Шепот в ночи

Разрыв кучу снега, громадный белоснежный волк выбрался из завала и, будучи не в силах удержаться на лапах, покатился вниз по сугробу. Он попытался встать, но не смог и резкий ветер запорошил его шерсть снежной крошкой. Сил не было даже на то, чтобы просто держать глаза открытыми, и он медленно погружался во тьму. Этой ночью шел снег и все тропы давно замело. Надежды, что его скоро найдут, не было. Суровые, холодные земли Боривоя, всегда были неприветливым местом не только чужеземцам, но и местным жителям. Ледяные северные ветра нещадно замораживали отчаянных искателей приключений, торговцев и простых проезжих, коих было довольно мало. Не всякий осмеливался ступить в заледеневший край, где снега не таяли пять, а то и семь, месяцев. На многие верста тянулась пологая равнина, покрытая мхами, лишайниками и низкорослыми кустарниками, объятая вечной мерзлотой и снегом. За короткую прохладную весну, равнина успевала покрываться ковром цветущих растений — маков, одуванчиков и незабудок. Но все это исчезало также быстро, как и появлялось, стоило ветру перемениться, принеся с собой первые зимние морозы. В таких землях мог выжить только сильный и выносливый народ. Здешние люди с детства были приучены к выживанию даже в самый лютый мороз и снежные бури были им не страшны, в большинстве своем. Но все равно, какой-то отдаленной частью сознания волк понимал, что конец близок. Его тело остынет еще до заката. Волк устало сомкнул глаза. Гораздо приятнее было провалиться во мрак, чем наблюдать бесконечную снежную даль. Неизменную. Он уже не чувствовал пробирающего до костей холода, не ощущал боли от разодранной огромными когтями груди. Он был ничем и его ничто не волновало, даже собственное имя. Волк не помнил, кем был человек и зачем он пришел сюда. Он был готов уйти, оставить этот мир. Навсегда. К тому времени, как рядом оказался рыбак, и заметил на снегу кровавые следы, волк окончательно погрузился в забытье. Откапав от снега окоченевшего зверя, мужчина с трудом затащил его на пустые сани и закрепил веревкой, потуже затянув узлы. А после недолгих раздумий еще и накрыл сверху шкурой. Всю дорогу до своего дома он с сожалением вздыхал и без конца оглядывался на волка. Тот не шевелился. Возможно, так и не очнулся, а может и вовсе издох. Солнце еще не успело зайти за горизонт, когда впереди показался небольшой одинокий домик. Рыбак прибавил ходу. — Сейчас, сейчас. Потерпи еще немного, — обратился он к волку. — Видишь дым? Моя хозяюшка наверняка приготовила вкусный ужин и дожидается меня с рыбалки. Не переживай, парень — она тебя быстро на ноги поставит. Волк, конечно же, не ответил. Старик подтащил сани поближе к дому. Два ездовых оленя, бродивших в небольшом огороженном участке возле старого сарая, с любопытством подняли головы, почуяв хищника. Но поняв, что опасности он не представляет, успокоились. На возню рыбака из дома вышла немолодая женщина. Заметив находку мужа, она охнула и кинулась к саням. — Живой, — заключила хозяйка, когда осмотрела зверя. — Что случилось? — Нашел его в сугробе, в двух верстах от озера, — отозвался рыбак. — О Боги! Его что, медведь подрал? Смотри, какие полосы. Она осторожно провела рукой по пропитанному кровью меху, пытаясь разглядеть разодранную грудь. Волк вздрогнул, ощутив болезненное прикосновение, и женщина в страхе отпрянула. Но зверь не очнулся. — Давай в дом, — предложил рыбак. Волкодлак был тяжел, даже для них двоих. Устроив его в углу на шкурах, они перевели дух. Оказавшись в тепле и безопасности, волк наконец-то ослабил хватку и позволил хозяину вернуть контроль над своим телом. Послышался треск костей. Волк со всей силы стиснул челюсти, и звучный рык его постепенно перешел в измученный протяжный стон. Он изогнулся всем телом, а потом обессилено рухнул на шкуры. На светлой коже выступил пот. Рана на груди открылась и кровь, смешавшись с потом, принесла ему новую порцию боли. Невыносимой боли, от которой хотелось кричать, срывая горло и рыть когтями землю, до тех пор, пока они не сотрутся в кровь. Однако, волка уже не было. Хотя память еще не вернулась, и он не помнил, ни себя, ни что с ним случилось. Теперь уже человек, а не зверь, он лежал неподвижно, с трудом сглатывая накопившуюся слюну каждый раз, и смотрел на тлеющие угли в очаге. Видимо, проследив его взгляд, рыбак спохватился подкинуть дров. Хозяйка дома все это время суетливо бегала из угла в угол и что-то говорила мужу. Потом они перевернули его на спину, промыли рану теплой водой и нанесли на нее чуть прохладную зеленоватую мазь. В воздухе приятно запахло травами и человека начало клонить в сон. Уже засыпая, он заметил, как женщина принесла одеяло и прикрыла им его нагое тело. Сон стал причиной новых страданий для истерзанного тела и духа. Он вновь видел, как мощные челюсти сжимаются на шеях белоснежных волков, как огромные когти разрывают мех и раздирают плоть, окрашивая снег кровью и наполняя морозную свежесть отвратительным запахом смерти. Он вновь слышал, как с хрустом ломаются кости, будто сухие ветки и искалеченные тела навсегда остаются лежать в кровавой снежной каше. Рев медведя раздается в ушах как раскат грома, его громадная туша, больше желтая, чем белая, заслоняет собой солнце и он, не в силах совладать со своим страхом бросается бежать прочь, трусливо поджав хвост. Но чудовищному берендею хватает всего лишь одного прыжка, чтобы его настичь. Размашистый удар когтистой лапой — и из волкодлака вышибает весь дух, грудь горит огнем, а со спины обрушивается череда оглушающих ударов и он падает, падает, падает… Тело скручивает судорогой. Он мучительно стонет, но не может проснуться, чтобы прекратить этот кошмар. — Нет… не надо… — шепчет он в отчаянии, пытаясь отползти от своего наваждения, закрывается от него руками и обнаруживает на себе одеяло и серые волчьи шкуры. Все тело охватывает жар, дышать становится труднее с каждым мигом и человек с ужасом осознает, что лежит под изуродованными трупами свох погибших братьев. По коже его течет их кровь, а из пустых глазниц вываливаются могильные черви и, падая на мех, прожигают его. Человек кричит. Ему кажется, что он кричит, но голоса не слышно. На лоб опускается что-то мокрое и прохладное. Тьма скрывает все ведения, но облегчения не приносит. Перед глазами тут же появляется образ отца. Напряженный, угрюмый, он стоит чуть в стороне и пристально смотрит в самую душу. Свет от огня в очаге, почти не достигает до него, оставляя на лице много тени, из-за чего кожа кажется темно-серой. Зачесанные назад и стянутые в низкий хвост, седые волосы позволяют свободно разглядеть подрагивающие брови. Вот они медленно сдвигаются к переносице и, будто мохнатые ветви ели, занесенные снегом, тяжело нависают над пронзительными стальными глазами. Отец разочарованно поджимает губы, вытягивая их в длинную тонкую полосу, почти теряющуюся за густой бородой, и продолжает, молча сверлить его недовольным взглядом. Следующие несколько дней волкодлак провел в бреду. Жар накрыл ночью и забрал все силы, так что к утру он не смог открыть глаз. Две женщины по очереди сидели возле его постели и молились всем светлым богам за его здравие. Временами, когда сознание возвращалось, волкодлак слышал их тихий шепот, обращенный к Жевуле, Хранительнице Жизни, или Карне, Вершительнице Судеб. То была милость богов, или забота двух добрых женщин, но вскоре он пришел в себя и даже сумел самостоятельно поесть. Тем не менее силы так и не вернулись. Заглядывая в себя, человек ощущал беспокойство волка и сам волновался не меньше. Зверь не хотел подчиняться. — Мне нужно отправить письмо, — выпалил он, как только рыбак оказался в поле его зрения. Старик подошел к нему ближе и потрогал вспотевший лоб. — Тише, парень. Не за чем так волноваться. Тебя вон еще лихорадит. Волкодлак нетерпеливо откинул его ладонь. — Ты не понимаешь, старик! — Все я понимаю. Может даже по более твоего, — участливо отозвался рыбак и с кряхтением поднялся на ноги. — У тебя имя-то хоть есть? — Беримир, — прохрипел он в ответ и прочистил горло. — Беримир Торсен. Женщины варили похлебку в другой части хижины, и оттуда приятно пахло пряными травами. Он даже задумался о том, откуда у бедных людей, живущих далеко от деревень, может быть такая редкость. Торговцы в такую глушь заходят нечасто. — Торсен, — рыбак задумчиво поскреб подбородок — Так ты должно быть сын Никола Торсена? Далековато же ты забрел от дома, волчонок. Когти берендея полоснули его по глазам, а рев заглушил все остальные звуки, стоило только вспомнить об отце. Теперь медведь будет преследовать его как ночной кошмар, до тех пор, пока Беримир не исправит свою ошибку, не взглянет в глаза собственному страху. Но вместо того, чтобы что-то делать, он валяется на шкурах в хижине за тысячу верст от Белсонска. Ощущение собственной беспомощности ранило сильнее огромных когтей свирепого зверя. Беримир почти ощущал, как его душа разрывается на части — волк тоже почувствовал боль от бессилия, и его это злило гораздо больше. — Я был среди разведчиков. Нас отправили проверить границу с Лисьим Лесом и мы… — он запнулся, вновь увидев перед собой разодранные белоснежные шкурки, усеянные россыпью темно-красных пятен сугробы и черную тень с горящими желтыми глазами, затмившую собой солнце, — …мы натолкнулись на берендея. Слова дались нелегко. Стыд и вина терзали Беримира сильнее, чем нанесенные раны. Все лучшие разведчики отца, его братья по духу погибли ужасной смертью. Столь страшной, что ее не пожелаешь и врагу. А он струсил. Они храбро сражались, пока их тела не переломали, будто игрушечные, а он убежал, поджав хвост. И он выжил, а они нет. — Ох ты ж! Берендей, да в наших краях. Угораздило вас, так угораздило. Повезло тебе, парень — легко отделался. Старик досадливо покачал головой и хмыкнул каким-то своим мыслям. Беримиру стало тошно от его слов, и он прикрыл глаза, прислонившись к стене. — По ту сторону реки, что всего в нескольких верстах от Лисьего леса, есть заброшенный лагерь Стражей, — после продолжительного молчания молвил старик. — Про него все в округе знают. Стражи туда уже лет двенадцать носу не кажут. Только вот в деревне недавно слушок прошел, что больше-то он не заброшен. Уж кто там обосновался не скажу, но сдается мне, что оттуда твой берендей пожаловал. Беримир на миг задохнулся от ужаса. — Но он же не может быть Стражем?! — воскликнул он и поморщился от пронзившей его боли. Стражи всегда стояли в стороне от княжеских войн и прочих дел высших сословий. Они слыли защитниками слабых от происков темных сил. Хранитель Рубежа Кхелебрим — глава Стражей и прославленный колдун. Некоторые поговаривали, что он и не человек вовсе, а уж о его колдовских способностях ходили легенды не только в Семиречье, но и за его пределами. Одни боялись и уважали Кхелебрима, другие же презирали и ненавидели. Однако, он всегда был дружен с правящими князьями Семиречья, а его Стражей вызывали для решения странных и страшных происшествий, с которыми не в силах были совладать обычные люди. — Стражи конечно никогда прежде зла людям не чинили, а совсем даже наоборот, — произнес рыбак. — Да только кто ж их знает, чего у них там на уме. В комнату, весело напевая, вбежала худенькая девчушка, но заметив бодрствующего Беримира тут же притихла и смущенно потупилась. Невзрачная на первый взгляд, с совершенно обыкновенным лицом, длинной косой светлых волос и блеклыми голубыми глазами. Она не была красавицей, к тому же такой худой и бледной, но Беримир все равно, по неясной даже ему причине, засмотрелся на девочку. Она в ответ на его взгляд раскраснелась как на морозе. Ростом девчушка была почти с рыбака, всего-то на полголовы его ниже, но с телом больше присущим подростку, нежели девушке. — Дед, ужин на столе, — сообщила она, украдкой поглядывая на Беримира. — А что ж гость наш? К столу звать, аль бабка потом сама покормит? — Сама. — Ну как скажешь. А ты не тревожься, княжич. Ты парень молодой, крепкий. Еще денек-другой и оклемаешься. Через несколько дней Беримиру действительно стало лучше. Настолько, что ему даже позволили выйти из дома подышать свежим воздухом. Он накинул тулуп, любезно одолженный ему стариком, и не спеша побродил вокруг избы. Что ни говори, а она была хороша, хоть и состояла всего из двух покоев: прихожки и горницы. Тот, кто ее построил, явно знал свое дело. Еще будучи слабым он оценил скромное, но добротное убранство и порядок в доме. Слева от входной двери стояла маленькая аккуратная печь с трубой и заслонкой на чердаке. Передняя часть избы перед печью была отделена занавеской. Там располагалась куть, где женщины готовили пищу. В переднем углу сходились лавки, широкие и прикрепленные к стене. Там же стоял чисто выскобленный стол с резными ножками. Вдоль стен, кроме лавок, были приколочены полки с хозяйственной утварью. Полы, тщательно вымытые и выскобленные, устланы домоткаными половиками, а потолки украшала резьба, весьма искусная. Бабка как-то шепнула Беримиру, когда заметила, как внимательно он разглядывает узоры, что все это сделал их с дедом сын. Беримир прошел еще раз вокруг дома, оценил сосновый сруб, заметив, что кое-где бревна начали подгнивать. Поверх берестяного покрытия вдоль ската крыши были уложены соломенные снопы, прижатые жердями. Солому давно уже не мешало бы заменить. Пожалуй, он должен заняться этим, чтобы отплатить старикам за спасение. Но сперва ему следовало вернуться в Белсонск. Мороз пощипывал щеки. Ему не было дела до того, что зима подходила к концу. Здесь на севере, у него свои порядки и в последний месяц морозы, казалось, стали только крепче. Беримир остановился возле загона с оленями и протянул руку к одному. Животное шевельнуло ушами и, обнюхав пальцы, все же позволило к себе прикоснуться, хоть и с некоторой опаской. Тихо поскрипывая снегом, к нему подошла внучка рыбака. Поглаживая второго оленя и улыбаясь каким-то своим мыслям, она неожиданно предложила Беримиру сходить с ней за хворостом. — Думаю, тебе это не повредит, — заключила девчушка, весело улыбаясь. Беримир уже не раз замечал, что лик ее расцветал в этот момент. Нежная и очаровательная улыбка с детскими ямочками на щеках украшала девушку, как первая зелень из-под снега весной преображает равнину.Простенькая, но теплая отороченная мехом короткая накидка скрывала худобу, из-под нее виднелось темно-серое шерстяное платье, украшенное вышивкой по подолу. Голова покрыта расшитым платком, густые светлые волосы заплетены в тугую косу и перекинуты через плечё. Слушая ее веселый щебет, Беримир на время забыл о тревогах и позволил себе расслабиться. Девушка была беззаботна и весела, говорила о целебных травах, которые растут весной на поляне, о ручье, протекающем за холмом, о забавной белке, живущей на самом старом дереве, которую она кормит из рук. На морозе ее щеки разрумянились, а воротник от теплого дыхания покрылся изморозью. Словно сама Снежная Дева, помощница Зимника, сопровождает его, подумал Беримир. Она была так молода, не старше шестнадцати, что волкодлак невольно задумался, что же будет с ней, когда деда и бабки не станет. Они ведь уже стары, сколько лет протянут еще в таких условиях вдали от людей? — Что стряслось с твоими родителями, Миланья? — слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. На мгновенье Беримиру почудилось, что девушка не ответит. Она замерла в обнимку с хворостом, но потом обернулась к нему. — Матушка умерла, когда рожала меня, а батюшка поехал в деревню за лекарем ей — да сгинул в пурге. В ту ночь такая страшная метель поднялась. Дед говорит, что избе нашей чуть крышу не снесло, а сарай так и вовсе сдуло, — она резко замолчала, глядя ему в глаза с растерянностью, — Дед не любит вспоминать, вот мы и молчим. Мила будто оправдывалась и выглядела очень виноватой. Беримир не сразу понял, что она, возможно, винит себя в случившимся с родителями, но так и не нашел, что сказать. Несмотря на то, что тоже потерял мать еще младенцем. Так и молчали, не глядя друг на друга, пока за ближайшими кустами не раздался шорох. Белый мех почти полностью сливался со снегом, и заметить его было не просто, но жуткие нечеловеческие глаза горели желтым светом и словно вытягивали силы, наполняя душу леденящим страхом. Он выпрыгнул в тот же миг, когда их взгляды встретились и хищник понял, что замечен. Беримир успел в последнее мгновенье оттолкнуть оцепеневшую Миланью, прежде чем и ее тоже снесло мощным волчьим телом. Зубастая пасть сомкнулась на руке Беримира, порвав рукав тулупа и рубахи под ним, клыки впились в плоть. Боль была такой, что перед глазами все поплыло, но каким-то чудом он сумел упереться коленями зверю в живот, в попытке перекинуть его через себя, а свободной рукой вцепился в загривок и дернул, что есть силы. Ничего не произошло. Волк намертво сжал челюсти. Краем глаза Беримир еще успел заметить, как Мила тихонько переползает за поваленное дерево. Он понадеялся, что у нее недостанет глупости напомнить о себе, в попытке помочь ему. Иначе все может стать еще хуже. Кое-как собравшись с силами, Беримир сумел перекинуть волка на спину, оказавшись сверху, и дернуть закушенную руку из пасти. Послышался треск ткани снег оросило кровью, дразня звериный нюх. Волк заворчал, но пасть разжал только, когда Беримир сдавил ему горло, а в следующий миг извернулся и ухватился за ворот тулупа. Оказавшись вновь хозяином положения, он протащил противника лицом по снегу чуть больше сажени и отшвырнул в сторону. Силы были неравны, пока один из них оставался человеком. Помощи ждать было неоткуда, единственный выход для — перевернуться. Зверь кружил в отдалении, не спеша, играючи, но как только Беримир начнет раздеваться, он нападет. Возможно, стоило сделать это на ходу, потому что отвлечь волка не выйдет, а иначе одолеть его не получится. Беримир незаметно расстегнул застежку на тулупе, пока зверь нюхал воздух, и медленно снял один сапог. Тот не повернулся в его сторону, продолжая свою игру. Выжидать было нечего, да и слишком рискованно — волкодлаку могло все это надоесть. Поэтому Беримир уже чуть быстрее снял второй сапог. Волк остановился и оскалился, будто ухмыляясь. В желтых глазах плескалась насмешка. Взглянув в них, он подумал о том, что, скорее всего, придется душить перевертыша голыми руками. Время неумолимо утекало сквозь пальцы. Он не мог с точностью сказать, сколько уже длилась их игра. Сейчас Беримиру казалось, что прошла уже вечность. Будто жизнь проносилась мимо него со скоростью бешеной собаки, а он стоял на месте и не мог осмыслить происходящего. Не мог ни влиться в этот безумный поток, ни притормозить его. Но осознание того, что в конце этой гонки его неминуемо ждет смерть, нависло над Беримиром словно мрачная туча. Стрела прилетела справа и попала в открытый волчий бок, войдя почти наполовину. Зверь взвыл и кинулся на Беримира с такой яростью, будто это он выпустил ее. Быстро стянув через голову рубаху, он увернулся от острых клыков и поспешил расправиться со штанами, но споткнулся и упал. Это в итоге и спасло ему жизнь. Сзади послышались крики и ругань, а прямо над ухом просвистела еще одна стрела. Опустившись на колени в холодный снег, человек закрыл глаза и воззвал к своему внутреннему волку. Только не подведи, подумал он, начиная переворачиваться и ощущая знакомую боль в костях. Кожу обожгло огнем, время застыло. Он слышал тяжелое дыхание врага, приближающегося к нему, чуял запахи на несколько верст вокруг. Заячьи тропы у окраины небольшой рощи, сразу за поляной; зимующие мыши глубоко под снегом, в мерзлой земле; притихшая в страхе белая северная лиса под кустом толокнянки, явно напуганная шумом битвы. Открыв глаза, он уже не был человеком. Волкодлак поймал противника в прыжке, вцепившись клыками в шею, и они вместе упали в снег, и затихли. Когда рыбак осмелился подойти ближе, оба перевертыша уже были людьми. Чужак лежал с разорванным горлом. Горячая кровь все еще выплескивалась толчками из раны, от нее шел легкий пар. Из бока торчала стрела. Беримир сидел возле него, задумчиво глядя на символ на груди волкодлака. Всего мгновенье, одно единственное мгновенье решило его судьбу. Удачный бросок для него, и смертельный для противника. А ведь все могло быть совершенно иначе. Они могли бы поменяться местами, и сейчас его побежденный враг уже вырывал глотку у старика, а расправившись с ним, нагнал бы до смерти напуганную девчушку и с наслаждением вырвал все внутренности из ее тщедушного тельца. Вид ее перекошенного в предсмертном крике лица с забрызганными кровью щеками, отрезвил Беримира. Он еще раз, но уже более осмысленно, осмотрел символ на груди мертвого перевертыша. То, вне всяких сомнений, был Рубежник, представляющий из себя спираль из четырех загнутых под углом линий. Он имеет особую силу, которая, по словам жрецов, призвана налаживать связь человека с Рубежом — границей между мирами. В быту он изображался лишь на кумирнях, капищах и храмах, но там он символизировал границу между мирской жизнью и духовной. Беримир устремил хмурый взгляд на остывающее тело. Мужчина был средних лет, крепко сложен и гладко выбрит. Заметив подошедшего старика, он отстранился от тела и осмотрел свою пострадавшую руку. Боль только сейчас напомнила ему о ране. Умила, переминавшаяся с ноги на ногу за спиной у деда, вышла вперед и протянула ему плащ, отведя взгляд. — Да, парень, эдак на тебя одежды не напасешься, — весело крякнул рыбак и Беримир осознал, что он все еще нагой.