can you feel my heart?

      Перед тем, как получить по голове рюкзаком, он успевает заметить, что на нём изображён какой-то стрёмный анимешный чудик. На долю секунды улица и дома вокруг начинают крутиться, а затем всё вновь обретает привычное очертание. Держась руками за голову, он фокусирует взгляд на перепуганной рыжей девушке, которая и прижимает к себе злосчастный рюкзак. Всего какую-то секунду — и ему представляется, как он разрывает её на части и засовывает в чёртов рюкзак. А затем на место этого желания приходит чувство вины. Он разве не собрался стать героем?       — Твою мать! У тебя там что, кирпичи?       — Вино. Было.       То-то он слышал хруст. Светлая ткань рюкзака начинает окрашиваться в красный, а девушка садится на корточки и открывает его.       — Ни одной, — разочарованно качает головой она и поднимает глаза.       — Между прочим, я спас тебя. Разве не полагается за это как минимум благодарность?       — У меня теперь из-за этого ещё больше проблем будет, — говорит она и косится на валяющегося без сознания мужчину. Это что там, его глаз валяется?..       — Я ещё учусь делать всё... правильно. И рюкзаком бить было не обязательно.       Рыжая вываливает из него всё содержимое в близстоящую мусорку и надевает многострадальный аксессуар на плечи.       — Я пересмотрела «Парк Юрского периода». А ещё новости видела. Ты — психопат-убийца.       — Это раньше.       — А я раньше балетом занималась. Как видишь, не на Бродвее сейчас, — девушка обводит руками живописные стены в граффити и кучи мусора в подворотне.       «Должен ли я убедиться, что она доберётся домой? Что бы сделал, к примеру, Человек-паук? Что она вообще забыла в Бруклине в три часа ночи?».       Пока он размышляет, рыжая уже успевает дойти до поворота. Где-то сзади слышатся не очень-то трезвые голоса.       — Ёб твою мать! — вопит она, когда он хватает её за талию и взмывает вверх на красной паутине.

***

      Он узнал, что её зовут Тереза. Тереза из Норвегии. Ей двадцать пять и она работает в отеле на Таймс-Сквер. Встаёт в пять утра, чтобы успеть собраться и к девяти приехать на работу. Возвращается после двенадцати ночи и отдыхает всего один день в неделю. А ещё он узнал, что у неё большие проблемы с бывшим приятелем, который затесался в местную банду придурков, называющих себя «Бандой Апокалипсиса»*. Идиоты, обвешанные цепями и пирсингом, с разноцветными ирокезами в обтягивающих кожаных штанах. Громыхают цепями ночью под её окнами, закидывают на балкон третьего этажа стеклянные бутылки с мочой, а раз в неделю, стандартно, — преследуют по вечерам и угрожают.       Через неделю после их специфичного знакомства, он снова приходит к ней.       — Я вот знаешь, что думаю? Сдался мне этот Нью-Йорк. Вернусь домой, в Флеккефьорд. Там мало людей, тихо и спокойно. А эти придурки точно за мной не поедут.       Тереза сидит на полу по-турецки, привалившись спиной к дивану, и поднимает вверх бокал с вином. В дешёвой квартире-студии темно — свет исходит только от неоновой вывески с дома напротив. В красно-синем свете мелькает на потолке фигура Карнажа.       — Воняет.       — Это с улицы. Они, знаешь ли, стали оригинальнее. Бутылки не только с мочой кидают. У соседа сверху я беру иногда шланг и смываю всё к чёртовой матери.       Из окна слышатся пьяные крики и звук бьющихся бутылок. Кто-то из соседних домов начинает орать. Тереза медленно отпивает глоток вина, смакует и шумно сглатывает. Карнаж поворачивает голову в сторону криков, тоже медленно. Точно в открытое окно влетает грязная бутылка, но симбиот успевает её поймать.       — Я ненадолго.       Рыжая смотрит, как он выпрыгивает в окно и на секунду крики прекращаются, чтобы вновь разразиться, но уже от страха. Затуманенным алкоголем взглядом Тереза смотрит на колышущиеся от ветра занавески и, неловко покачиваясь, встаёт с пола. Её немного кренит в сторону, но под конец пути девушка выравнивается и, держа в руке бокал с остатками вина как Олимпийский огонь, выходит на балкон. Карнаж сидит к ней спиной на перилах и смотрит вниз.       — Они что... совсем мёртвые? — заплетающимся языком говорит Тереза, смотря на тела пятерых мужчин.       — Что ты, нет, конечно. Немного. Ходить вряд ли будут.       Из сломанных рук и ног на грязную улицу стекает кровь, а в свете мигающего фонаря видно, что тела лежат в форме большого сердца. Ноги у одного мужчины выгнуты в другую сторону, чтобы вышел нижний угол.       — Может быть я с ума сошла, но это... чертовски мило.       — Надо запомнить: девушки любят валентинки.       — Это признание?       Ответа Тереза не дожидается и выливает остатки вина на полу-мёртвых мужчин. Карнажа на балконе уже нет.

***

      — Ты бы хоть в окно постучался.       — Ты покраснела?       — Это от горячей воды, идиот.       Рыжая спешно проходит по комнате, плотнее закрываясь полотенцем, и прячется за большой дверью шкафа.       — В Страну Чудес собралась?       — Она в кроличьей норе, вообще-то. В шкафу — Нарния.       — А, ну да... — задумчиво говорит Карнаж и отводит взгляд в сторону. «Может, не смущать её?». Но через пару секунд всё равно поворачивает голову назад и смотрит на Терезу. Из-за двери всё равно, как бы она не старалась, виднеется часть её спины. Кожа бледная, местами в синяках. Когда рыжая надевает шорты, Карнаж делает шаг вперёд и замечает на спине большого синего кита. Синего, не в смысле цвета, а в смысле породы. Он поднимается вверх, его нос почти упирается в шейный позвонок, а конец хвоста скрывается под резинкой шорт. На него накатывает какое-то странное чувство: безумно хочется увидеть край китового хвоста. Когда в последний раз он был с женщиной? Точно, ещё до того, как его «переклинило» и он захотел творить добро. Надо сдерживаться, чтобы её не убить. Женщины ведь такие хрупкие.       Кит скрывается за безразмерной футболкой, по-видимому мужской, и девушка поворачивается к нему. Карнаж смотрит на голые женские ноги, а Тереза пытается опустить шорты и футболку как можно ниже. Стопы у неё некрасивые, пальцы — короткие и как-то странно сходятся под углом, как будто...       — Я же говорила, что занималась балетом, — Тереза хочет ещё что-то сказать, но срывается с места и бежит, еле заметно прихрамывая, к двери. Дверной звонок.       Карнаж остаётся в комнате, чтобы не пугать посетителя. Он слышит, что принесли какую-то посылку. Рыжая слишком долго с этим возится. Он выходит тихо, ни посыльный, ни девушка его не замечают. Симбиот видит, как Тереза теребит ручку и неловко тыкает ей в лист, чтобы расписаться.       — Девушка, вам надо только подпись поставить. Давайте быстрее.       Что-то здесь не так.       — Дорогая, всё в порядке? — Карнаж подаёт голос и две пары глаз удивлённо таращатся на него. Он широко улыбается посыльному, выставляя напоказ набор острых клыков и длинный язык. Тот, перекрестившись, выхватывает планшет из рук Терезы и, теряя незавязанный ботинок, скрывается в глубине коридора.       Тереза кидает почтовый пакет на диван и подходит к окну. Карнаж снова висит на потолке.       — Синдром Герстмана. Я не могу писать и различать пальцы рук. Для меня вообще нет понятия «пальцы». А балет я бросила пять лет назад. С друзьями попали в аварию. Ни танцевать, ни писать я больше не умею.       — Я должен тебя как-то успокоить? Что бы сделал герой? — задумчиво спрашивает симбиот, приложив длинный коготь к подбородку.       Тереза пожимает плечами и улыбается.       — Да чёрт его знает.

***

      Проходит две недели, когда Карнаж приходит к ней вновь.       — А я тебя в новостях видела, — говорит рыжая, стоя к нему спиной и продолжая что-то готовить на угловой кухне. — Спас репотёршу, надрал задницу плохому парню... У вас разве не должны были шуры-муры закрутиться?       — С плохим парнем?       — С мисс «Алиса Глисон в прямом эфире с полёта на экс-преступнике».       «Что это? Ревность? Недовольство... чем?». Тереза разворачивается и нервно постукивает деревянной ложкой, запачканной в пасте, по ладони. На ней короткие шорты и топ в обтяжку. Рыжие волосы завязаны в очень неаккуратный пучок.       — Я спас тебя, спас её. А что взамен? Героев что, обстреливают из ружий за помощь?       — Ты можешь делать хорошие поступки, но люди не смогут простить тебя за всё то, что ты натворил.       — Не понимаю. Какой тогда смысл в хороших делах?       Тереза разворачивается и мешает в сковороде пасту. Затем выключает газ, достаёт две тарелки и выкладывает туда макароны, а сверху льёт соус.       — Закрепим наш хэппи-энд ужином?       Держа тарелку в руках, он идёт за ней к дивану, но садится на пол.       — Может, ты хоть скажешь мне, как тебя зовут?       — Карнаж.       — Это я знаю. Я не это имела ввиду.       — Клетус... Клетус Кэссиди.       Он так давно не слышал своего настоящего имени, что после исповеди с Алисой хочет называть его снова и снова. Симбиот освобождает его лицо и мужчина берёт вилку. Он может есть как человек.       Тереза смотрит на рыжую, лохматую шевелюру, на красивые черты лица и ярко-зелёные глаза. Кто бы мог подумать... тоже рыжий.       — Это было вкусно. Надо сказать что-то ещё?       Девушка неопределённо пожимает плечами и ставит свою тарелку в сторону, всё ещё не сводя взгляда с мужчины.       — Смотри не влюбись в меня, малышка.       — Я тебя умоляю, — фыркает Тереза и сползает с дивана на пол. — А в конце должен быть хэппи-энд. С поцелуем.       — И что? Мы теперь страстно поцелуемся под песню Элтона Джона?       — К чёрту геев. Я бы предпочла Skillet.       То, что чувствует симбиот, чувствует и носитель. Кэссиди гладит мягкое, женское тело, ощущает гладкость кожи и отсутствие нижнего белья. Тереза хорошо целуется и ей наплевать на внешность симбиота. Секс — по обоюдному согласию. В темноте маленькой квартирки в Бруклине Тереза не может понять, с кем спит — с Карнажем или Клетусом. Все влюбляются в настоящих героев. Железного Человека, Капитана Америка, Тора... а она вот влюбилась в экс-преступника, причём одного из самых опасных и сумасшедших. Пока она нагишом лежит на полу и переводит дыхание, то не перестаёт смотреть на сидящего на потолке Карнажа. Так они сидят всю ночь — смотрят друг на друга.       — Мне тут дали понять, что герой всегда должен быть один, потому что может подвергать своих близких опасности.       — Героев, у которых есть семьи, намного больше, чем героев-одиночек. Да и к тому же — посмотри на меня! Больная, вечно хромающая бывшая балерина, которая снимает тухлую квартирку и работает в отеле. Вот радость-то для злодеев.       — Может, тогда заведём собаку?       — У меня аллергия.       — Тогда рыбок.       Карнаж обхватывает её талию красной паутиной и поднимает наверх. Желание убивать уже почти пропало. Тереза упирается одной рукой в потолок, а голыми ногами обхватывает его талию. Тело симбиота тёплое и гладкое. Свободной рукой она проводит по длинным клыкам, широким скулам и большой челюсти. Клетус освобождает лицо и рука Терезы оказывается на его щеке.       — Да, рыбки — как раз то, что надо.