкается носом ему в щёку. – Ты заснёшь, как только упадёшь на кровать. - Мм-ммм. – Он мотает головой, в доказательство своих слов медленно покачивая бёдрами: – Мне нравится сонный секс. - Разве? – с нескрываемым интересом спрашивает Сынхён. Будто бы упирающегося в него стояка ему не достаточно. Джиён только хихикает и жмётся ближе для нового поцелуя, его руки падают Сынхёну на плечи. - Сказал бы ты об этом пораньше, - добавляет Чхве. Так и не открывая глаза, Джиён фырчит и прижимается своим лбом ко лбу Сынхёна, его коленки чуть крепче сжимаются вокруг бёдер старшего. Чаще всего Квон забывает, что они всё ещё изучают друг друга, и на самом деле у них за пазухой нет долгих лет близости. Потому что в основном ему кажется, будто Жизнь До Сынхёна – это какое-то далёкое, размытое воспоминание, а не реальность, которая существовала ещё три месяца назад. - Ну, у нас есть ещё две недели, чтобы всё наверстать, - говорит Джиён приглушённым голосом – не хочет привлекать лишние внимание к дате своего неминуемого отъезда. Сынхён тыкается в него носом ещё сильнее. – Это – вызов? Он кожей чувствует, как разрастается сынхёнова улыбка, и усмехается: - Как будто тебе нужен предлог. - Тогда вызов однозначно принят. Их разделённый на двоих смех следует за ними до ванной, а локти намеренно стукаются друг о друга, когда они становятся у раковины, рядышком. Джиён вскрикивает, когда Сынхён грозится поцеловать его с полным ртом пены от зубной пасты, и пускается в бег по всей квартире, изощрённо уворачиваясь от зелёных детишек по пути в спальню, только для того, чтобы в последнюю секунду быть пойманным и бесцеремонно заваленным на матрас. Его набитый живот бурлит, и он стонет. - Ты так жесток ко мне, - хнычет Джиён. На это заявление Сынхён лишь приподнимает бровь и принимается снимать с себя футболку, обнажая восхитительную смуглую кожу, после чего без лишних копошений избавляется и от штанов. Джиён не может ничего с собой поделать и просто в открытую пялится. Очень, очень, блять, жесток. Сынхён неторопливо возвращается к кровати и начинает расстёгивать джиёнов ремень. - Что ты там говорил? – шепчет Сынхён, стягивая джинсы с ног младшего. Следом идёт его футболка, и Джиёну во время этой процедуры едва приходится двигаться самому. - Я забираю слова назад, ты наилучший парень в целом мире, - выдаёт он. – Ты заслуживаешь медаль за свою благородную службу. Десять медалей. И статую. Укрывая их обоих одеялом, Сынхён наигранно вздыхает, выключая свет и устраиваясь в постели так, чтобы обнять Джиёна со спины и взять за руку. Джиён мимолётно улыбается. Ему нравится, когда так. - Ста-тую, - бормочет Сынхён сквозь зевок. Даже сквозь сон, но Джиён не умолкает. – Ммм, - согласно мычит он. – Ты бы показал Давиду, кто тут босс… даже если в одежде… хотя голым тоже было бы хорошо… и никаких фиговых листочков, потому что твой чл– - Джиён. - Что? Я просто говорю правду. Сынхён смеётся, и это – больше движение, чем звук. – Спи. - Тебе бы научиться вести постельные разговоры, - бурчит Джиён. И последнее, что он слышит, прежде чем вырубиться, это почти неощутимое «Я люблю тебя, дурной», обволакивающее заднюю сторону шеи теплом. * У его мозга, кажется, есть какая-то квота на стресс, которую необходимо постоянно заполнять, а Джиён, видимо, не справляется. Потому что когда он просыпается посреди ночи, чтобы сходить туалет – синие электронные цифры подсказывают, что уже почти три часа, – заснуть снова уже не может. Он пытается. Отчаянно. Считает свои вздохи, чтобы не думать ни о чём другом, только этот трюк не проходит, так что он лежит, глядя в потолок, болезненно настороженный, с роящимися в голове мыслями. Сколько дней прошло с тех пор, как я последний раз проверял свой сберегательный счёт? Пять? Чёрт, ещё надо перевести туда зарплату. Чёрт. Её, наверное, всё равно будет мало, даже если мне выплатят ещё одну. Завтра нужно записаться на занятия. Нужно купить учебники. Нужно позвонить Феликсу. Во сколько у меня поезд? Я даже не помню. Блять. Ладно. Спокойно… …1…2…3…4…5…6… Но в этом семестре точно надо найти подработку. Да ведь? Точно надо. По-другому мне не справиться. Сколько мне в последний раз заплатили? Мне нужен телефон, куда я, блять, его дел– Джиён поднимается с кровати, не успев даже закончить мысль, выбирается из кокона одеял и сынхёнова тепла, крадётся в гостиную, а затем на кухню, включает подсветку над плитой. Его телефон заряжается на разделочном столе, где он его и оставил, но вот рюкзак… Он оборачивается, обнаруживая его в темноте под кофейным столиком, и, подбежав, открывает его, не глядя достаёт конверт, который засунул туда вчера, и возвращается на кухню. Джиён забирается на кухонную стойку и берёт в руки телефон, не глядя набирает пароль большим пальцем, одновременно с этим открывая конверт зубами. На то, чтобы ввести свои банковские реквизиты, у него уходит тридцать секунд, он откладывает телефон только для того, чтобы вызволить свою зарплату. Грёбаные налоги. Цифра на чеке не такая большая, как он надеялся, всего лишь скромные пятьсот долларов за последние две недели. Ему не стоило брать тот отгул. Он должен был взять часы, от которых отказался Зак. Ему нужно было просить себе столько вторых смен, сколько ему только позволено по закону, а лучше выклянчить у Эда ещё из-под полы. Боже. Взглянув на свой сберегательный счёт, Джиён понимает, что тот тоже не особо вырос, и именно в этот момент на него всё как-то обрушивается, и это почти физически ощутимо. «Всё» – это реальность и тот факт, что шанс самостоятельно оплатить учёбу вместе с другими расходами на жизнь и хотя бы, возможно, иногда позволять себе кушать крайне мал. «Всё» - это никаких баров, вечеринок, никаких вылазок за буррито посреди ночи. Может, Феликс и Энни разрешат ему поселиться у себя в шкафу и будут изредка подкидывать ему остатки пиццы под дверь? Я такой глупый. Он роняет хрустящую сложенную бумажку на пол и притягивает ноги к груди, зарываясь лицом в коленках. О чём он думал? Что это лето волшебным образом решит все его проблемы? Жизнь, блять, устроена не таким образом. Но он даже не задумывался, вообще. Ни о чём важном. Глупый, глупый, глупый, глупый… Он так занят воспеванием своей некомпетентности, что даже не замечает появления Сынхёна – до тех пор, пока он, встав в дверях, не начинает тихонько звать его по имени. Джиён вздёргивает голову, и, наверное, все эмоции, что он сейчас испытывает или не испытывает, написаны у него на лбу, потому что Сынхён, ничего не говоря, подлетает к нему и обнимает его лицо своими большими прекрасными ладонями, хмурится. - Эй, - выдыхает он, большими пальцами вытирая слёзы, появления которых Джиён даже не ощутил. – Что случилось? У него в горле стоит такой гигантский ком из тоски и отчаянья, что он не может выдавить ни слова, и, по правде говоря, всепоглощающее беспокойство, сочащееся прямо сейчас из Сынхёна, не очень помогает. Да и его оскорбительно растрёпанные со сна волосы вообще-то тоже, поэтому Джиён переходит к плану «Б»: молча опускает ноги и впечатывается лицом в сынхёнову, такую же оскорбительную грудь. Сынхён автоматически обвивает его руками и прижимает ближе, поглаживая волосы на загривке. Очевидно, что он хочет сделать больше, но не представляет, что нужно Джиёну, однако со следующей попыткой выяснить всё же не медлит. - Ты меня немного пугаешь, Джи. - Прости, - бормочет он, всхлипнув. Сынхён осторожно ослабляет хватку, но не убирает ладони с джиёновой шеи, глаза его блестят от тревоги. – Я очень хочу тебе помочь, если ты хочешь поговорить. Хотя бы просто разгрузить твои мысли. Джиён делает глубокий вдох. Часть его против того, чтобы втягивать Сынхёна и дальше в эту дребедень. А другая часть считает, что нужно всё ему рассказать, а не ходить вокруг да около как обычно. Он смущённо отводит взгляд и пожимает плечами. - Ты подумаешь, что я жалкий. - Уверен, что никогда так не подумаю, - отвечает Сынхён. Он наклоняет голову, на губах появляется несмелая улыбка. – Ну же. Расскажи мне. Прошу? Ничего не остаётся поделать. Джиён тянется к Сынхёну, берёт его за руки, фыркая в некоем подобии смешка, когда тот пару раз сжимает его ладони в знак молчаливой поддержки. Хотя пока что он всё равно не может заставить себя взглянуть на него. Поэтому просто продолжает смотреть на их сплетённые пальцы, прочищая горло. - Эм… ты уже знаешь, что у меня что-то вроде пунктика: оплачиваю свою учёбу сам. Но ты не знаешь полную историю, - начинает Джиён. - Есть история? И Сынхён действительно звучит так рьяно, что Джиён, бегло на него взглянув, усмехается. - Да. Не обольщайся, - с сухой иронией бурчит он. Поправив их сцепленные руки, Джиён прикрывает глаза и размышляет, как бы лучше подступиться. Спустя несколько секунд, в которые Сынхён не прекращая гладил его ладонь своим большим пальцем, он решает послать всё к чёрту и просто начинает говорить. - Наверное, надо начать с того, что мои родители не всегда жили в достатке. Мы не были бедняками или чем-то в этом духе, но иногда приходилось тяжеловато. – Джиён напряжённо вздыхает. – Просто я помню, как мама с папой пытались сделать так, чтобы казалось иначе. То есть, у нас всё было нормально, мы могли выплачивать кредит за машину или взять вторую ипотеку на дом. В смысле, я был ребёнком, я всё равно не понимал половину этого дерьма, но знал, что они пахали, как ишаки, чтобы мы могли оставаться на плаву. Чтобы содержать меня. А потом, когда мне было одиннадцать или двенадцать, умер мой дедушка по папиной линии, и поменялось буквально всё. Как будто щёлк, и всё, блять. Вчера мы были не-совсем-нищими, а сегодня у нас появилось столько денег, что мы не знали, куда их девать. Джиён ёрзает на столе, его ступни задевают сынхёновы ноги, и он наконец поднимает голову. Он не уверен, удивлён ли он тому, что не видит на лице Чхве ни жалости, ни осуждения – останавливается на том, что нет, да и не должен. А вот в чём он уверен, так это в том, что он благодарен Сынхёну за то, что он продолжает источать спокойствие и любовь даже в такой ситуации, его глаза нежно светятся пониманием, и от этого у Джиёна больше не бегут мурашки по коже, как раньше. Он ещё раз вздыхает и продолжает. - Короче говоря, мне досталось небольшое наследство, которое я получил, когда мне исполнилось восемнадцать. Я был без понятия, на что его потратить, поэтому подумал, почему бы и не на университет. Только проблема в том, что больше такого никто себе позволить не может, а денег, которые я получил, хватит только на первые два года. Я не могу взять кредит, потому что теперь родители зарабатывают слишком много и заявляют меня как зависимого члена семьи, чтобы платить меньший налог. А стипендии обычно не для богатых детишек, которые отнекиваются от родительских денег, - объясняет Джиён и смеётся сам над собой. – И даже если бы мне всё-таки присвоили стипендию, её бы вряд ли хватило. Я– - Только не кричи на меня, но не мог бы ты ещё раз объяснить, почему не можешь попросить родителей о помощи, - перебивает Сынхён. - Потому что таково было моё дурацкое решение, к тому же, они и так уже много в меня вложили. – Он горбится ещё сильнее. – Мне почти двадцать, это больше не их обязанность. - И сейчас ты истеришь у меня на кухне, потому что спустя этот год тебе больше нечем будет расплачиваться за учёбу. Джиён кивает. Сынхён изгибает бровь. - Хотя она тебя бесит, и ты вообще не представляешь, что с ней делать. - Краткое описание моей жизни. – Больше ответить ему нечего, у него дёргаются губы. Сжав его ладонь ещё раз, Сынхён замолкает, и надолго, посвящая всё своё внимание их переплетённым пальцам, а потом со вздохом выпрямляется. У Джиёна есть смутное подозрение, что скоро он будет плакать. - Хочу сказать две вещи, - начинает Сынхён, голос его как всегда нежный, а взгляд – прямой. – Первое: нуждаться или просить о помощи не делает тебя слабым. Или неспособным. Это не значит, что ты неудачник. Особенно, когда у тебя в жизни есть люди, которые любят тебя так, как твои родители. «Как я» остаётся не сказанным, но Джиён слышит, отчётливо и ясно, и у него сжимается горло, когда он пытается сглотнуть образовавшийся в горле ком чувств. - И особенно, когда попытка тягать этот вес одному оканчивается тем, что ты плачешь в три часа ночи у меня на кухне один, - продолжает Сынхён, теперь в его глазах танцуют и весёлые огоньки. – Если ты думаешь, что обязан справиться с этим самостоятельно, ещё не значит, что ты должен. У тебя отличная группа поддержки, Джиён. Мы хотим, чтобы ты был счастлив, и не собираемся стоять в стороне, наблюдая за тем, как ты мучаешь себя без причины. Его лицо выглядит таким чертовски искренним, что Джиён не смог бы остановить ручьи своих слёз, даже если бы захотел. Худший, думает он. Ты правда худший. И Сынхён подтверждает это, наклонившись и поцеловав его в лоб с такой нежностью, которую он, наверно, никогда не сможет заслужить. - Второе… - не отступает Чхве, пока что не давая Джиёну ответить. – Это скорее даже предложение, но… может быть, после второго курса тебе взять перерыв? - Что? – ляпает Джиён. Он хмурится и подтирает мокрый нос рукой. – Почему ты– - Нет, эй, просто послушай меня, - настаивает Сынхён. Теперь он берёт Джиёна за плечи, его брови выражают непреклонность. – Я знаю, что мой опыт может отличаться, но всё же позволь убедить тебя в том, что я честно не пожелаю бизнес-образования никому, кто его не хочет. Я был на грани того, чтобы сдаться, столько раз, что и не сосчитаешь, только мой папа предельно ясно давал понять: либо я делаю по егоному, либо меня прекращают содержать, - Сынхён делает паузу, чтобы отмахнуться от удивления Джиёна. – Даже не спрашивай, он, блять, безумный. В любом случае, я всё это к тому, что по факту я наткнулся на любимое дело волей случая, и оно не имеет ничего общего с моей успеваемостью или маленькой бумажкой, гласящей о том, что я прошёл через четыре года ада и заплатил неприлично большую сумму за эту радость. Мне повезло. Чертовски повезло. Потому что мысль о том, чтобы подписаться на офисную работу под начальством каких-нибудь самодовольных поверхностных мудаков, для меня была хуже смерти. И до сих пор так. И что-то подсказывает мне, что ты со мной солидарен. Он кивает головой, губы дёргаются. – Да. - А так и не подумаешь, - Сынхён коротко улыбается. – Что снова подводит нас к моей мысли. Отучись этот год и посвяти немного времени себе, определись, чего ты хочешь от мира, и уже отсюда отталкивайся. Эти слова так легко убеждают. Будто бы если Сынхён верит в это, значит так оно и есть. И Джиёну хочется верить вместе с ним, но сама идея встать с насиженного места – отпустить всё – такая ошеломительная и, по правде говоря, пиздецки пугающая. И тут его осеняет, что, наверное, именно об этом говорила тогда Хэюн на балконе. Что Сынхён всегда помогает ей удержаться, когда от помутнения в глазах она не может идти одна. У Джиёна начинает покалывать в груди от огромной благодарности к этому по-идиотски прекрасному придурку, который всегда будет слишком хорош для него. - С твоих слов это так просто, - бурчит он. - Это не так, - в лоб заявляет Сынхён. – То есть, я, наверное, только в начале этого года смог признаться себе в том, что хочу делать со своей жизнью. Джиён выдавливает из себя короткую ухмылку. – Дай угадаю, это что-то связанное с растениями. - Смешно. – Сынхён легонько толкает младшего и опускает руки ему на бёдра, смущённо опуская взгляд. Как будто бы он впервые раскрывает кому-то свой секрет. – Но да. Я, эм… я решил, что моё бизнес-образование было не таким уж бесполезным. Потому что как-нибудь, чёрт знает когда, я хотел бы открыть свой питомник. Или может быть, цветочный магазин. Не знаю, пока у меня всё это очень скомкано в голове. – Он шумно выдыхает и тихонько смеётся. – Видимо, я должен сказать своему старику спасибо за это, не думаешь? - Наверное. Подняв руки, Джиён запускает пальцы Сынхёну в волосы, смахивая их с его порозовевшего лица. Он не должен стесняться хотеть чего-то настолько абсурдно милого. Джиён даже уже может это представить: Сынхён в переднике, под ногти у него забилась грязь, он излучает позитив и крадёт сердца всех клиентов своими ямочками и неизменным мальчишеским очарованием. Он почти решает ему это рассказать, но тут Чхве смотрит на него с таким рвением, что слова рассасываются у него на языке. - Джиён… - Ммм, - мычит он, не доверяя своему голосу, и продолжает гладить сынхёновы волосы, чтобы отвлечься от того, что – он знает – сейчас произойдёт. - Я просто хочу, чтобы ты наконец понял: я всегда готов помочь тебе, каким бы то ни было способом. Несмотря на то, что ты в итоге выберешь, - шепчет Сынхён. – Ни один стоящий человек не станет думать о тебе хуже только из-за того, что ты пойдёшь не по тому пути, который нам навевают с рождения, понимаешь? Это твоя жизнь. Так пусть в ней будет смысл для тебя. И этот смысл не будет ни от кого зависеть. - Ты невероятный, - заявляет Джиён, потому что если он не скажет хоть что-то, он закричит. Сынхён вздёргивает брови. – Что? - Всё. Ты просто… - он раздражённо стонет, закрывая лицо ладонями. Он уже начинает верить, что в прошлой жизни он спас не просто планету, а целую грёбаную вселенную. Две вселенные. Господи. Но вместо того, чтобы отнекиваться, отрицать очевидное – Сынхён только что показал ему такую доброту, которой он раньше ни в ком не встречал, – он крепится и не принимается скандалить. У него спадают руки. В глазах стоят слёзы, но Джиёну без разницы. Он закусывает губу и влажно усмехается, притягивая Сынхёна к себе так, чтоб между ними не осталось никакого пространства, только кожа, тепло и чувство единения. - Спасибо, - шепчет Джиён ему в шею. Он надеется, что звучит это так же искренне, как он себя ощущает. Сынхён сжимает его в своих руках ещё крепче, безудержней, будто не хочет отпускать его от себя ни на сантиметр. – Всегда пожалуйста, - шепчет он в ответ. И даже если Джиён замечает сбивчивый скок в его дыхании, он об этом ничего не говорит. * В свете всего того, что случилось за последние несколько недель, Джиёну почти страшно испытывать вселенную, прося чего-то ещё. Хотя он теоретически не просил и Гида От Семьи Чхве По Тому Как Наводить Порядок У Себя В Голове или последовавшего за этим эмоционального похмелья. И всё равно. Это какое-то благословение – иметь дело с их дружбой, или любовью, или как это ещё можно назвать. И вот, он сидит в своём любимом японском ресторане в компании своих родителей, Норы и Сынхёна и поражается тому, как же ему повезло в жизни. Сегодня его день рождения, и в отличие от всех предыдущих лет, что он праздновал годовщину своего существования, Джиёну больше ничего не хочется. Потому что этого уже больше, чем просто достаточно. Потому что бывают дни, когда ему кажется, что если он продолжит желать большего, его лишат того, что у него уже есть. Это нелепо, да. Но в своё оправдание он может признаться, что ему в какой-то степени непросто свыкнуться с этим летом. С жизнью в целом и отказом от чего-то гораздо большего, чем просто страха быть собой. Ему есть много над чем подумать. Джиён решает, что ему ещё хватит на это времени. Его папа и Нора над чем-то смеются, он прослушал над чем именно: слишком погряз у себя в мыслях, чтобы обращать внимание на что-то другое. Но всё это его всё равно улыбает, он запихивает в рот последнее суши и просто радуется тому, что им весело. Они все уже так от этого отвыкли. Теперь, когда до его отъезда осталась всего одна неделя, Джиён даже начинает сожалеть, что проводил с ними так мало времени. - Хочешь ещё? – спрашивает Сынхён, толкая его локтем. - Ты не будешь доедать? А что же случилось с растущим мальчиком? Сынхён пожимает плечами. – Ты меня почти всё лето кормил, надо же тебя отблагодарить. - Не знал, что сегодня платишь ты, - сухо отмечает Джиён. - Дурак, уступи мне хоть раз. Он хихикает, вытягивая шею, чтобы подхватить предложенную нигири губами прямо с палочек Сынхёна, и противно улыбается, пока жуёт. Чхве качает головой и пытается скрыть весёлую улыбку, но ничего не выходит. А потом, поступая как истинный детсадовец, которым он и является, Джиён поворачивается к нему и открывает рот в ожидании. То, как сынхёновы чёрные глаза загораются смешинками, стоит каждый секунды его дурачества. - Ой, вы просто милашки, - чуть ли не пищит Суджин с другой стороны стола. – Нужно вас сфоткать. - Маммм, - ноет Джиён, дуя губы в её сторону. - Милый, я понимаю, что у тебя день рождения, но разреши мне хоть сегодня. Его отец усмехается, весь такой расслабленный, будто позорить Джиёна – это его любимое хобби. Что, если подумать, не так уж далеко от правды. Джиён успевает покраснеть до состояния помидора ещё до того, как мама заканчивает настраивать камеру; он смотрит ровно туда, куда она указывает, чтобы уж точно сработаться. Напротив рта Джиёна, в воздухе, балансирует суши, Сынхёт чуть ли не икает от смеха, прислоняясь ближе, и говорит тихо, чтоб никто не слышал: - Я бы погудел, как самолётик, но боюсь, прямо сейчас это будет неуместно. Джиён сгибается пополам, упираясь Сынхёну в плечо, ему так смешно. - Да уж, никаких самолётиков при моих родителях, - кряхтит он. - Тогда потом, - обещает Сынхён. И то, как они переглядываются друг с другом, стараясь не рассмеяться, пока их фотографируют, наверное, выглядит неописуемо отвратительно, потому что Нора закатывает глаза, а его мама, кажется, вот-вот пустит слезу. - Честно признаюсь: по этому я скучать точно не буду. Джиён цокает в сторону Норы. – Врёшь. - Бессердечный мрачный принц,- отбивается она. - Нора, я знаю все твои секреты. Ещё десять секунд они притворно злобно переглядываются, и всё-таки она сдаётся, откидываясь на спинку стула. - Ладно, хорошо, может быть, я всё-таки буду немножечко, совсем чуть-чуть скучать, - ворчит Нора, скрестив руки на груди. Суджин наблюдает за ними с доброй улыбкой на губах, и её губы растягиваются чуть шире, когда Джиён застенчиво улыбается ей в ответ. - Давайте вас и втроём сфотографируем, - предлагает мама, слишком уж оживлённо. - Ну, началось, - вздыхает Джиён. – Теперь не отвяжешься. - Веди себя прилично, Джиён, - упрекает его Ёнхван. - Я всегда так себя веду. - Ха! – рявкает Нора, подскакивая на ноги. – И я ещё вру. Тебе надо сменить имя на Пиноккио. Джиён снова надувает губы. – Не забыли, что сегодня – мой день рождения? Вам запрещено меня обижать. - Подбери сопли, Квон. Это жестокость только из лучших побуждений, - отвечает девушка и бесцеремонно перелезает через Джиёна, чтобы плюхнуться одновременно на него и на Сынхёна, каждой ногой зацепляясь за одну из их. Она закидывает руки им обоим на плечи, и Сынхён без колебаний приобнимает её за талию, лучисто улыбаясь. У Джиёна ёкает сердце – реагирует на тяжесть осевшей в грудной клетке любви, к которой он всё ещё привыкает, думая о том, с какой же лёгкостью Сынхён приютился здесь, в их маленьком неадекватном клане. Будто бы уже давно было заготовлено местечко, которое дожидалось его одного. Нора пихает его в бок, чтобы привлечь внимание, и Джиён подавляет в себе порыв расплакаться на фоне всеобщей радости. - Улыбочку! – пропевает его мама. В последнюю секунду Джиён чмокает Нору в щёку, и от её счастливого, удивлённого визга у него приятно поджимаются пальчики на ногах. * После того, как Джиён желает своим родителям спокойной ночи и обещает заходить почаще перед отъездом, Сынхён отвозит их домой. Домой. Это глупо, что он думает об этих джунглях как о своём доме? Потому что он прожил шесть лет в таком дворце, но то место никогда не ощущалось так. То есть, здесь повсюду частички его самого и он их ощущает – материальные и нет. Его одежда, разбросанная по шкафам Сынхёна, вторая зубная щётка в ванной, остатки еды в холодильнике с ужина, который он готовил пару дней назад. Его запах, переплетённый с сынхёновым, на кровати и диване и их футболки, которые они постоянно друг у друга таскают. Даже в аккаунт Сынхёна на Netflix он залез, изменив всё под свой, очевидно более возвышенный вкус в фильмах. От последней мысли ему становится особенно весело, он ухмыляется, пока они поднимаются по лестнице, держась за руки. Всё это так омерзительно нормально, что он по-настоящему страшится того дня, когда проснётся без этого. - Давай быстрее, я хочу быстрее вручить тебе подарки, - говорит Сынхён, дёргая его за руку. - Я правильно расслышал, подарки? Во множественном числе? - Ага. - Сынхён, - возмущается Джиён. - Даже не думай отнекиваться. – Старший подчёркивает свою серьёзность взглядом, который кидает в сторону Джиёна после того, как запирает за ними дверь. – Ты мне подарки даришь вообще без причины, можно же и мне сделать что-то для тебя в твой, чёрт возьми, день рождения. - Слушаюсь, сэр, - отвечает Джиён, язвительно салютуя. Сузив глаза, Сынхён проталкивает его по коридору, попутно включая свет, и насильно усаживает его на верстак, стоящий в дальнем углу гостиной. - Хватит ёрничать. Усмехнувшись, Джиён сидит и терпеливо ждёт, когда Сынхён скрывается в спальне. У него совершенно нет догадок насчёт того, какие подарки ему преподнесут, отчего становится даже интересней, хотя он всё равно уверен, что это было необязательно. Родители подарили ему книги. Нора - купоны на замороженный йогурт и все три сезона «Стар Трека», потому что она, как никто другой знает, как доставить ему задротский оргазм. Наверное, всё это стоит страшно дорого, но Джиён всё равно благодарен. В той или иной степени. Полностью он осознает потом. В этот момент возвращается Сынхён и почему-то выглядит нервным, что, в свою очередь, заставляет нервничать Джиёна: теперь то, что овладевает им, скорее похоже на дурное предчувствие, чем трепетное ожидание. Что такого может скрываться в этой маленькой коробочке, которую Чхве ставит на стол, от чего тот становится таким дёрганным? От чего у него подрагивают уголки губ, а щёки розовеют, от чего он так запинается и боится посмотреть Джиёну в глаза. - Эм, итак, это первый? – в конце концов решается заговорить Сынхён, указывает на коробочку. – Я нашёл его пару недель назад. На самом деле, мне Юни помогала выбрать, - признаётся он, потирая шею. – Сперва я думал, не слишком ли это и не сошёл ли я с ума, но потом мне показалось, что тебе понравится, ну, или я надеюсь, что тебе понравится, если что, я могу его вернуть, в смысле– - Воу, успокойся, - прерывает его Джиён, перехватывая одну из сынхёновых рук, которой тот активно машет в воздухе, чтобы удержать на месте. Он никогда не видел Сынхёна таким взволнованным. - Прости. – Сынхён шумно выдыхает, пытаясь остыть. – Просто, эм… просто открой уже, иначе я правда рехнусь. - Хорошо, - смеётся он, замечая, как Чхве жуёт свою губу, и решает всё-таки избавить его от страданий. Отпустив руку Сынхёна, Джиён распускает обвязанный вокруг коробки красный бант и поднимает крышку. На фоне белоснежного мягкого хлопка что-то поблёскивает серебром. У него тут же пересыхает во рту. Это…? Он осторожно вынимает его и кладёт на ладонь, он не может отвести взгляд от этого аккуратного колечка – два серебряных листка, переплетаясь друг с другом, образуют обод. Ёб твою мать. Джиён клянётся, что в эту минуту его сердце успело остановиться больше одного раза, спотыкаясь на ходу в попытке работать как следует. Он резко выдыхает, наконец поднимает взгляд на Сынхёна, ненавидя почти ошарашенное выражение его лица, и вскакивает со своего места, чтобы прижать старшего к столу и вцеловать в него всю свою несусветную любовь. Глупый мальчишка, думает Джиён. Глупый, хороший, идеальный мальчишка. Сынхён не сразу соображает, что надо ответить, но спустя мгновенье он уже впивается руками Джиёну в спину, притягивая ближе, целует сильно и глубоко, и настолько же болезненно. Квон громко стонет, ему приходится опереться на сынхёновы плечи, потому что это – слишком, он крепко сжимает кольцо в кулаке. И ещё очень долгое время он не может заставить свой мозг сконцентрироваться на чём-то другом. Только на том, как царапаются зубы Сынхёна, как скользит его язык, как всё его тело пульсирует от удовольствия. Но стоит Джиёну вспомнить о кольце, которое всё ещё врезается в ладонь, как приходится одёрнуться. Со вздохом отстранившись, Джиён, не в силах ничего с собой поделать, дурновато хихикает, губы до сих пор сводит, и он выпаливает: - Как же ты бесишь. - Я… что? Почему? – бубнит Сынхён. На губах у него осоловелая улыбка, а брови хмурятся в щенячьем смятении. - Потому что оно просто потрясающее, и я не заслу– - Хватит. Прекрати это, - тихим голосом приказывает Сынхён, и берёт Джиёна за ту руку, в которой он сжимает кольцо, вынуждая раскрыть ладонь. – Ты этого заслуживаешь, - настаивает Чхве. – Ты очень многого заслуживаешь. И я просто… я подумал, может, если что-то будет напоминать тебе об этом, тебе будет проще. Теперь очередь путаться Джиёну. Ему кажется, что он догадывается, но всё равно хочет услышать и убедиться. - Проще с чем? На лицо Сынхёна возвращается улыбка. Ласковая. Он выдёргивает кольцо у Джиёна и надевает его ему на большой палец правой руки. Садится как влитое. - Со временем. Расстоянием. Поиском силы, чтобы сказать «да» всему тому, что делает тебя счастливым. Он смотрит на Сынхёна, и понимает, что его рот уже открылся, чтобы что-то ответить, но слов так и не выходит. А что ему сказать на это? Джиён даже не уверен, что такие слова, с помощью которых он смог бы выразить всё, что хотел, и вовсе существуют. Поэтому он просто стоит, глотая губами воздух, как рыба, и Сынхён улыбается ещё шире, свободной рукой приподнимает его подбородок и оставляет нежный поцелуй на губах. И сейчас этого оказывается предостаточно. - Хочешь увидеть вторую часть твоего подарка? – спрашивает Сынхён. - Не знаю, смогу ли вынести что-то ещё, - честно отвечает он. У него кружит голову. Хрипло усмехнувшись, Сынхён начинает двигать его назад. – Думаю, это ты точно переживёшь. Если, блять, быть предельно откровенным, у Джиёна есть много сомнений, но он позволяет затащить себя в кухню – даже закрывает глаза, когда Сынхён командует. Он слышит, как открывается холодильник, и вжикает зажигалка. Ты правда купил мне чёртов торт? - Всё, можно открывать. Да. Да, он правда купил. Моментально заворожённый переливом огоньков в темноте, Джиён сначала даже не двигается – очень занят попытками не утонуть в бездонном океане своих чувств. По виду, это не такой уж замысловатый торт. Просто один корж, покрытый шоколадным кремом. Только когда он наклоняется ближе, перед ним проявляется изображение палящих фейерверков, нарисованное серебряной и золотой глазурью, и слова «Вечность состоит из множества «сейчас», написанные ниже изящным округлым курсивом. - Эмили Дикинсон? – хихикает Джиён. – Блин, ты реально бесишь. Ты точно человек? Или всё это время ты был моим роботом-парнем? Сынхён тыкает его в живот и, обняв одной рукой за шею, ерошит ему волосы. – Ты как-то против того, что я стараюсь тебе угодить? Потому что я могу прекратить. Он звонко смеётся; обеими руками обвивает Сынхёна за талию. - Не прекращай, - фырчит Джиён ему в грудь. - Давай, задувай скорее свечи. Я весь день сдерживался, чтобы не съесть его. - Как благородно. - Ты даже не представляешь. По-доброму усмехнувшись, он мотает головой и возвращается к столу, с довольной улыбкой рассматривая, наверное, самый крутой торт, что он получал за свои двадцать лет. Сынхён обнимает его со спины, чмокает в щёчку и шепчет: - Загадывай желание. И он стопорится, отстранённо смотря на мигающие свечки. Потому что что пожелать, когда всё, что хочешь, у тебя уже есть? А хотя… Джиён набирает воздух и наклоняется ниже. Хочу стать динозавриком. Он задувает свечи, но от разразившего его смеха расправиться со всеми выходит не с первой попытки. - Не буду даже спрашивать, - комментирует Сынхён, тон его голоса украшают весёлые нотки. - Правильно. – Он проводит пальцем по боковине торта и кладёт его в рот. – Если бы я тебе рассказал, мне пришлось бы тебя убить. Эти слова, видимо, подразумевают открытие сезона охоты, потому что откуда ни возьмись у Сынхёна в руке появляется вилка, и он отковыривает ей такой огромный кусок, что Джиён сомневается, получится ли у того запихнуть его в рот. Как не удивительно, получается. И теперь его парень выглядит как хомяк-переросток. - Ну… - Сынхён сглатывает и облизывает губы, уже нацелившись на новый кусочек. – Каково это – больше не быть подростком? Легкотня. Свистнув вилку, Джиён отламывает кусочек и для себя, изысканный шоколадный вкус тает на языке. – Точно так же, как и раньше, - отвечает он, пожав плечами. Сынхён согласно кивает. - Ага, я вот до сих пор ощущаю себя на двенадцать. - Потому что тебе и есть двенадцать, - тянет Джиён, набивая рот новой порцией торта. - Ой, правда? Ему стоило догадаться, что его ждёт именно такая реакция; он не может сдержать смеха, глядя на выражение лица Сынхёна: тот думает, что правда может его запугать. А потом Чхве тянется к торту, отрывает большой кусок голой рукой, и Джиён отступает назад. Он понимает, куда это движется. - Не смей, - предупреждает он. Сынхёновы губы растекаются в злобной ухмылке – той самой, что обычно предвещает неприятности, той самой, с которой он может загнать Джиёна в угол, откуда тому уже не сбежать, и размазать липкий торт прямо по его губам. Ну, или почти прямо: большая часть крема оказывается у него на щеках, потому что у Сынхёна ладони огромные, как у Кинг-Конга, и им слишком смешно, чтобы метко целиться. Джиён агрессивно чавкает. – Ты – труп. - Покажи, что ты можешь, - подбивает Сынхён. Бросившись к столу, он без разбору загребает в руку торт и впечатывает его в лицо Сынхёну, растирая по щеке с шоколадной улыбкой на губах. Сынхён рычит. В полумраке им обоим плохо видно, полагаться приходится только на исходящий из гостиной свет, но сейчас им уже без разницы: они просто кидаются друг в друга глыбами глазури. Она путается у него в волосах и оставляет пятна на одежде, сползает по шкафчикам, если они промазывают. Они не унимаются, пока торт полностью не заканчивается, тяжело дышащие, липкими пальцами мажут остатки крема друг у друга на лицах. Это офигенно. И очень тупо, потому что с уборкой потом придётся попотеть, но сейчас он кайфует, весь перепачканный в шоколаде, и всё прекрасно. Потом Джиён соскальзывает на пол: у него подводят ноги и он падает на колени, буквально задыхаясь от смеха. Сынхён следует за ним, сгребая их обоих в кучу конечностей, пока они пытаются перевести дыхание. Он вслепую обнимает Сынхёна, уткнувшись носом ему в шею, всё его тело пульсирует от удовольствия, а в голове нет ни единой мрачной мысли. Джиён позволяет своим векам опуститься, сжимая руки крепче, и замечает, как кольцо на пальце цепляется за сынхёнову рубашку. Рядом гудит холодильник. Тёплые губы касаются кожи под подбородком. Он вздыхает. - Боже, как же я буду по тебе скучать, - тихо говорит Сынхён спустя пару секунд, и его голос кажется неожиданно обволакивающим. Это первый раз, когда он говорит что-то подобное, обычно служа мудрым и взвешенным голосом разума, когда Джиён начинает отдаваться во власть эмоциям. До него никогда не доходило, что Сынхёну, может быть, приходится сдерживаться. Он хмурится, ероша сладкими пальцами чёрные волосы Чхве, и, приподняв голову, прижимается своим лицом к его. - Всё у нас будет хорошо, - шепчет Джиён. - Обещаешь? – спрашивает Сынхён. И он звучит таким ранимым, что у Квона сжимается горло. - Да, обещаю. Потому что теперь Джиён в это верит. Верит всеми своими косточками, что это не конец, а только начало. Он нащупывает ладонь Сынхёна, чтобы, крепко сжав её в своей, приложить к своей груди и убедить. Дать почувствовать, как сильно и уверенно, без капли сомнений бьётся его сердце. * Последняя неделя его лета представляет из себя попытки протоптаться по песку, а затем наблюдать за тем, как он утекает сквозь пальцы. Медленно, быстро, медленно, быстро. Ничего среднего. Джиён обедает с родителями, и это проносится в мгновенье ока. Он идёт на работу, и как только он переступает порог, кажется, будто встают все часы. Сынхён отвозит его в Парк Франклина, и вот, они уже снова садятся в машину, хотя приехали всего пару минут назад, и только положение солнца в небе служит доказательством того, что всё-таки пробыли они здесь немало. Единственная причина, почему он всё-таки не жалуется, – это то, что когда они занимаются сексом (а они делают это в максимум человеческих возможностей), время замедляется достаточно, чтобы он успел им насладиться. - Чёрт, - стонет Джиён, вжатый щекой в подушку. – Вот здесь. Его зад задран высоко вверх, спина изогнута именно так, как нужно, а колени широко разведены, пока Сынхён имеет его со спины. Может быть, Джиёну уже мерещатся звёздочки, в мозг ударяет удовольствие, и он загорается ярче автомата для пинбола. И становится только хуже – лучше? – когда Сынхён замедляется, оттягивая разрядку и просто лениво двигаясь внутри него. Сжав Джиёна за бёдра, Сынхён притягивает его к себе с каждым толчком, пока тот не начинает скрести ногтями по простыни, балансируя на грани уже, кажется, целую вечность, пот течёт по каждому сантиметру его тела. - Пожалуйста, - взмаливается он. - Хочешь кончить? Джиён рьяно кивает, приоткрывая рот на тихом стоне, когда Сынхён входит до основания, вбиваясь в его зад. - Только ты первый, - добавляет Джиён, зажмурившись, чтобы не начать тереться о кровать. - Серьёзно? Он почти слышит, как тот задирает брови. - Да, серьёзно. – Господи. - Как скажешь, - шипит на выдохе Сынхён, окропляя джиёново плечо поцелуями, прежде чем отстраниться. Это не так уж просто – подготовиться к тому, как Сынхён всем тело вобьётся в него – толчками точными, глубокими, приятными. Джиён старается получить от них максимальное наслаждение, при этом не сорвавшись, потому что ещё рано, нет. У него есть планы. Хотя это не мешает ему безудержно извиваться на постели, подглядывая за Сынхёном из-за плеча с полуприкрытыми глазами и крепко закушенной губой. Должен ли Джиён испытывать чувство вины за то, что манипулирует своим парнем? Потому что пока он его не испытывает. Особенно когда Сынхён прорыкивает его имя и сбивается с ритма, его бёдра дёргаются вперёд ещё пару раз, пока он кончает; после этого у Джиёна на коже точно останутся синяки в форме его пальцев. Его пробивает дрожь, член болтается между ног, тяжёлый и большой. Сынхён выходит из него и, кряхтя, заваливается на кровать, Джиён на трясущихся руках подползает к нему, устраиваясь под боком. Ему стоит огромных усилий не начать тереться и о ногу Сынхёна тоже, но он справляется. Довольно ухмыляясь, Чхве переворачивает их. – Чего ты хочешь? Джиён улыбается и пропускает пальцы сквозь влажные прядки сынхёновых волос, взглядом цепляясь за всё ещё непривычный отблеск серебра на большом пальце, и у него щемит сердце. - Твою руку, - с лёгкостью отвечает он. И как настоящий экстрасенс, Сынхён не сразу берётся за его член – сперва ладонь ложится Джиёну на щёку, а сам он наклоняется за поцелуем, не торопится. В животе у Квона всё сводит от ожидания, когда ладонь начинает двигаться дальше, прогибаясь в ласковом, игривом касании, которое скользит вниз по его груди. Джиён кусает Сынхёна за губу – дразнит в ответ, засасывает нежную плоть, после – облизывает. Он так поглощён этим действом, что когда Сынхён наконец обхватывает пальцами его член, он издаёт всего один, ужасно неловкий звук. Хотя не сказать, что его парень ещё к этому не привык. Сынхён знает, что Джиён – маленькая эмоционально зависимая сучка, поэтому дрочит ему по-серьёзному, больше не дразнит. Рвано дёргая бёдрами, Джиён шепчет что-то поощряющее Сынхёну в губы, стараясь сконцентрироваться на том, как грубые, мозолистые пальцы скользят вверх-вниз по его члену – трутся о головку и оголяют ещё более чувствительную кожу. Оргазм застаёт Джиёна врасплох, что, наверное, и не удивительно, потому что секс с Сынхёном – это всегда некая сенсорная перегрузка, и ему даже нравится, когда он не может предвидеть исхода. Поэтому сейчас он просто, подрагивая, лежит и позволяет Сынхёну целовать себя крепче, пока сам всё теснее к нему ластится. Они так и не говорят о том, как на самом деле мало времени у них осталось. Точно не сейчас, когда они затраханные, вялые, но всё-таки счастливые. Последнее, о чём хочется думать Джиёну, – это то, что спустя три дня он этого лишится. Всего этого. - Скажешь, когда будешь готов ко второму заходу, - заплетающимся языком произносит он, обнимая Сынхёна и уже закрывая глаза. Чхве устало смеётся и смахивает мокрую от пота чёлку Джиёна со лба. - Да, капитан. * Все выходные ему приходят смски то от Энни, то от Феликса, где каждый из них по-своему особенно выражает воодушевление скорым воссоединением с Джиёном. Отвечаю, я тебе вдарю по яйцам, если ты не придёшь ко мне сразу с вокзала.

Эййй, не трогать яйца

Феликс уже нарывается. Мне нужна твоя буферная способность, быстрее.

Придурки, я же не виноват, что вы решили жить вместе, ок

Не надо мне тут, сам же будешь торчать у нас каждый божий день, квон. я уж тебя знаю

Тогда зачем я плачу за общагу?

Потому что ты идиот <3 Угадай, что я только что закинул нам в холодильник? ЭМПАНАДАААААС СУЧКА И они все – твои (за небольшую плату)

Скажи на милость, что за плата?

Гаврик, ты торчишь мне столько подробностей.

Вообще-то тебе не обязан.

По одной эмпанада за ответ на каждый вопрос. Согласен или нет?

……согласен

С тобой так просто.

Я знаю :’(

* Понедельник высовывает свою уродливую голову, и Джиён притворяется, будто он не сходит с ума. Ему уезжать уже завтра. Завтра, блять. Как он может быть к этому готов? - Ты всё собрал, солнце? – окрикивает его мама с первого этажа. - Да, - орёт он в ответ, у него подрагивают руки, пока он застёгивает чемодан и охватывает взглядом комнату, которую он больше не считает своей. Всё, кроме самого главного. Вздохнув, он выкатывает свои сумки в коридор и ковыляет с ними вниз по лестнице. Суджин, бегло на него взглянув, бросается на Джиёна с крепкими объятьями, не дав ему даже поставить свои вещи. - Кажется, мы только вчера встречали тебя с вокзала, - говорит она, и звучит это уже слезливо. Джиён кивает, вырываясь из смертельной хватки мамы. – Время летит. Её губы печально изогнуты, и он прочищает горло, пытаясь скрыться от всех сердечных слов мудрости, которые опять грозятся на него вывалить. - Сынхён должен приехать через пару минут. Он собирается подхватить свои сумки, но его мама, будучи собой, не даёт ему такой возможности, обхватив его щёки своими ладонями. Джиён ощущает, как начинает хмуриться. Если она доведёт его до слёз, то он… очень разозлится. Или что-то ещё. - Я правда рада, что ты приехал, - признаётся Суджин, поцеловав его в переносицу. – И знай: что бы ни произошло, мы всегда будем рядом. - Я знаю. Спасибо. – Он старается улыбнуться ей в ответ, прекрасно понимая, что она сказала далеко не всё, что хотела. – Я позвоню, когда приеду в Нью-Йорк. Мама всхлипывает и отходит назад, в этот же момент с улицы раздаётся гудок машины. – Ещё бы. Джиён смеётся. – Обещаю. Уже в машине Сынхён берёт его за руку и не отпускает, пока они не подъезжают к его дому. * Этим вечером Нора приходит на ужин. Они заказывают пиццу из своего любимого кафе и играют в «Эрудит» прямо на полу в гостиной. Когда её светлый, искрящийся смех стоит в ушах, Джиён легко забывает о том, что завтра – его день «Х», и он радуется шансу отвлечься от мыслей о прощании. Вот только шанса отвлечься от неминуемой правды того, как же много у него в сердце любви к двум этим недоумкам, сидящим рядом, ему не выпадает. Джиёну кажется, что он на грани слёз уже несколько дней, и любая мелочь может выбить его из равновесия, так что он даже не пугается, когда в глазах начинает предательски пощипывать прямо посреди их грызни насчёт того, можно ли засчитать слово «goonies»* в «Эрудите». - Интернет не врёт! – восклицает Нора, подняв телефон над головой. - Блять, но это название фильма, оно не считается! – возражает Сынхён, лыбясь. – К тому же, в интернете много неправды, не надо тут. - А ещё это птица такая, придурок. Подтяни орнитологию. Сынхён закидывает голову назад и хохочет, потирая лицо руками в незлой досаде. - Ладно. Подавись. Шестнадцать баллов обманщице. Нора давится воздухом. – Вот урод! Я не обманщица. - Если сегодня ты используешь ещё хоть одно птичье слово, я выбрасываю тебя за борт, - грозит Сынхён, с торжествующей улыбкой на губах тыкая в сторону девушки пальцем. - Джиён, можешь ты, пожалуйста, передать своему парню, что он необоснованный птицененавистник и просто подонок? Сморгнув жжение в глазах, он поднимает обе руки в воздух и мотает головой. - Эй, не надо меня в это втягивать. Я сохраняю нейтралитет. У Сынхёна трясутся плечи, когда он откидывается назад, упираясь на локти, его явно очень веселит наблюдать за тем, как Нора притворно раздражённо фыркает и туго скрещивает руки на груди. Сейчас очередь Джиёна ходить, но у него не получается сосредоточиться: он смотрит на фишки, но не видит их. Он чувствует, как до его коленки дотрагиваются, и поднимает взгляд. Сынхён приподнимает бровь. «Ты в порядке?» – вопрос, который ему задают без слов. Губы Джиёна складываются в полуулыбку, ладонь ложится на сынхёнову ступню, несильно сжимая. Это максимум, что он может сделать при данных обстоятельствах. - Если вы уже закончили свой телепатический разговор, то я бы хотела доиграть, пока мне не стукнуло тридцать, - вмешивается Нора. Джиён закатывает глаза и показывает подруге средний палец. - Так, что я там говорил насчёт птиц? – Сынхён усмехается, будто и сам не может поверить, что шутит над этим. - Ты теперь птичий фашист? – отрубает Джиён. – Если бы я раньше узнал, что подписываюсь на такое, то я бы с тобой даже не заморачивался. - Неправда. Передо мной невозможно устоять. - Клянусь, если вы сейчас начнёте сосаться, то я бросаю вас обоих. Джиён прячет широченную улыбку за ладонью и пристально разглядывает фишки, игнорируя то, как грудная клетка так и норовит взорваться. Вжавшаяся ему в бедро пятка Сынхёна делает ситуацию только хуже, особенно когда он начинает дрыгать пальчиками, и Джиён шутливо отталкивает его, прежде чем выложить слово «пион» на доске. Оставшаяся часть вечера проходит без происшествий. Нора остаётся на ночь, чтобы с утра пораньше отправиться вместе с ними на вокзал, поэтому Сынхён расстилает ей диван. Он даже чмокает её в темечко, желая спокойной ночи, и Джиён думает, что его сердце превратится в лужицу ещё задолго до того момента, как он доберётся до Нью-Йорка. Когда они уходят в спальню, закрыв за собой дверь, Джиён стягивает с себя футболку и откидывает её куда-то в сторону своих сумок, та же участь настигает и его джинсы. Затем он плюхается на край кровати и ждёт Сынхёна, который, решив не терять времени, тут же прижимает Джиёна к постели, захватывая его узкие бёдра коленками. - Тебе ведь она нравится, да? – шепчет Квон. Сынхён кивает и улыбается, почти смущённо. – Да. - Она никогда сама этого не скажет, но она считает, что ты очень классный, - признаётся он от лица Норы. - Интересно, кто заразил её своим примером, - иронично подмечает Сынхён и, ухмыльнувшись, накрывает джиёновы губы своими. Джиён фыркает и, разорвав поцелуй, звонко чмокает Сынхёна в щёку. - Уж точно не я. - Наверное, это другой мой ужасно смешной, но очень обаятельный парень. - Наверное, - соглашается Джиён, чересчур довольный, когда Сынхён снова начинает его целовать. Оба они даже не строят никаких иллюзий насчёт сна сегодня. Джиён уже точно уверен, что сегодня не заснёт: слишком хорошо себя знает. А в том, что Сынхён будет с ним солидарен, он даже не сомневается – особенно, учитывая, что тот лип к нему весь вечер, как супер-клей. Будто бы боялся, что Джиён неожиданно исчезнет, если он не будет достаточно с ним осторожен. Квон бы посмеялся над этим, если бы не делал того же и по тем же причинам; он изо всех сил старается не делать этот поцелуй отчаянным, будто бы уже прощается. В какой-то момент они всё-таки забираются под одеяло и так и лежат в полумраке, обоим пока не хватает смелости, чтобы что-то сказать. Он уже и так прицепился к Сынхёну как банный лист, но каждые пару минут всё равно пытается примоститься поближе. Потому что, может быть, он пропустил местечко, где между ними осталось пространство. Потому что впереди у него недели и недели сна в одиночестве, и сейчас ему можно побыть жадиной. Где-то около полуночи Сынхён прочищает горло. – Ты же забираешь с собой ноутбук? - Ага. - Тогда сможем общаться по Скайпу когда захочешь. - Хорошо, - отвечает Джиён тихим голосом: ему не хочется думать об этом прямо сейчас. Но Сынхён всё равно продолжает. - Во сколько ты завтра приедешь? - Где-то в шесть, - бурчит он. - Позвонишь мне, ладно? То есть, можешь звонить, когда хочешь, я просто хочу– Джиён перебивает его своим фырканьем, улыбается. Он приподнимает голову, чтобы посмотреть на Сынхёна. – Ты делаешь вид, будто я не буду писать тебе каждые пять минут с момента отправления. Сынхён ухмыляется в ответ. – Бери сразу две с половиной. - Да, каждые две с половиной минуты. На них давит тяжёлая тишина, Джиён неловко пыхтит, отводя взгляд. И хотя кажется, что сейчас не лучшее время кидаться отовсюду своими чувствами, но у него в горле будто что-то зудит и всё никак не проходит. Зарывшись лицом у Сынхёна в изгибе шеи, он преодолевает себя. - Когда, эм… когда, как думаешь, ты сможешь приехать? – спрашивает он, почти желая проглотить эти слова обратно. Сынхён поглаживает его волосы и тоже вздыхает. - Нужно посмотреть на график. Но, наверное, я смогу взять небольшой отпуск в октябре. Октябрь. Кажется, что это так нескоро. Хотя это не так. Не совсем. Но Джиён думает, что у него есть право немного подраматизировать. - Как же меня это бесит, - заявляет он. Длинные руки крепко его обхватывают, мягкие губы касаются виска. - Понимаю. * Лучи утреннего солнца бьют по лицу, куда более радостно, чем им положено. Он же грёбаная диснеевская принцесса, забыли? Разве не должен идти дождь? Чёрные грозовые тучи должны отражать печаль в его сердце. Боже, ему хочется себя ударить. И Феликса. Определённо Феликса. - Сколько времени? - 7:36, - запевает Нора. – Ровно на три минуты больше, чем было, когда ты спрашивал меня в прошлый раз. Джиён хмурится и столбенеет в руках Сынхёна, опрокидывая голову ему на плечо. Они стоят на вокзальной парковке, облокотившись на машину старшего – Джиён весь раздражённый и дёрганый, в то время как Сынхён держится на удивление стоически. От кофе, который они пили утром, неприятно крутит в животе. Кажется, что его правда сейчас вырвет, ему слишком уж нервно. Нервно и кошмарно нетерпеливо, потому что он ненавидит ждать того, чего не хочет, особенно когда оно уже очень долго и томительно крадётся в твою сторону. Это как если бы улитка была предвестником смерти. - Расслабься, - сдержанно шепчет Сынхён ему на ухо, одной рукой водя успокаивающие круги по джиёнову животу. - Вряд ли смогу, - почти хнычет он. - Всё нормально. – Ладонь Сынхёна останавливается у Джиёна на груди и прижимает его ближе. – Ты сам сказал, что у нас всё будет хорошо, помнишь? Ты обещал. - Я помню. Это не какая-то чушь, Джиён был серьёзен, когда говорил это. Просто у него реально плохо получается сохранять дзен и всё такое, особенно перед лицом неизбежного. - 7:45, - информирует их Нора, и Джиён знает, что мрачные нотки в её голосе ему не мерещатся. И, как по заказу, из-за деревьев раздаётся отдалённый гул поезда. Джиён глубоко вдыхает и тянется за рукой Сынхёна, переплетаясь с ней пальцами. - Наверное, пора идти на платформу. И они идут – Нора и Сынхён стоят по разные стороны от него, сумки лежат в ногах. Джиён перекатывается с пятки на носок и отсутствующе смотрит на рельсы перед собой вместо того, чтобы смотреть на медленно подъезжающий к станции поезд. Он сможет. Это не сложно. И это не навсегда, потому что хоть Джиён и считает совершенно иначе, но это не поезд в ад. - Эй. – Нора толкает его локтем. – Обнимешь меня или как? Он смеётся, возможно, чересчур громко, подшаркивая ближе к девушке, чтобы стиснуть её, крепко и тепло. Она радостно вздыхает. – Тебе лучше вернуться следующим летом, иначе развешу отовсюду на тебя ориентировки с вознаграждением. - Дура, мы ещё увидимся на Рождество, - хихикает Джиён. Нора пожимает плечами. – Ну, да. Но это не то. - Я приеду. – Он отстраняется, чтобы взять её за руки. – Не переживай. Он смотрит на Нору, и под рёбрами снова начинает болеть – неожиданно, от прилива нежности. И, наверное, это видно по его лицу, потому что подруга выпучивает глаза и начинает махать руками в воздухе. - Неа, о чём бы мерзком ты там ни думал у себя в голове, прекрати немедленно. – Нора пятится назад. – Я не достаточно упорота для мимимишных, задушевных прощаний, понятно? Джиён наклоняется вперёд и всё равно чмокает её в щёку, довольный тем, как Нора трёт лицо в попытках скрыть румянец. А потом она его толкает. Сильно. - Ай! Блин. - Ты такой придурок, - ворчит она. Он разевает рот, потирая пострадавшее плечо. – Ты меня только что ударила! - Иди уже целуйся со своим парнем, пока я не дала добавки. Джиён слышит низкий, раскатистый смех Сынхёна позади, и внутри у него всё безбожно ухает вниз; когда он оборачивается, на станцию с грохотом заезжает поезд. Он заставляет свои ноги идти, пока между ними не остаётся меньше пары сантиметров расстояния, и замирает. Вот и всё, думает он. Это – всё, что мне светит на ближайшие шесть недель. Как минимум. Он напоминает себе дышать. Потому что Сынхён смотрит на него с идиотской нежностью в глазах, и Джиён знает, что за слова хотят вырваться из его рта, но он не может им этого позволить. Схватив Сынхёна за руку, Джиён мотает головой. – Не надо, - тихо умоляет он. – Просто не надо. Широкие брови сходятся на переносице. – Почему? - Потому что если скажешь это, я не смогу даже сесть в вагон. Сынхён понимающе кивает, теребит джиёновы пальцы. Они долго друг на друга смотрят, вокзальные звуки крутятся вокруг и блёкнут. Он обвивает свободной рукой сынхёнову шею, прежде чем их время окончательно истекло, и, приподнявшись на носочки, передаёт весь ворох своих чувств через одну единственную точку соприкосновения. Это не страстно, не исступлённо, это вообще не о «сексуально» – это просто обещание. Потому что Джиён все свои обещания держит. Отстраниться сейчас – одно из самых сложных действий в его жизни, он крепко сжимает ладонь Сынхёна напоследок и отпускает. Пытается улыбнуться, но со стопроцентной уверенностью грандиозно прокалывается. Ощущение, будто все его внутренности разъедает. - Я, эм, мне нужно… - Он дёргает большим пальцем в сторону поезда, большинство пассажиров уже зашло. Очередной молчаливый кивок от Сынхёна. Джиёну хочется поцеловать его снова. Прицепиться и никогда не отпускать. Но вместо этого он поднимает свой рюкзак и чемодан, отважно шагает к ближайшему вагону, забирается по лестнице, ни разу не испытав сердечного приступа, и находит свободное место у окошка. Он едва успевает опустить свой зад на дерматиновое кресло, когда в кармане начинает вибрировать телефон. Джиён вытаскивает его; видит, как на экране появляется дурацкое лицо Сынхёна. - Привет, - говорит первым Чхве. Он смеётся, пульс бешено колотится, когда он выглядывает в окно. – Привет. Грустные тёмные глаза Сынхёна танцуют. - Я люблю тебя. - Ты мудила, - фыркает Джиён, кусая губу. – Но я тебя тоже люблю. В ответ ему улыбаются, душераздирающе красиво. - Мы с Норой пойдём плакаться в какой-нибудь фройо магазинчик. – Сынхён закидывает руку ей на плечи, и она делает вид, будто рыдает у него на груди. – Смснешь мне потом? Он тяжело сглатывает. – Знаешь же, что да. Когда поезд накреняется и начинает двигаться, по лицу у Сынхёна пробегает быстрая вспышка паники, он отходит от Норы, чтобы пойти следом, не упускать Джиёна из виду. Его следующий смешок больше похож на всхлип, пока он наблюдает за тем, как Сынхён переходит на бег, однако поезд разгоняется слишком быстро, а платформа заканчивается. Джиён роняет телефон на колени, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Сейчас, наверное, подходящее время, чтобы расплакаться, да? Впереди у него ещё десять часов дороги, лучше расправиться с этим сразу. Поэтому так он и делает. Плачет. Ему не стыдно. Он правда очень измотался, и прямо сейчас в восемь утра во вторник, двадцать шестого августа две тысячи четырнадцатого года он, блять, хочет плакать. Беззвучно, но так сильно, что содрогается всё тело – крупные, тяжёлые слёзы скатываются по его лицу и стекают с подбородка. Суть в том, что не так уж ему и грустно. Потому что он помнит, как проделывал точно такой же путь всего три месяца назад. Помнит, как не хотел ехать, как думал, что только впустую потратит здесь время… Я и не догадывался… Он кашляет влажным смешком и стирает слёзы с лица, наблюдая за тем, как проносится его мир. Его мир, который так основательно крутанули вокруг оси, что у Джиёна больше ничего не получается сообразить, и всё это заслуга одного человека. Одного мальчика, которого он любит всеми теми частями себя, о существовании которых раньше даже не подозревал. Сынхёна. Сидящая напротив женщина средних лет со светлыми волосами и добрым лицом сопереживающе ему улыбается, протягивая столь необходимый сейчас платочек. Джиён с благодарностью его принимает и сморкается. - Ты в порядке, мой хороший? Джиён улыбается, и щёки болят от того, как сильно. - Да, - отвечает он, глядя ей прямо в глаза и смеётся снова. – Лучше некуда. И это так болезненно правдиво, что от словесного признания его окутывает сокрушительным потоком спокойствия – начинает даже кружить голову, он вне себя от радости, и ему мирно. Потому что его будущее – чистый холст, который ожидает, пока его распишут, и, честно говоря, Джиён уже не может дождаться, чтобы взять в руки грёбаные краски.